О любви и прочих неприятностях

Когда он спустился, по пути судорожно пытаясь застегнуть манжеты помятой рубашки, Тиллих уже нагло рассиживался на его диване и гладил его кошку. Яростный азарт, охвативший Эриха ранее, сменился ревностью — столь же странной, сколь и жгучей. Захотелось схватить писаку за шиворот и вышвырнуть не просто из дома, а сразу из города. — Довезете меня? — спросил Тиллих, едва Эрих успел открыть рот, чтобы указать ему на дверь, и аккуратно переложил мурчащую Рысь с тощих колен на диван. — Вы так долго собирались, что солнце вышло. А я не успел утром воспользоваться кремом. — Боитесь загореть? — усмехнулся Эрих. — Боюсь умереть от рака. Он легко, прямо-таки аристократично повел бровью и ядовито улыбнулся, когда на лицо Эриха легла тень стыда. Тиллих тем временем накинул толстовку с капюшоном и быстро застегнул рубашку до самого ворота. И если вчера Эрих думал, что ему просто нравится запихивать себя в футляры, то теперь начинал понимать причину такого стиля. Как же много издержек у его заболевания… — На дело, комиссар? — подначивающе усмехнулся Тиллих и сбежал по ступеням. Эрих напоследок погладил Рысь между ушей, запер дверь и спешно сел в машину. В этот раз Тиллиху приглашения не понадобилось. Он, стараясь быстрее скрыться от и впрямь ярчайшего солнца, уселся на переднее пассажирское с такой непринужденной легкостью, будто был знаком с Эрихом годами. — Я высажу вас у кафе, — сказал тот и тихо шикнул, когда едва поднятый бак снова грохнулся на дорожку. — Больница в центре, на дальнюю улицу я не поеду. — Больница? — заулыбался Тиллих, и Эрих больно прикусил язык. — Значит, вы выбрали второй вариант. Знаете, вообще-то у меня есть еще догадка. — Оставьте ее для своей новой книжки. — Вам совсем не интересно? — Он обиженно нахохлился. — Я же так помог! — Я бы и сам додумался. Вы просто… ускорили процесс. Совсем чуть-чуть. Эрих коротко прочистил горло и посильнее вдавил педаль газа. Мимо пронеслись последние дома его ветхого района. Еще немного, и покажется больница. Кафе для Тиллиха расположилось напротив. — Я думаю, что второй из родителей может иметь доступ к стройматериалам, — сказал тот, когда тишина ему надоела. — Или хотя бы разбираться в плотничестве. Может, и то, и другое. — Вторых в городе много. — Правда? Старик из магазина не назвал ни одного. Он весело улыбнулся и вернулся к разглядыванию дороги. Эрих помялся. Стоило брякнуть хотя бы банальное «спасибо», но язык не поворачивался. Едва не вписавшись в пожарный гидрант, он припарковался у обочины. Тиллих выскочил быстрее, чем затих мотор, но Эриху уже не было дела. В прохладной приемной поликлиники было пусто. Только медсестра за стойкой лениво раскладывала пасьянс на стареньком компьютере. — Здравствуй, — махнул ей Эрих, пытаясь натянуть дружелюбную улыбку. С ним нет Паульзена, а значит придется совмещать обе роли разом. Медсестра, Ирма, когда-то присматривавшая за его отцом, встретила его ледяным взглядом и показательно громко начала щелкать мышкой. Эрих некоторое время стоял истуканом. Где-то пикали аппараты. — Мне нужно… — едва начал он, как Ирма до боли в ушах противным голосом оборвала: — Ордер. — Для этого не нужен ордер. Эрих прекратил улыбаться. Ирма, молча посверлив в его лбу дыру, выбрала иное слово: — Документы. — Серьезно? — Эрих всплеснул руками. — Я живу здесь десять лет, Ирма, ты прекрасно знаешь, что я полицейский. — Документы, — повторила она. — Моя медицинская карта буквально у тебя на столе, на обложке написано место работы! — взвился Эрих. — Я полгода назад занимался делом об угоне твоей машины! Взгляд, направленный ему аккурат промеж глаз, остался тем же. Эрих тяжело, с присвистом, вздохнул и отрывистыми движениями стал искать по карманам удостоверение. — Вот! — Он с чувством шлепнул его на стол. — Комиссар Конти, криминальный отдел. Довольна? Ирма подкатила стул ближе и придирчиво прочла каждую строку. У Эриха уже болели челюсти от того, с какой силой он их сжимал. Каждая секунда считалась им за пять. — Причина? — цокнув, продолжила Ирма. Эрих процедил вдох сквозь зубы и попробовал снова: — Мне нужно… В этот раз его прервал дверной хлопок. С губ сорвалось ругательство. К стойке, лучезарно улыбаясь, направлялся чертов Тиллих. — Доброе утро! — воскликнул он, привалился локтями к перекладине и, переглянувшись с Ирмой, как бы между ними прошептал: — Простите, думаю, уже не очень доброе — герр Конти как Мидас наоборот: превращает в дерьмо все, к чему притрагивается. О, еще раз простите. Слишком грубые слова для ушей столь очаровательной фрау. С вашего позволения… — Он обменялся с ней смешками и выставил вперед стаканчик с упакованным в небольшой контейнер куском пирога. — Я взял карамельный латте и черничный, не знаю, угодил ли… — Вполне, — заулыбалась Ирма, и это, кажется, был первый раз, когда Эрих ее такой видел. Тиллих с довольным видом приложил пятерню к груди. — Рад слышать. Но еще больше рад видеть улыбку на вашем прекрасном лице. Он мелодично рассмеялся, свойски пихнул оторопевшего Эриха кулаком в плечо и, снова привалившись к стойке, таинственно начал: — Вообще-то, мы здесь по делу. Нам с герром Конти хотелось бы видеть личные дела персонала, если такое возможно. Он стянул очки на макушку, уложил щеку на ладонь и состроил такой выразительный взгляд, что у Ирмы не было и шанса отказать. Она вся зарделась, приосанилась, как мартовская кошка, и не могла перестать улыбаться, хотя минуту назад была готова свернуть Эриху шею собственными руками. — Конечно. — Она коротко тронула Тиллиха за запястье, и тот не преминул перехватить ее пальцы в галантном жесте. — Дальше по коридору будет поворот, там дверь, вы сразу поймете. Сегодня здесь почти никого нет, думаю, проблем не возникнет. — Вы очень добры. Спасибо. — Он опустил голос до приторного полушепота, чуть ли не театрально склонил голову и, кажется, подмигнул. — И приятного аппетита. Ирма захихикала — прямо как школьница — и еще с несколько мгновений глядела Тиллиху вслед. Шагающий следом Эрих не смог сдержать негодования. — Он даже не полицейский! — зашипел он стенам и с чувством сжал кулаки. Срочно хотелось кого-нибудь стукнуть. — Говорите об этом потише, — посоветовал Тиллих, идя спиной вперед. — Все же ваша вина в том, что вы втянули гражданского. — Что?! — А как же? Вы привезли меня сюда, позволили вмешаться в ход расследования и показали отчет криминалиста. — Он осклабился, поймав его совсем уж шокированный взгляд, остановился и ловким движением вынул из кармана сотовый. — Вот тут. Ваш телефон волшебным образом оказался под моей задницей в машине. А еще он не был запаролен. Я много чего прочел, пока выпрашивал у официантки меню Ирмы. — А как?.. — Я был здесь в первые дни, ставил уколы от клещей. Мы мило пообщались, — отмахнулся Тиллих от очевидного вопроса, сочтя его, вероятно, слишком скучным. — А кто такой Винсент, которому вы настрочили аж десять писем? И ни одно не отправили! Знаете, это выглядит нездоро́во. — Вы прочли и это? Эрих почувствовал, как холодеет нутро. В висках заухало. Телефон, зажатый меж его пальцами и Тиллиха, натужно заскрипел. Плевать на остальное, в самом деле, но это… — Не успел, к сожалению. — Тиллих скуксился и продолжил шаг. — Там что-то интересное? — Это вас не касается. — Как и расследование. — Он пожал плечами и, найдя нужную дверь, нагло перекрыл Эриху ход. — Но вот я тут, а вы даже не говорите мне проваливать. И нет, это не сработает. Я помогу, хотите ли вы того или нет. — Вы не помогаете. — Вы здесь, потому что я подсказал. — Я бы и сам додумался. — Ключевое — «бы». Он снова широко улыбнулся, и глаза его сверкнули кошачьим азартом — так же глядела Рысь, когда кидалась Эриху на ноги, чтобы втянуть в игру. Эмоция была сильная и яркая — такая, что читалась мгновенное. Эрих отступил на шаг. Как много он успел упустить за стеклами бездушных очков? Это немного выбило его из колеи — этот глупый философский вопрос о том, как часто Тиллих позволял подглядеть свои чувства. Эрих не стал пытаться искать ответ. Только качнул головой, чтобы выбить мысль, и заявил: — Я застрелю вас. Скажу, что напали, выдам за самооборону. — Не получится. У меня буквально весь «Твиттер» о том, что я против насилия в любом его виде. Заподозрят неладное. Ну, нормальные полицейские. Вы-то уж точно поверили бы в такие сказочки. Тиллих забавно скосил вниз уголок рта, локтем поддел ручку и нырнул в комнату. Эрих снова зашипел и шагнул следом. Небольшое помещение, размером, может, со среднестатистическую ванную, сплошь было заставлено забитыми стеллажами с одной лишь прорехой для металлического стола. В воздухе, перечерченном выглядывающими из-за жалюзи лучами, витали бензиновые разводы пыли. Противно тикали старые часы над дверью. — Я думал, будет хуже, — хмыкнул Тиллих, занимая единственный стул. — Хотя после вашего дома все покажется Версалем. — У нас тут соревнования в искрометности? Эрих закатил глаза и принялся искать среди архивных карт и давно потерявших ценность документов дела персонала. Что-что, а лавировать среди тонн бумаг он научился, когда склад от Германа перешел к нему. — Отыгрываюсь за допрос, — без обиняков сказал Тиллих и, болезненно сощурившись, стал крутить регулятор на жалюзи. — Злопамятность до добра не доводит. — Так говорят только те, кто привык терпеть. Или те, кто хочет гадить безнаказанно. Да и слово это… «злопамятность». — Тиллих состроил рожицу. — Какую негативную коннотацию придали банальному нежеланию получать плевки в лицо. В конце концов, эта «злопамятность» присуща и животным. Если прыснуть кошке пульверизатором в морду за что-то, то она с меньшей вероятностью попытается снова это сделать. Так и с людьми. Вы оставили о себе приятное впечатление в первую нашу встречу — что удивительно, будем честны, — но после допроса вы раздражаете меня даже тем, что дышите. — Какое счастье, что в этом мы схожи. Эрих подчеркнуто широко улыбнулся, плюхая на стол толстую кипу папок. Тиллих ответил тем же, повесил толстовку на спинку и взялся за первую папку. И с каждой перевернутой страницей действо это нравилось Эриху все меньше. Он не должен был допускать гражданского даже к теориям, а в итоге… Хотя… был ли у него выбор? Тиллих впился в него клещом. Так он, по крайней мере, себя успокаивал. — Для начала отсортируем тех, у кого есть дети подросткового возраста, — сказал Эрих и уселся на низенький подоконник. — Потом по доступу к препаратам; анестезиологи, хирурги и медсестры на подхвате в одну сторону, остальные — в другую. И он взялся читать, краем глаза наблюдая за тем, как странно то делает Тиллих; он подносил папки совсем близко к лицу и чуть щурился, будто был близорук настолько, что иначе видел одни пятна. Хотелось спросить, но Эрих счел это бестактным. Их общение и без того казалось ему странным. Может, от перепадов, может, потому что Эрих просто отвык знакомиться заново. — В сериалах это обычно проматывали под веселую музыку, — пожаловался Тиллих минут через десять, потирая глаза. Эрих усмехнулся. — Еще не поздно уйти. Тиллих фыркнул и в телефонных заметках набрал что-то из папки. Он делал так уже четырежды, и Эрих все хотел подглядеть, но не успевал за порхающими пальцами. — Ничего незаконного, комиссар, — ухмыльнулся Тиллих, поймав его удивленный взгляд. — Я записываю интересные имена. Привычка. — Зачем? — Чтобы давать их персонажам, очевидно. В одной из книг, к примеру, я назвал главного героя как бобслеиста, имя которого мельком услышал по телевизору с год до этого. — Тиллих как-то печально улыбнулся и опустил взгляд в папку. — Когда много пишешь, с именами случаются затыки. Сложно не повториться или найти имя, от которого не хочется тошнить. Эрих прыснул со смеху. Ладно, у творческих людей свои причуды, но… В чем-то Паульзен был прав, когда давал характеристику писателям. — О, вы не понимаете. — Тиллих убрал папку в сторону бесполезных и откинулся на спинку стула. — Мне с этими героями чуть ли год жить, а если там будет какой-нибудь… Карл. — Он скривился. — У меня натурально отсохнуть пальцы, когда я стану его печатать. — И много у вас таких тошнотворных имен? — Со вчерашнего дня стало на одно больше. Он язвительно улыбнулся и, дождавшись того же в ответ, потянулся к новой папке. Больше они не разговаривали, и Эрих почти убедил себя, что все в порядке, что он ничего не нарушает и что с ним действительно Паульзен, а не какой-то противный писака. И все же Паульзен не подносил бумаг к самому носу, Паульзен не пыхтел, отбрасывая ненужные папки, Паульзен не передразнивал втихаря Эриха, когда тот принимался массировать подбородок костяшкой указательного пальца. Как бы ни старался Эрих налепить на реальность удобоваримую картинку, Тиллих прорывался через нее с боем. И было в этом… что-то. Что-то странное, далекое, поселившееся не просто на подкорке, а под ней. Эрих был уверен, что ему станет неуютно, что он будет злиться, но в самом деле чувствовал слабый отголосок того, о чем успел позабыть. На те долгие минуты, что он оказался заперт с Тиллихом в этой коморке, Эрих вернулся во времена, когда с ним работал Герман. И объяснений этому чувству он найти не мог. А потому предпочел считать, что лишь выдумал его. Когда папки были почти отсортированы, Тиллих вдруг уложил одну мимо стопок. Эрих как раз поднимался, чтобы убрать ненужную обратно на стеллаж, и успел заметить, как из прочих документов в ней чуть не вывалилась отксерокопированная записка. Следующие секунды походили на черно-белые и беззвучные фильмы с Чарли Чаплином. Эрих в удивлении повернулся столь резко, что покачнулся в сторону Тиллиха, и это, без сомнений, было воспринято актом агрессии. Писака пришпилил записку ладонью и вскочил, браво прикрывая ее спиной. Эрих попытался схватить его за запястье, но бы оттеснен плечом. Два недовольных взгляда. Немая пауза. Смешная надпись на черном фоне. — Давайте так, — начал Тиллих, и фильм обрел краски и звук, — я покажу, что нашел, а вы скажете мне волшебное слово. Идет? Он мягко, как идиоту, улыбнулся и чуть приподнял руку над папкой. Эрих повел бровью. Вообще-то, у него было кое-что покруче волшебного слова — волшебный предмет. Чуть продолговатый, начищенный и в полной боевой готовности. И в прошлый раз Тиллиху встреча с ним не понравилась. — Хватит, — отрезал Эрих и моргнул, чтобы прогнать из головы заманчивую картинку: черное дуло промеж белесых бровей. — Мы здесь расследуем убийство, а не в игры играем. — Во-первых, мне нравится, как вы это говорите: мы расследуем. — Тиллих откровенно издевательски улыбнулся. — Во-вторых, это хорошая игра! Его взгляд опять сделался похожим на взгляд Рыси перед прыжком на ноги. И Эрих почти повелся, почти позволил ему утянуть себя в долгую беготню по лестнице. Он даже открыл рот, чтобы парировать очередной бесполезной колкостью, но быстро перегруппировался. — Что вы нашли? — с нажимом спросил он, чувствуя, как начинают дрожать под кожей желваки. — Вы скажете волшебное слово? Если продолжать банальные сравнения Тиллиха с котами, то сейчас ему полагалось стать Чеширским — с этой чертовой улыбкой и издевательским тоном. Эрих решил, что только за это впредь будет искать любую возможность, чтобы хотя бы с сутки продержать придурка в обезьяннике с прочим сбродом. Даст бог, он доконает и их, а такие люди церемониться не станут. — Герр Тиллих, я могу арестовать вас за препятствование расследованию, — с характерным лязганьем предупредил Эрих. Тиллих закатил глаза. — А я могу доложить на вас за превышение полномочий. Но зачем все усложнять? Он пожал плечами и уселся на край стола так, чтобы задницей прижать половину листа. Может, он сделал то не нарочно, но Эрих счел это новой хитростью — в случае, если ему захочется забрать бумагу силой, это будет расценено как домогательство. Как же он ненавидел двадцать первый век… — Что вы нашли? — через силу переспросил Эрих. — Волшебное слово? — Да скажу я это ваше блядское «спасибо»! — От злости он аж притопнул и призывно протянул руку. — А теперь показывайте хренову папку. — Дело не в папке, комиссар. Женщина из нее бездетна. — Тиллих цокнул языком с таким видом, будто считал Эриха неразумным ребенком. — Дело в записке. Прочтите. Он прыжком поднялся на ноги и сунул Эриху лист. А после аккуратно переместился за спину и из-за плеча стал перечитывать написанное вместе с ним. Дыхание его, размеренное и немного прохладное, неприятно щекотало Эриху кожу под ухом. На инстинктивном уровне хотелось отстраниться. И не только из-за этого. Эрих не любил, когда мужчины становились к нему слишком близко — он медленно, но верно начинал терять самообладание, а к сегодняшнему дню оно осталось единственным, в чем он был на сто процентов уверен. Пришлось несколько раз усиленно моргнуть, чтобы сосредоточиться на тексте. Особого интереса вне контекста он не представлял: обычная служебная записка о неожиданно утраченных (ловкая формулировка, подумалось Эриху) препаратах, среди которых имелся и пропанидид, упоминание о котором легко терялось в общем списке пустяковых веществ. — И все? — спросил Эрих, убирая лист на место. — Вы отложили эту папку. Как ненужную. Тиллих вынырнул из-за его плеча и, кажется, хотел начать язвить, но вдруг переключился на иную тактику. Лицо его стало неожиданно мягким, а саркастическая ухмылка превратилась в… сочувствующую. Эрих поморщился. Этот Тиллих бесил его даже больше предыдущего. — Вы не заметили, да? — Он улыбнулся. — Я перепроверял каждую после вас. Потому что счел логичным, что пропажа препаратов была зафиксирована. Кем — оставалось узнать. А вы… ну… как станок на фабрике — настроены лишь на одну задачу. Вероятно, это старость, сказал бы я, не будь вам… тридцать пять? Нет, все же ошибся. Язвительный Тиллих тоже был на месте. И Эрих предпочел бы, чтобы так оно и оставалось впредь — он считал, что вскоре выработает стратегию и сможет наконец противостоять ему в полной мере. — Волшебное слово, герр Конти, — напомнил Тиллих. Эрих с несколько секунд мялся, прежде чем все же буркнуть: — Спасибо. — Пожалуйста. — Тиллих широко улыбнулся. — Я всегда рад помочь правосудию. А теперь… Вот эта женщина с месяц назад написала объяснительную. — Он метнулся к столу, подал ему новую папку и снова ушел за спину. — Ее сын пришел к ней на работу и зашел туда, куда заходить не следовало. Посмотрите на дату. Эрих быстро пробежался взглядом по строчкам. Марго Хаммер, медсестра в отделе хирургии с большим опытом работы при операционных, не замужем, воспитывает семнадцатилетнего подростка. Далее адрес, контактный телефон и прочее. На второй странице Эрих обнаружил новую ксерокопию того же образца, что и предыдущая. Текст, однако, показался ему куда занимательнее. Тиллих весьма четко передал содержимое — Хайни Хаммер и впрямь зашел туда, куда заходить не следовало вовсе: медсестра, имя которой не уточнялось, зашла в помещение с препаратами и застукала там подростка. Никаких уточнений объяснительная не содержала, однако Эрих ярко представил, как этот Хайни ходит от полки к полке и с неподдельным интересом ищет то, что в теории помогло бы ему сказочно разбогатеть. И лучше бы он придумал продавать барбитураты и сильные обезболивающие по подворотням. Марго настаивала, что мальчик забрел в комнату случайно и остался по причине глубокой заинтересованности в медицине, что он ничего не трогал и виновен лишь в том, что не спросил разрешения у нее или иных работников. Ответственность готова понести она сама. Роспись и печать. Судя по тому, что никаких более бумаг Эрих не обнаружил, увольнением это не аукнулось. Да и глупо было бы, право слово. В маленьких городах не принято разбрасываться столь ценными кадрами. В последнюю очередь он поглядел туда, куда указал Тиллих. На дату. И вот тут ему наконец стало понятно, в чем была ценность предыдущей бумажки. — Разница в три недели, — пробурчал Эрих под нос, и новый поток воздуха под ухом оказался в два раза сильнее всех предыдущих. — Всего в три недели. — Тиллих расплылся в победной улыбке и снова присел на край стола. — Тут вашу несообразительность я готов простить. Ваш коллектив, судя по вашим же словам, далек от дружелюбного так же, как далеки русские от демократии. И все же… Эти женщины работали вместе тридцать лет. Они пришли практически одновременно, вот, поглядите на дату. — Он подал ему ту, вторую, папку и неопределенно указал на титульный лист. — Более того — они живут по соседству. Готов спорить, что и интересы у них одни, что по выходным они празднуют окончание тяжелой недели парой бокалов «Шардоне» и разговорами. Шейла рассказывает о своих секретных и крайне полезных садоводческих приемах, а Марго о том, как там поживает ее сын и как трудно с ним теперь, когда наступила пора подросткового бунта. Шейла видела его совсем ребенком, Шейла слышала про его первый шаг и первое слово. Шейла знала, что он неплохой парень. Шейла не хотела навлекать неприятности на подругу. Так скажите мне, комиссар Конти, что это значит? — Она написала о пропаже препаратов с опозданием, чтобы о сыне Марго Хаммер успели забыть. Эрих почувствовал, что улыбается — так, немного, может, лишь приподнимает уголки губ, но… Это была приятная улыбка. Удивительно приятная. Такая, что никакой другой человек бы не смог понять ее. Да и Эрих не всегда понимал. По ощущениям это напоминало выигрыш в лотерею — не очень крупный, но тем не менее греющий душу. Короткий миг он радовался. А потом вспомнил, в какой именно игре была одержана эта маленькая победа. И с чьей помощью. И все же говорил Тиллих складно. Даже… интересно. Эрих пусть и нехотя, но был готов признать, что писатель из него вполне ничего. Первым делом ему захотелось сорваться к этой Шейле и вытрясти из нее, что произошло на самом деле, но это была деструктивная идея, продиктованная не рациональностью, а злостью. Шейла бы тут же уведомила Марго о том, что ее сына ищут. А там… как мог среагировать неустоявшийся в психике подросток? Повезет, если вздернется сам, а не попытается взять заложников из попавшегося под руку ребенка. — Вы учитесь! — Тиллих легонько хлопнул его по игре мыском кроссовка и чуть поерзал, как бы от нетерпения. — Здесь указана школа, в которую он ходит. Как думаете, кто-то из учителей сможет сказать, с кем он спутался? И я ставлю десятку на то, что один из родителей второго… — Да-да, вы говорили. Эрих отмахнулся и, нашарив вновь едва не испарившийся телефон, быстро сфотографировал титульный лист папки Марго. Адрес вполне мог ему пригодиться. После он убрал документы на место, размашистым шагом прошелся к двери и уже оттуда обратился к по-прежнему сидящему на столе Тиллиху: — И долго вы будете прохлаждаться? Едем уже, а то опоздаем к первому уроку.