О любви и прочих неприятностях

Старшая школа, как и полагается всем местам, насильно удерживающим людей, находилась вдали от всей прочей инфраструктуры и стояла ровнехонько возле леса, чтобы никакая из частей раздробленного природой города не чувствовала себя обделенной. Издали и особенно вечерами она напоминала клишированные лаборатории или военные базы из фильмов восьмидесятых, и наиболее тому способствовал забор на манер восточного Берлина времен раздела, сплошь усеянный глупыми граффити и половыми органами монструозных размеров. Писаны они, как водилось, были волшебными чернилами — такими, что проявлялись тут же, стоило предпринять очередную попытку облагородить местность. К нынешнему году таких случалось все меньше; кажется, до управления стало доходить, что подростки — самые упертые существа на планете. Лишь изредка Эрих слышал, как его соседей по участку вызывали на сложнейшую миссию отчитать пойманного за шкирку хулигана. И все же сегодня школа стала для Эриха отдушиной. Пока весь город был погружен в тягостный пузырь скорби, она пышала привычной раздражающей живостью, и уже на подъезде к небольшой парковке можно было услышать, как характерно гудят стены от недовольства толпы. По-видимому, администрацией было решено, что отмена занятий подростками будет воспринята не трауром, а праздником. Эрих занял одно из немногочисленных мест между потрепанным «Фордом» и раздолбанным мотоциклом с набором китайских наклеек на баке. Шум мотора сменился шкрябаньем метлы унылого дворника, поленившегося даже махнуть в знак приветствия. — Ну и пошел ты, мудак, — фыркнул Тиллих, убирая руки в карманы. — Чтоб тебе листьями весь асфальт завалило. Эрих мельком улыбнулся, но тут же вернул себе серьезный вид. Дворник еще ладно, он массовка, плевать, как он себя ведет и что думает. Впереди их ждала задачка посерьезней — директор. Вот уж кто был мудаком. И пусть качество это из последних сил сдерживалось в присутствии Эриха, он видел все по глазам и по ужимкам. Герр Зольден, живший здесь так долго, что мог упомнить, наверное, еще оккупацию, единственный из всех в городе ненавидел Эриха по иной причине, нежели его значок. Зольден знал его отца, и этого было достаточно, чтобы сделаться для него худшим учеником, не проведя ни дня в стенах этой школы. Когда он переехал, она вообще была ему ни к чему. Младшую и старшую школы, гимназию и университет он закончил не здесь, а в столице земли, где жил с матерью до самой болезни отца. И был тому крайне рад — знакомство с Зольденом доказало, что все истории, что рассказывал отец о своих школьных годах, могли с легкостью повториться и с ним: все эти насмешки от старого волка, унижение и прочее дерьмо, ублюдками из прошлого поколения считающееся «истинным воспитанием». Наверное, в этом тоже был процент ненависти Зольдена — ему так нравилось издеваться над Конти-старшим, что он рассвирепел, когда младший упорхнул в цивилизованный мир. А после было уже не дотянуться. Таким людям, как он, всегда сложно противостоять полиции. Эрих придержал дверь, чтобы Тиллих вошел первым. Во-первых, чтобы сразу после поддеть его насчет вампирских обычаев, во-вторых, из суеверных соображений. Раз уж выдал ему сегодня звание кота, то и пускать его наудачу следовало вперед паровоза. Стоило войти, как по ушам долбанул забытый и крайне отвратительный звук: гомон сотен голосов, шелест учебников, стук каблуков и прочее, чем всегда полнились школьные коридоры в перемены. И Эрих бы посетовал, что следовало выждать немного и заявиться сюда во время урока, когда будет несоразмерно тише, если бы не показавшийся среди опасливо расступившейся толпы Зольден. Эрих не видел его, кажется, с полгода, но изменился он мало: похожая на высушенную мумию фигура его по-прежнему крюком кренилась к трости с изъеденным коррозией набалдашником в виде львиной головы, из-под кустистых седых бровей сверкали две злобных точки, а вокруг витало невидимое облачко характерного старческого запаха, похожего на смесь туалетного амбре и подгнивающей мертвечины. И последнее всегда заставляло Эриха ежиться: он слишком много времени провел среди этого зловонья, когда ухаживал за отцом. По-хорошему Зольдена давно следовало уволить и взять на его место кого-то посообразительнее и расторопнее. Ну, или хотя бы помоложе. Но он вгрызся в должность с таким усердием, с каким подчас не вгрызается питбуль в соперника по собачьим боям, и на каждое замечание в адрес своего положения реагировал столь бурно, что побаиваться его начали даже в кабинете бургомистра. Впрочем, дело, как подозревал Эрих, было не только в мерзком характере. В таких отдаленных от цивилизации мест, как это, еще сохранялся глупый древний строй, при котором каждый старик воспринимается как некая функция, наделенная исключительной мудростью и лишенная возможности ошибаться. Кто старше — тот и прав. А Зольден к большому неудовольствию всякого здравомыслящего человека в городе был самым старшим. Тиллих шагнул к нему быстрее, чем Эрих успел подавить отвращение. И заговорил, натянув улыбку, так громко, что вполне смог перебить общий шум, к тому времени несколько поубавивший в активности: и из-за присутствия директора, и из-за полицейского значка, показательно висящего у Эриха на ремне вместе с кобурой. И только девичий шепоток в постепенно опускающейся на коридор тишине давал понять, что среди этих двух затесалась и иная причина. Тиллих, кажется, безошибочно сумел определить роль Зольдена, и улыбка его сделалась прямо-таки приторной, а рукопожатие — подобострастным. Эрих только кивнул, остановившись рядом. Он ждал, что сейчас Тиллих закончит с формальностями и что можно будет перейти сразу к делу. Но разговор, однако, свернул в совершенно иную сторону. — …Знаете, Эрих очень много про вас рассказывал, — проговорил Тиллих, и Эрих почувствовал, как брови лезут на лоб. — И о вашей школе тоже. Вообще-то, именно о ней я и хотел поговорить. Я, знаете ли, недавно переехал. Может, вы даже слышали. Ну, в дом на дальней улице. Так вот… я подыскиваю школу для моего брата. Выбор был между аугсбургской и вашей. Да, дорога в первую заняла бы много времени, но я считал, что такая школа… престижней, что ли. Но Эрих разрекламировал вашу, и я подумал… Зольден несколько раз порывался открыть рот, но каждый новый оказывался нагло прерван. Тиллих, продолжая лепетать что-то про брата и переезд, как бы приобнял его за плечи и стал подталкивать в сторону от коридора, туда, где, по его мнению, мог находиться кабинет. По-прежнему молчаливый Эрих, неловко осматривая лица наблюдающих за сим действием подростком, плелся следом. И все же крохотный ком удовлетворения обернулся у него вокруг солнечного сплетения. Наконец надоедливость Тиллиха обратилась не против, а во благо, и перемежающиеся шок с раздражением на лице Зольдена был самой настоящей усладой для глаз. Эрих практически сразу понял, в чем дело, и почти захотел влепить себе подзатыльник за непредусмотрительность. Да, он бы начал разговор с Зольденом только в кабинете, однако хмурое лицо и приказной тон не оставили бы и надежды на иную трактовку его появления в школе. А слухи в таких местах, как известно, разносятся со скоростью лесных пожаров. Так что, если бы не Тиллих, о визите полиции Хайни Хаммер узнал бы еще до начала урока. А потом… ну, подростки славятся тем, что умеют пропадать хрен пойми куда. Впрочем, если бы не Тиллих, Эриха и здесь бы не было: он бы до сих пор выбирал из папок наиболее вероятного подозреваемого. Как бы ни было стыдно признавать. — Юноша, да понял я, — скрипучим голосом наконец сумел оборвать Зольден и дрожащими от старческого тремора руками стал пытаться попасть в замок. — Надеюсь, ваш брат не так экспрессивен, как вы. — О, нет, он весьма спокоен. — Тиллих улыбнулся, но тут же вдруг одеревенел и странным, не своим голосом в пустоту прибавил: — Знаете, он хороший ребенок. Прямо-таки идеальный. Гордость матери. Губы его дрогнули, брови ненадолго накренились к переносице. Эрих прищурился, желая сквозь линзы разглядеть его глаза, хотя и так знал, что не найдет там ничего хорошего. Ненароком Зольден сказал его комбинацию: штуку, которую, если постараться, можно отыскать в каждом человеке. Этот набор слов, звуков, жестов, даже запахов или просто фиксированная картинка подчас способны сбить с ног и того, кто думал, что держится на них достаточно крепко, чтобы пережить ураган. Как бы ни был ты защищен, всегда найдется зароненная в молодости или детстве червоточина, что пустит трещины и по самому лощеному образу. Ахиллесова пята, если выражаться совсем уж по-умному. У Эриха тоже такая была. И удивительно было понять, что и Тиллих подвержен этому проклятью. Доселе он был для Эриха образом, персонажем из фильма, у которого все вечно хорошо или который создан лишь за тем, чтобы бесить других и разряжать обстановку. Возможно, это даже пробудило в нем интерес самого глупого рода. Но Эрих быстро отделался от этой мысли. Кабинет Зольдена он тоже помнил по рассказам отца. В те годы, когда он учился, в школах еще местами практиковали телесные наказания, так что каждая деталь на вмонтированном в стену книжном шкафу была изучена им досконально — все, лишь бы отвлечься от боли. Это надолго осталось с ним. Настолько, что даже в припадке полного беспамятства, когда собственное имя вылетало у него из головы, он мог с точностью сказать, в каком порядке стояли фигуры из дрезденского фарфора и в какой цвет были окрашены дамские юбки. Розовый, голубой и белый с зелеными оборками. Эрих поджал губы. Все три статуэтки стояли, подсвеченные полуденным солнцем, на самом видном месте, и фарфор переливался пуще снежных полей. Иной человек счел бы это красивым. Эрих же испытывал только ужас в самой неприятной его ипостаси: той, в которую прибавлена капля тошнотворного отвращения, направленного то ли на собственную слабость, то ли на условные высшие силы, допустившие все происходящее. Хотя в случае Эриха — происходившее. Он не был здесь, не видел ни фарфора, ни китчевого стола из некогда идеально отполированного, но ныне замызганного дубового сруба, ни кресел с истершимися заклепками на коже; он никогда прежде не вдыхал смрад забродившего мускусного парфюма, маскирующего старческое зловоние, никогда не ступал по выбивающемуся из интерьера индийскому ковру, место которого было в лучшем случае на свалке, а в худшем — в дешевеньких мотелях; в конце концов он не слушал характерный, ни с чем не сравнимый свист, не глядел на корешки старых книг, не читал каждую позолоченную букву в надежде отвлечься от удара. Но он хорошо знал, что это было. Знал, как это было. А еще знал, на что и на кого это повлияло. И этого сполна хватало, чтобы проникнуться ненавистью и к месту, и к его обитателю. Тиллих, быстро отделавшись от последствий триггера, прекратил болтать только после хлопка. Возобновившийся шум коридора мгновенно стих. Из-за приоткрытой форточки доносилось уже знакомое царапанье метлы. Тяжелый смрад в воздухе давил, как могильная плита, и с каждой секундой к весу ее прибавлялось по килограмму. — Герр Зольден, мы здесь по делу, — заговорил Эрих через силу. Запах теперь жег ему слизистую рта. — Я уже понял, Конти, — цыкнул Зольден, разве что не закатив глаза, и с шарканьем двинулся к столу. — Ваш друг… — Нет. Не поэтому. — Эрих ненадолго замолк, давая себе передышку. В горле уже першило, будто он надышался испарениями дихлофоса. — Признаться, я даже не уверен, что у герра Тиллиха есть брат. — Есть. Правда, он уже не нуждается в обучении. — Тот улыбнулся. — Простите, я был вынужден вам солгать. Это во благо. Тиллих наконец отлип от оконной рамы, где разумно предпочитал переживать газовую атаку, и остановился за высокой спинкой кресла, ближе всех придвинутого к столу Зольдена. Намек считался Эрихом мгновенно. Он втянул последний запас свежего воздуха и опустился напротив директора. — Это по делу Фриза. Думаю, вы слышали. — Кто бы не слышал. Зольден усмехнулся, и в открывшихся щелях уголков губ стали заметны голые посеревшие десна. Генетика наградила его удивительным для такого сукиного сына даром — в таком возрасте у него все еще оставались передние зубы. И идти наперекор природе и ломать их ради полноценной вставной челюсти он не собирался. — Чертовы дети плешь мне проели просьбами дать им «день скорби», — продолжил брюзжать Зольден, и Эрих услышал, как тихо прыснул со смеху Тиллих. «Озеро надежды» на макушке старика вкупе со словами и впрямь смотрелось комично. — И учителя туда же. В войну учились, в бомбардировки учились, и сейчас будут. Нечего выделываться. Зольден с таким запалом махнул рукой, что ей впору было сломаться, как иссохшей ветке. Эрих поерзал и заговорил вновь: — Я попрошу вас не распространяться о том, о чем я сейчас спрошу. И о нашем разговоре вообще. Придерживайтесь теории, что выдал герр Тиллих, ладно? — А он кто? Новый у вас? Не видел его никогда в городе. А таких людей сложно не заметить. — Зольден чуть сощурился, и взгляд его стал совсем уж недобрым. — Вы в курсе, что носить солнцезащитные очки в помещении невежливо, юноша? И краситься, как девчонка, да еще и под старика, тоже необязательно. — Я консультант. — Тиллих ответил натужной улыбкой. — И я обязательно предъявлю ваши возмущения генетике, как выдастся случай. — У герра Тиллиха непереносимость солнечного света, — зачем-то вставил Эрих, хотя определенно не его делом было защищать этого придурка. Пожалуй, просто из двух зол он выбрал меньшее. И все же стоило отдать Тиллиху должное — роль он себе подобрал хорошую. Может, Эрих даже в самом деле припишет ему ее задним числом, чтобы хоть как-то оправдать вовлечение гражданского лица в расследование. Если в больнице он еще мог мямлить, что все происходит исключительно насильно и против его на поверку слабой воли, то сейчас… Он сам позвал Тиллиха в школу. Зачем? Вопрос оставался открытым для него самого. А вариант с консультантом звучал отлично… В конце концов, откуда убийцы взяли идею? Из чьей книжонки? Вот так-то. — Как у вампира? — спросил Зольден со всей серьезностью, и Тиллих в раздражении втянул воздух носом. Теперь уже Эрих прыскал со смеху. — Ага. Вы читали Стокера? Так вот, герр Конти — мой Джонатан Харкер. — Тиллих показательно широко улыбнулся и, склонившись к самому уху Эриха, как бы между ними прошептал: — Кстати, книга — редкостное дерьмо, я целое эссе на это тему в выпускном классе накатал. Эрих хотел что-то брякнуть в ответ, но врасплох его застало легкое дуновение с шлейфом фруктового аромата, на смену которому пришел эфир — горный воздух, оттененный холодной мятой жвачки. В ту секунду это показалось светом в конце тоннеля. Эриху крайней и ужасно постыдной мыслью подумалось, что он хочет, чтобы Тиллих еще немного постоял впритык. До этого контраста он и не замечал, какой приятный у него парфюм. — Хватит, — прочистив горло, сказал Эрих. Едва открывший рот директор щелкнул челюстью, как упустившая добычу акула. — Герр Зольден, внешность герра Тиллиха не должна вас беспокоить. Равно как и внешность любого другого человека. Вообще-то, он хотел сказать не это. Слова, изначально складывавшиеся в типичную полицейскую формулировку, рассыпались в самый последний момент и образовали… это. Чем бы оно ни было. Эрих бы предпочел называть это дуростью. Второй раз подряд он порывается защищать того, кого с час назад был готов пристрелить. Вероятно, дело было в кабинете, в его духоте и довлеющем мускусном запахе. — Скажите это выряжающимся выпускницам, — фыркнул Зольден, и лицо его стало похожим на те, что привык видеть Эрих в комнате рядом с допросной; с домушниками и убийцами разговаривать было приятнее, чем со всеми этими идиотами, не понимающими, что не их чертово дело, кто с кем идет за руку, кто какую юбку носит и кто как выглядит. — Захожу в класс и не понимаю — то ли школа, то ли публичный дом. — Вы до сих пор ведете уроки? — нарочито комично ахнул Тиллих. — Какой ужас! И что вы преподаете, рецепт aurum potabile? Эрих издал странный звук, похожий то ли на высмаркивание, то ли на кашель. Тиллих заулыбался, довольный результатом, и только тогда Эрих вспомнил, что, вообще-то, все еще терпеть его не может. — Хватит, — повторил он, вернув себе суровый вид. — Герр Зольден, вы знаете ученика по имени Хайни Хаммер? Он должен быть в двенадцатом классе. Зольден задумчиво почесал подбородок, и Эриху захотелось закатить глаза. Все он знал, черт его. Не было еще в этой школе ученика или его нерадивого ребенка, имя которого бы не было известно этому кретину. Порою Эриху думалось, что в седой голове нет ничего, кроме этого бесконечного перечня, чем-то похожего на их полицейские базы. — Знаю, — наконец изрек Зольден и подозрительно сощурился. — Зачем он вам? Хайни, знаете ли, один из лучших выпускников за последние годы. Если вы хотите что-нибудь ему вменить… — Пока нет. Вы знаете, был ли он близок с кем-то из учителей? В плане… уделял ли какому-то предмету больше внимания, нежели остальным? Эрих внимательно всмотрелся в его посеревшее лицо. О, это выражение он тоже знал. Старик вздернул подбородок, поджал губы и сдвинул брови ближе к переносице, и на сцену вышли две его любимые эмоции — сестрицы высокомерие и пренебрежение. — Хайни отлично успевает во всем, что ему преподают. Если вы хотите узнать о нем что-либо еще, то лучше обратиться напрямую. Но я гарантирую: Хайни Хаммер — пример для всех, кто здесь учится, — горделиво провозгласил Зольден, и следом губы его сложились в ядовитую усмешку. — Думаю, даже для тех, кто уже выпустился. Вроде Арчибальда. Эрих больно прикусил язык. Как глупо он подвязал его отца, черт возьми. И пусть это должно было вызвать только хохот, Эрих почувствовал, как в груди неприятно ухнуло. Он знал, что отцу было бы все равно, какие оценки получает какой-то там юнец, но дело было не в этом. Своим уколом Зольден поддевал не столько его прошлое, сколько будущее — то, в котором некогда ясный мир сделался мутным, а близкие — чужими. После пришла злость. Вместе с кровью она заструилась у него по венам и особенно сосредоточилась у висков. Эрих редко злился, редко вообще испытывал что-то сильнее базового набора чувств, а потому каждое исключение возводилось в абсолют. Если сравнивать: для прочих эмоции были вроде хлопка в ладоши в наполненной галдежом комнате; для него — выстрелом в пустоте. Эрих тряхнул головой, возвращая себя в реальность. У такого выстрела тоже был плюс — после него обычно закладывало уши. — Герр Зольден, я понимаю, — как можно спокойнее начал Эрих, — вам не хочется привлечения такого внимания к школе, но лучше сотрудничать со следствием, нежели прослыть тем, кто пытался покрывать преступника. Мне плевать, сколько единиц в табеле у Хаммера и в какой престижной гимназии он будет прославлять ваше чертово имя. Меня больше волнует его вероятная причастность к смерти ни в чем не повинного ребенка. А вас должна волновать статья о препятствии расследованию. Тишина была долгой. Зольден все жевал воздух, и потемневший взгляд его был направлен в никуда. Эрих мысленно просверливал пятую дыру в его лбу. Тиллих рассматривал наполнение полок и иногда тихо вякал, наткнувшись на что-нибудь интересное вроде старого собрания сочинений о падении Римской Империи. Судя по ровному слою пыли на корешке, ему бы удивился и Зольден. — Хаммер хочет быть врачом и много времени проводит с учителями биологии и химии, — выдал наконец тот с таким недовольным видом, будто ему только что нагадили под нос. — Кажется, последний некоторое время давал ему дополнительные уроки. — И почему перестал? — Хаммер стал не в состоянии их оплачивать. — Он чуть качнул головой. Бедность не очень вписывалась в образ идеального ученика. — Я пытался уговорить Хальбе пойти навстречу таланту, но он уперся, сказал, что если уступить одному, то другие сочтут свое положение нечестным. — И в чем он не прав? — хмыкнул Тиллих, и Эрих не мог не согласиться. — Вы могли бы вызвать этого Хальбе сюда? — попросил он следом и нервно качнулся вперед, когда рука Зольдена потянулась к аппарату громкой связи на низком столике рядом. — Не так. Желательно незаметно. — Его класс на другом конце школы, вы будете гонять старика, Эрих? Зольден стал еще недовольнее, и лицо его вот-вот должно было свернуться в одну точку и аннигилироваться от усердия. Эрих едко улыбнулся: — В пожилом возрасте прогулки полезны. Зольден через силу ответил тем же, с трудом встал, отыскал в завалах трость и показательно медленно стал двигаться к дверям. Уже у них, обернувшись, подрагивающим от пренебрежения голосом приказал: — Ничего здесь не трогайте. А то я вас, Конти, знаю. Вечно вы лапаете все вокруг и портите полировку. Эрих почувствовал, как сошедшая на нет пульсация в висках снова набирает мощь. За хлопком двери последовал комментарий от Тиллиха: — Ссаный Слизнорт. — Он плюхнулся на угол стола и свойски уперся кроссовкой в свободное пространство меж ручкой кресла и ногой Эриха. — Что? Пытаюсь делать понятные отсылки. Это из «Гарри Поттера», если что. Почитайте, если умеете. Он улыбнулся, стащил очки на макушку и вдруг стих, хотя Эрих почти видел, как вертится в его голове продолжение издевки. Пауза вышла недолгой, но крайне неловкой. А потом Тиллих, глядя куда-то в пол, вдруг сказал: — Спасибо. За то, что вроде как… защищали меня. Я бы предпочел, конечно, чтобы вы это делали не здесь, а перед тем своим щенком, но он, видимо, имеет над вами какую-то особую власть. — Он развел руками, но тут же переменился в лице и посмотрел Эриху уже в глаза. — О… вы спите с ним, да? Не осуждаю, просто… Вы видный мужчина, выбрали бы кого получше. Хотя из местных он, наверное, самый приемлемый вариант. Эрих почувствовал, как брови лезут на лоб. Он не разозлился, не счел Тиллиха бестактным (для того у него были другие дни), он просто… поразился. Он не вел себя с Паульзеном так, чтобы подумать именно об этом. А если бы и вел, здесь вариант с иной ориентацией рассматривался бы в самую последнюю очередь. Хотя бы потому, что за все годы жизни в городе Эрих не дал и намека на то, что отношения в принципе могут быть ему интересны. Хотя, в общем-то, были. Просто не такие, о каких принято рассказывать. И уж точно не с местными. И дело было не в том, о чем говорил Тиллих. Эрих просто не хотел, чтобы какой-нибудь языкастый придурок разбалтывал все друзьям. А потому пар предпочитал изредка спускать в Аугсбурге. К тому же там, в каком-нибудь очередном клубе с дрянной музыкой и таким же алкоголем, цепляя первого попавшегося парня, Эрих мог выбрать себе новую маску. А это, в конце концов, было тем, чем он занимался всю жизнь, пока не сросся с нынешней. — Это не так, — спокойно сказал он. — Но вы гей. — Тиллих выжидательно поглядел на него и на всякий случай прибавил: — Не переживайте, в вас нет ничего такого, что могло бы это выдать. — Но вы все равно поняли. Эрих решил, что нет нужды вертеться — он так никогда и не делал. Он не считал свою ориентацию чем-то ужасным или постыдным, просто относился к этому, как к цвету волос или глаз. Да и там, где он жил прежде, люди в большинстве удивлялись именно им: Эрих при прямо-таки удивительно светлых волосах имел чертовски черные глаза. А до того, кого он предпочитает видеть в постели, дела никому не было. Как не было и опыта признания родителям со всеми этими карикатурными дрожащими коленками, разрывающимся от страха сердцем и дребезжащим голосом; в один из дней, кажется, лет в четырнадцать, Эрих просто поставил мать перед фактом, и та не стала заламывать руки и устраивать из этого вселенскую трагедию. Не было у Эриха и травмирующего опыта в школе, буллинга, как это сейчас принято называть, ни издевок от соседей, ни от друзей в университете. Он вырос непуганым и, может, именно поэтому не тыкал всем в лицо своей ориентацией. Впрочем, тех, кто поступал иначе, он не винил. Вырасти он в мире, где одна-единственная деталь, даже столь маловажная, может в корне сломать представления некогда близкого человека, в мгновение ока способного превратиться в злейшего врага, тоже бы, пожалуй, выставлял это во главе угла. Лучше сразу отпугнуть потенциальных кретинов, чем привязаться и терпеть горечь утраты, ненавидя то, что изменить не в силах. Наверное, они так думали. Наверное. Здесь, после переезда, просто никто не спрашивал. Если бы спросили — Эрих ответил бы так же честно, как и сейчас. Даже с осознанием того, что рискует превратиться в третьего в устоявшемся дуэте Хуана и Мэтта. — Это все радар, — отмахнулся Тиллих, и Эриху показалось, что к постоянной красноте капилляров на скулах прибавилась и иная. — К тому же, он не всегда работает — обычно я считаю за геев тех, кто мне понравился. С вами просто повезло. В первую встречу я предположил, а потом появился тот ваш Винсент. Вы очень ярко отреагировали, хоть сами и не заметили. Я не буду спрашивать, кто он и что у вас там случилось. Просто говорю, что вас выдало. Для меня. Он чуть улыбнулся, и глаза его сделались такими, какими прежде не были. Исчезли язвительность, веселость и кошачьих азарт. Лишь на мгновение, но Тиллих стался мягким, и лицо его, казалось, разом помолодело. Он и без того был молод, но мощные черты, худоба и бледность придавали лицу воинственную строгость. В ту же секунду Эрих видел обычного парня. — Не говорите об этом, — сказал он строго и поднялся, чтобы открыть окно. Запах и духота сделались невыносимыми. — Я и не собирался… — Нет. О себе. Не говорите о себе, герр Тиллих. — Он оглянулся на него через плечо. Тиллих выглядел искренне удивленным. — По соседству со мной живет супружеская пара, и столько дерьма, сколько на них, ни на кого в городе еще не выливалось. А у вас нет исцеляющей силы любви, чтобы преодолеть все препятствия. Пусть лучше думают, что вы… нормальный. Он недобро усмехнулся и уселся на придвинутый к окну диван, чтобы не возвращаться в облако зловонья. Тиллих уместился рядом. — Ну, мне не впервой быть для кого-то ненормальным. — Он почти ласково улыбнулся, и Эриху подумалось, что он уже видел эту улыбку сегодня. — А вам, видно, не впервой прикидываться кем-то иным. Эрих и сам не заметил, как улыбнулся в ответ и сделал то точно так же, как делал Тиллих. На что намекал он? Травили ли его за то, что он не выбирал? И касается ли это только внешности? Эрих хотел бы спросить, но счел, что общение их вовсе не об этом. Да и чем бы это закончилось? Они бы со смехом стали рассказывать о том, что в самом деле гложет их всю жизнь? Так себе терапия. — Так вы не спите с Паульзеном? — спросил Тиллих. И Эриху в тайне даже понравилось, что он сделал это столь обыденно. — Нет. Он не в моем вкусе. И это тоже было правдой. Вернер был красивым парнем, семейным и заботливым — прямо-таки идеальным вариантом для всякой девушки, ушедшей от подростковой зацикленности на хамах в косухах. Но он был… Вернером — тем Вернером, которого Эрих видел в шортах в махровую звездочку и со ртом, перемазанным шоколадом; Вернером, который в костюме хоббита каждый Хэллоуин заявлялся к нему на порог и требовал мешок нуги. И даже если бы Эрих и тащился по таким парням, как он — с этим его волевым подбородком, кудрями и небрежной щетиной, — ему бы и в голову не пришло думать о нем иначе как о младшем брате, которого ты не очень любишь, но вынужден терпеть в угоду матери. — А кто в вашем? — Я не хочу это обсуждать. Эрих быстро прочистил горло и обернулся к окну, чтобы отвлечься видом унылого дворника. Интерес Тиллиха начинал его напрягать. — Да ладно вам. — Он скуксился и хлопнул его по предплечью. — Мы единственные два свободных гея на всю округу. Будем откровенны: в какой-то момент мы потрахаемся. И мне будет приятно знать, что я хоть немного вам симпатичен. Он широко улыбнулся, и глаза его зажглись уже знакомым кошачьим огнем. И если секунду назад Эрих хотел поставить крест на этой его бредовой мысли, то теперь отчего-то улыбался в ответ. — После пары шотов шнапса — может быть, — кивнул он, и Тиллих рассмеялся. — Всего пары? Это приятный ответ! Он снова хлопнул его и тоже стал глядеть на дворника. Глаза его чуть сощурились, совершенно белыми ресницами прикрываясь от болезненных лучей. Эрих ненадолго задержал взгляд на его бровях, в таком свете отливающих холодной синевой, и таких же волосах. Казалось, Тиллиха вырезали изо льда для какого-нибудь невероятно модного конкурса и просто забыли забрать — настолько он не создавал ощущение живого человека. Когда молчал, по крайней мере. Пожалуй, во сне он смотрелся еще чудней. Эрих поджал губы. Вообще-то, ему не стоило о таком думать. Тиллих все еще его бесил. Наверное. Хотелось в это верить. Иначе тогда его бесила собственная ветреность. Затянувшуюся паузу прервал созывающий на урок звон, и они почти синхронно наморщились. Эрих беззвучно усмехнулся. Какой сильный отпечаток оставляет школа, однако, — спустя столько лет он реагировал так же, как и во время обучения. А от фразы «Конти, к доске» он бы, наверное, окочурился прямо на месте и в шестьдесят. После мысли об этом пришла другая, дурная. Эриху вдруг подумалось, что дышать как-то… легче. Не в смысле его теперь не душил треклятый парфюм Зольдена, а в ином. Ощущение это было совсем крохотным, неразвитым — и по тем самым причинам, которые он уже сегодня обдумывал. Кажется, это называлось облегчением. Да, Эрих не испытывал трудностей с самоопределением, однако замкнутость всегда давит. Как давила и далекая, похожая на зародыш червя мысль о том, что те, кого он считал самыми близкими людьми за последние десять лет, ничего о нем не знают. Ни Паульзен, общение с которым в самом деле редко выходило за рабочие рамки, ни тем более Герман. Да, его не спрашивали. Да, он и не хотел рассказывать. Но все же знать, что тебе нечего скрывать перед тем, кто рядом, всегда легче. К тому же после переезда Эрих прекрасно ознакомился с тем, какую реакцию может получить его «правда». И то, что всегда было ему чуждо, наконец зашевелилось внутри. Сейчас в глубине души он все же боялся негатива. Может, даже неосознанно. Но Тиллих отреагировал так, как реагировали в прошлой жизни, и страх этот отступил. И на смену ему пришла легкость. Но Эрих запретил себе это долго обдумывать. А потом Тиллих как назло вернулся к былой теме. — Вас не унижали? — спросил он вдруг и отвернулся от окна. Солнце красиво подсветило ему волосы. –Нет, — подумав, ответил Эрих. — Я не здесь жил, а в Мюнхене. Там уже нет пещерных понятий. И у меня нет… травмы или вроде того. Я и там не особо распространялся о себе в этом плане. — Тогда готов поспорить, что по вам все девчонки сохли. Ну, или вы были лидером команды в какой-нибудь спортивной секции. — Вроде того. — Эрих чуть улыбнулся. — Я занимался плаваньем много лет. — Улыбка быстро сошла с его лица. — Терпеть не мог плаванье. И школу тоже. И девчонок этих. А вот об этом говорить уже совсем не хотелось, хотя былые чувства давно сошли на нет. И все же у Эриха в жизни была куда более серьезная проблема, чем предпочтения в любви. И если последнее цивилизованные люди с каждым годом принимали все легче, то низкая эмпатия, безэмоциональность и врожденная апатия считались и будут считаться чем-то инородным и болезненным, ненормальным. И вот с этим Эрих был ознакомлен прекрасно. В детстве врачи считали, что с ним что-то не так в физическом смысле, в школе — что сразу в психическом. Ни того, ни другого обнаружено не было. Но слов, определивших его будущее отношение к своим особенностям, Эрих наслушался сполна. Обретя осознанность, в социум он выходил с этими установками, и тогда начинался театр одного актера. Эрих старался быть настолько эмоциональным, насколько мог. Он задирал, он провоцировал, он делал что угодно, лишь бы прослыть тем, кем не являлся. Он хорошо помнил, как кричал какому-то футболисту из школьной команды в лицо и слушал ответное тявканье, а в голове крутились мысли о том, как же все это обезьянничество убого. Это врезалось в память как самый яркий пример. Но были и другие случаи — много случаев, когда уверенность в собственной неполноценности мешала Эриху нормально жить. В его понимании нормально. Да, он сделался видным спортсменом с вечной аурой животной маскулинности. Да, вокруг него вились девчонки и, если везло, симпатичные парни. Да, его уважали и любили. Но все это, все те награды и улыбки, что он ловил, проходя по школьному коридору, принадлежали другому Эриху. К настоящему же ничего из этого не имело отношения. Настоящий Эрих остался в далеком углу, в тени, застыженный тем, что не походит на прочих. Он культивировал свой новый образ, изо всех сил пытался натянуть маску поплотнее, жил в этом годами и десятилетиями, а потом… а потом этот мыльный пузырь лопнул, и Эрих наконец смог вдохнуть полной грудью. Он очутился там, где его апатия оказалась уместна. Там, где никто не стал бы требовать от него живости. В этом забытом немецком городке — в том смысле немецком, в котором представляют себе иностранцы. Образ его, пожалуй, был даже в чем-то загадочен — провинциальный полицейский с вечно кислой миной. О, какую историю можно было накрутить: у него умерла жена, он травмирован отцом, он прошел войну и замкнулся в себе, чтобы не чувствовать боли прошлого. Но нет. Эрих не был не таким. Не был болен. Не был подавлен или сломлен. Он был просто меланхоличен, и в этом не было ничего, что следовало бы исправить. Но людям вокруг всегда казалось иначе. Он перестал строить из себя другого человека, но вложенные с пеленок мысли о том, что в нем что-то не так, никуда не девались, сколько бы ни пытался Эрих убедить себя в обратном. Может, потому что сила его голоса была не столь тверда, сколь ему бы хотелось. Может, потому что никто прочий не признавал того же. Даже Герман считал, что отстраненность Эриха — дефект прошлого, поломка, так удачно сыгравшая на службе. Молчание затянулось. Тиллих глядел нахмурившемуся Эриху в лицо и, по-видимому, ожидал продолжения. Хотелось его за это как-нибудь поддеть, но вид его снова сделался таким, какой мимолетно лицезрел Эрих ранее. Так что он только натянуто усмехнулся: — Ваша очередь наматывать сопли. Не хочу один позориться. — О, ну… — Тиллих неловко заулыбался и шутовски покачал головой. — У меня много соплей. Школьные или из жизни? — Мы в школе, значит, про них и говорите. Эрих чуть улыбнулся и откинулся на спинку дивана. Тиллих с несколько секунд задумчиво жевал губу, а после не очень уверенно начал: — Вообще, я не в такой учился, а в специальной, для слабовидящих. Не скажу, что отличий много. Разве что учителя посговорчивее и на каждой парте по лампе. — А это зачем? — удивился Эрих. Впрочем, в пору зим в школьные годы он бы тоже не отказался от личной лампы — на первых уроках верхнего света вечно не хватало. — Чтобы читать легче было. Вы ж видели, как я… Ну, тяжело, в общем. Мне, по крайней мере. У других хоть надежда на коррекцию была. — Тиллих качнул головой и нервно стянул очки обратно на нос. — Не знаю, что еще сказать. Думаю, вы вообще пошутили про сопли. Он совсем коротко улыбнулся и принялся тереть фаланги пальцев. Бледное лицо его стало еще больше напоминать бездушное мраморное изваяние. Эрих долго молчал. Ему стало одновременно неловко и совестно за то, что он это начал. Да, поначалу все правда было шуткой. Но, кажется, этой неудачной попыткой искренности Тиллих пытался отплатить ему за то, что так нагло вытащил из шкафа. — Хорошо, если вы не чувствовали притеснений в школе, — тихо и в каком-то смысле через силу сказал Эрих и чуть пнул своим ботинком кроссовок Тиллиха, стараясь подбодрить. Тиллих усмехнулся, и усмешку эту Эрих узнал моментально. В ней не было ни веселости, ни издевки. Это была усмешка человека, привыкшего к пренебрежению к собственным переживаниям; так усмехались люди, готовые получить в ответ на жалобу очередное посредственное «ну что ж». И Эрих не особо знал, что в таких случаях делать. Зачастую он был одним из тех, кто так говорит. И все же даже с его уровнем эмпатии невозможно было не понять, что реакция Тиллиха переворачивает с ног на голову то, что он брякнул перед этим. Так что спустя еще одну долгую паузу, Эрих по-прежнему тихо спросил: — Из-за внешности? Он решил, что уточнять не следует. Во-первых, хрен знает, как тогда отреагирует Тиллих. Во-вторых, тема была явно не из приятных, а такое рассусоливание грозило растянуть ее в бесконечность. — В том числе, — кивнул Тиллих, и уголки его губ характерно опустились. Черт. Было там что-то еще, чего Эрих так хотел избежать. — Дети не любят тех, кто на них не похож, — постарался загладить ситуацию он, но, кажется, сделал только хуже. — Люди, — поправил Тиллих и на долю мгновения скривился в отвращении. — Люди таких не любят. А дети на поверку не самые злые, вопреки распространенному мнению. Он снял очки и принялся за дужки крутить их в руках. Эрих старательно разглядывал кресло. Он чувствовал витающее в воздухе напряжение, но сделать с этим ничего не мог. Он способен был думать лишь о том, что по странному стечению обстоятельств чувствует то, о чем не говорит Тиллих. Обычно чужие эмоции были ему понятны на крайне поверхностном уровне, но сейчас Эрих знал, что Тиллих хочет, чтобы он расспрашивал его дальше. Знал он и то, что, прояви он малейшие интерес и участливость, Тиллих — такой строгий и холодный с виду — мгновенно бы раскололся и выложил все, что успел накопить к своим годам. Знание это было странным. И, что страшней, близким. Потому что Эрих понимал и другое — он бы тоже рассказал, спроси Тиллих его про маски. Это было чем-то на уровне молекул или электронных связей. Они были… похожи. В этом, по крайней мере. И Эриху хотелось бы верить, что только в этом. Потому что иначе это было настоящей издевкой природы — затолкать единственного, кто мог хоть немного его понять, в такое тщедушное и язвительное тельце со сдвигом на фантазиях и книжных корешках. Даже Паульзен в такой роли устроил бы его больше. — Хотите анекдот? Голос Тиллиха донесся откуда-то из толщи. Эрих вскинул голову, оставляя раздумья позади, и удивленно уставился на его просветлевшую физиономию. От былых эмоций не осталось и следа. А когда Эрих пожал плечами, Тиллих заулыбался — наконец привычно раздражающе. — Какая разница между матерью Зольдена и «Титаником»? О «Титанике» точно известно, сколько человек на нем было. Улыбка его сделалась еще шире, когда Эрих тихо фыркнул и отвернулся, якобы привлеченный шумом за дверью. Ладно, это было забавно. Так, чуточку. Совсем-совсем немного. — Арчибальд — это ваш родственник? — вдруг спросил Тиллих. — Отец. Учился здесь. — А сейчас с ним что? — Он участливо склонил голову, уловив в переменившемся взгляде Эриха такой очевидный ответ. Голос его стал почти ласковым. — Соболезную. — Не стоит. — Эрих махнул рукой и тут же спрятал ее в карман куртки. — Он давно умер. Тиллих немного помолчал. Эрих уже думал, что разговор наконец заглох, но тут он, поерзав, начал вновь: — Мой отец умер в прошлом году. От вируса этого. Было… странно. — Странно? — Эрих выгнул бровь. — Я редко с ним общался. У него была другая семья и все такое. А я не особо задумывался, что такие люди могут умереть. Ну, родители, в смысле. Это как небо, знаете — вы видите его каждый день и думаете, что оно было до вас, значит будет и после. Детская позиция, конечно. Тиллих улыбнулся сам себе, вернул очки на макушку и поглядел на Эриха каким-то совсем уж странным взглядом. — Вы не против? Ну, что я поделился. — В какой момент вы стали советоваться со мной, что говорить? Эрих усмехнулся, и Тиллих ответил тем же — скорее приличия ради, нежели из искреннего желания продолжить отбивать мячик в случайно начатом пинг-понге. — И то правда. И снова Эрих чувствовал, что он хотел ответить иначе. И будь они знакомы чуточку дольше, он бы, пожалуй, так и поступил. В этом было даже нечто приятное — выходит, и Тиллих это ощутил. А значит для него ирония была такая же, какая и для Эриха. Апатичный коп и тщедушный писака — вполне в духе сопливого романа для страдающих домохозяек. В следующий раз тишину нарушил шум, а не голос. Вдали по коридору раздался отчетливый стук трости Зольдена, завершившего наконец свое опасное путешествие в Мордор и обратно. — Не вздумайте вмешиваться, — наказал Эрих и резким движением поднялся. Наконец, думалось ему, не придется ежесекундно переживать, что Тиллиху вздумается поднять очередную неприятную тему и затеять душещипательный разговор из мелодрам. Потому что экспозиция экспозицией, а работу еще никто не отменял.