О любви и прочих неприятностях

Инге открыла дверь раньше, чем ему хватило ума сойти с крыльца. А потом уходить было как-то невежливо. Так что Эрих, выдавив из себя улыбку, все же шагнул за порог дома Паульзенов. — Вернер еще спит, но если ты к папе, то иди в столовую, — проворковала Инге и ласково коснулась его плеча. Эрих снова предпринял попытку улыбнуться и, присев на прорезиненный табурет у вешалок, принялся расшнуровывать залепленные грязью ботинки. Инге молчала, и неловкую тишину нарушали лишь редкие всполохи детских голосов из гостиной и далекий стук ложки о бортики чашки. — Вернер вчера сказал… — Инге запнулась. — Говорят, вы нашли подонков. Она метнула короткий, но достаточно красноречивый взгляд в сторону гостиной. Эрих кивнул, хотя подонка в деле Фриза насчитывал лишь одного. Но углубляться в подробности не спешил. Во-первых, это обязанность Паульзена. Во-вторых, он понимал чувства Инге; она наверняка не выпускала детей на улицу все те дни, что шло расследование. Будь у Эриха дети, он бы делал точно так же. — Он что-нибудь еще говорил? — спросил Эрих, стягивая пальто. Инге замялась. Ответ был очевиден. — Ясно. Передай ему… ну, что мне жаль. Я был уставшим и все такое. Эрих прочистил горло и поглядел на лестницу, чтобы избежать зрительного контакта. И все же краем глаза он увидел, что Инге улыбнулась — одновременно снисходительно и с нежностью, как умеют только лишь матери. Его собственная тоже так делала, когда Эрих отчитывался за фингалы и разбитые костяшки. И было нечто забавное в том, что и сейчас у него это все отыскалось бы. — Он злится не из-за этого, — все же сказала Инге, когда Эрих наконец прекратил ее избегать, и взгляд ее устремился на его руку, ту, на которой среди пятен содранной кожи красовался синяк. — Тебе хорошо ее обработали? — Да, все в порядке, даже не болит. — Эрих потер костяшки и через скрип зубов заставил себя не поморщиться от жжения. — Он обижен из-за… консультанта? — В большей степени. Но вам лучше самим это обсудить. — Ты же знаешь… — Знаю. Но хотя бы попробуй. Она вновь коснулась его плеча и, улыбнувшись последний раз, с напускно недовольным видом пошла в сторону разбушевавшихся детей. Эрих еще немного постоял в коридоре, собираясь с силами, и все же шагнул в столовую. Герман сидел на привычном месте — во главе длинного стола с изящной вазой сухоцветов посредине. За его спиной монотонно тикали часы, немилостиво отсчитывая секунды до момента, когда детям все же придется отправиться в школу. В воздухе витали пряные запахи жаренного цыпленка и кускуса — Герман вечно требовал плотные завтраки, будто опасался, что любой из них может стать последним. Эрих почувствовал, как засосало под ложечкой. Он забыл и позавтракать, и поужинать, и теперь организм с радостью напомнил ему, чем подобное оборачивается. — Так и знал, что придешь, — проговорил Герман откуда-то из-за газеты, и Эрих живо представил его самодовольную рожу. — Иди на кухню, возьми, что понравится, и садись. Поговорим. Хотелось сострить. Не столько из необходимости, сколько из иррациональной обиды. Эрих и сам не знал, что придет — не знал ровно до момента, пока не нажал на кнопку и не услышал отзвуки Шумана на трели звонка. А теперь, выходит, его спонтанность была предугадана задолго до. Да еще и подал то Герман в свойственном себе тоне — словно разговор вел с кем-то не самым разумным. Он поступал так часто, но из памяти стерлось, сколь неприятно то бывает. И все же Эрих послушно двинулся на кухню. Он бывал здесь часто, но все равно хозяйничать вот так, открывая холодильник и отыскивая «свою» кружку средь прочих, казалось неправильным. Нетерпеливо дожидаясь щелчка чайника, Эрих почти бросил эту затею, однако голод диктовал свои правила. К тому же кедровая каша, явно приготовленная для привередливых детей, непозволительно хорошо пахла. — Парень вчера устроил концерт, — усмехнулся Герман и подбородком указал на место подле себя. В молодости сочлось бы почетным. — Так что начни с этого. Потом обсудим то, за чем пришел. — Вообще-то… — Эрих крепче положенного сжал ложку, но решил не продолжать. — Это из-за консультанта. Новый в городе, писака. Помог с расследованием. Вернер обиделся, что не позвали его. Едва Эрих успел закончить, как запнулся. Присутствие Германа отошло на второй план. Эрих вдруг понял, что слова его были не просто попыткой побыстрее сойти с темы. Он действительно считал, что Яспер помог — впервые считал так всерьез, без обиняков и шуток. Ощущение от этого было странным. — И ты отблагодарил его дракой, этого писаку? Парень рассказал, что вас пришлось растаскивать, как котов помойных. Герман наконец убрал газету, и теперь лицо его видно было отлично. В потускневших глазах, вполовину скрытых обрюзгшими тяжелыми веками, читалась усмешка. Эрих поерзал. Даже столько лет спустя в присутствии Германа он ощущал себя тем инспектором, чудом выдернутым из рутины штрафов и отчетов, словно щенок из промозглой коробки на рынке. — У нас была причина подраться, — уклончиво ответил Эрих и занял рот едой. Причина и правда была — глупая до жути, но была. А значит он не лгал. — Сейчас все в порядке. Он продолжил жевать кашу и сверлить взглядом сухоцветы. Герман молчал достаточно долго, чтобы нагнать неловкого саспенса. — Писака влез сам или ты его позвал? — нарушил он тишину. — Это имеет значение? — Да. Он строго поглядел ему в глаза, и пришлось давать задний ход. Вздохнув, Эрих ответил: — Сам. Потом… потом я позвал. Перед глазами встали не столь далекие картины — Тиллих на пороге, газета с чуть поплывшими от расплесканного чая чернилами, белесое тело на капоте и сгустки крови у фар. Он ведь правда позвал его. Сдался перед напором так быстро, что впору было стыдиться. И все же Эрих стыда не испытывал. Только неясного рода смущение. — Зачем? — продолжал допрос Герман, и лицо его делалось все суровее. Высокомерная смешинка пропала из глаз. — Какая разница? — огрызнулся Эрих. Но все равно сказал: — Он говорил разумные вещи, а мне было важно раскрыть дело. — Но ты не позвал парня. — Он плакался в ратуше! — Он дернул рукой, и несколько капель каши попали на воротник ситцевой рубашки Германа. Тот даже не моргнул. — Неважно, кто помог мне в расследовании, я же… — Важно, Конти. — Ой ли? Он поджал верхнюю губу, обнажая резцы. Совсем как раздосадованный подросток. Впрочем, для Германа он всегда таким был. — Это ведь было то дело, — удивительно спокойно пояснил он и даже склонил голову, будто пытался… посочувствовать. — Я все ждал, пока оно случится при мне, но… Город слишком медленно сходит с ума. Я не успел как следует тебя подготовить, так и знал, что выйдет нечто подобное. Опасался, вообще-то, что ты пройдешь через дерьмо один. — О, ты умеешь опасаться. — Кусайся, сколько тебе влезет, Конти, но я договорю. — Он снисходительно улыбнулся. — Ты помнишь хоть одно свое дело? Другое. И когда я спрашиваю «помнишь», то имею в виду не просто факты, имена и время. Я имею в виду… — он заторможено, полусогнутой пятерней постучал себя по груди, — чувства. Сначала Эрих усмехнулся. О, он помнил раздражение, это точно — типичное для него такое раздражение, бывавшее всегда. Но едва он хотел парировать этим неумелые попытки Германа в душевность, как вспомнил и иное. Он печалился — впервые печалился. Он злился — впервые злился. И злился настолько, что позволил себе драку — вещь, запретную для него с самого выпуска. А еще — он торопился, он горел. Тоже впервые. И тоже нарушил правила. Странная мысль вдруг иглой пронзила его мозг. Мог ли он взять с собой Тиллиха потому, что его реакция была ближе — ближе к тому Эриху, что бывал всегда? Мог ли он гневаться на Паульзена потому, что его реакция была такой, какую хотел, но не мог позволить себе он? Вопросы, наверное, риторические. Во взгляд Германа вернулась смешинка. Сухой бесцветный рот, исполосованный морщинами, изогнулся в издевательском смешке. Он говорил о серьезных вещах, но не мог перестать быть собой — жестоким и с непомерной самооценкой. И в какой-то мере Эрих был за это благодарен — привычная картина эта вытягивала его из бурлящего водоворота перемен произошедших и перемен готовящихся. — А дальше-то что? — спросил он скорее в пустоту, чем у Германа. — Было и было то дело. И какая разница, кто помог?.. — Разница в том, к кому ты пойдешь, когда захочешь тревожно помолчать. — Что? — Эрих беззвучно рассмеялся. — Ну, я пришел к тебе вот. Не помню, чтобы ты помогал. — Конти, ты дурак? — Герман махнул рукой, будто хотел влепить ему отрезвляющую пощечину. — Ты пришел говорить. Я сказал «помолчать». Не знаю, когда тебя прижмет, но у того писаки явно денек подпортится твоей рожей на пороге. Эрих ничего не ответил и продолжил жевать завтрак. Некоторое время спустя через столовую прошла Инге и принялась стучать контейнерами на кухне. В арочном проходе, обремененные рюкзаками, мялись дети, Карл и Эрвин. Эрих чувствовал на себе их внимательные, испытывающие взгляды. Они вряд ли помнили его ранние визиты, так что приставать к незнакомцу с вопросами стеснялись. И все же было понятно, что ладони им жег интерес к тому, вокруг чего крутились мысли взрослых все эти дни. В том оторванном от реальности мире, где жили мальчишки, Эрих с его неожиданной победой был кем-то вроде полицейского из документалок про серийных убийц — безымянным, но чертовски крутым. Он взглянул на них коротко, чтобы не смущать, и в груди сделалось странно. Чувство было притупленным, заглушенным, как и обычно, но читалось явственно. Перед глазами вспыхнула картина — блестящий от сырости брезент и безжизненные глаза, устремленные к верхушкам деревьев. Младшим Паульзенам было практически столько же, сколько и Тимоти. Может, они даже учились в одном классе. Чувство усилилось. Паульзены жили в центре, в добротном доме, почти таком же красивом, как и тот, что стоял у озера. У Паульзенов была родня — в соседней части города, на окраине, держали хозяйство родители мужа Инге. Эрих помнил, что иногда она давала ему требухи для Рыси; сама она не ходила столь далеко, но мальчишкам нравилось носиться наперегонки на велосипедах — дорога недолгая, с полчаса в одну сторону, местность знакомая, безопасная. Никто не переживал, отпуская их в лес. Чувство было похоже на шар — он разрастался, пока не наполнился воздухом настолько, что лопнул. Эрих посмотрел на детей еще раз — кудрявые, как Вернер, оба рыжие, близнецы, с остатками летних веснушек на еще пухлых щеках, с сияющими озорством глазами. Снова вспышка, в этот раз короче — отражение ветвей в радужке из синего стекла. Это могли быть они. Не реши Фризы переезжать, это были бы они. Наверное, Герман это знал. Как знала и Инге, и Вернер. Не знал только Эрих. Он был оторван от реальности точно так же, как и эти двое. Хотелось сказать, что это следствие склада характера, но Эрих понимал, что это ложь. Малый спектр чувств не был проклятьем и не замуровывал его в замке. Он сделал это сам. Зачем?.. Наверное, так было легче. Не приходилось объяснять, что он не нуждается в спасении. — У тебя тоже было то дело? — спросил Эрих, не вынеся тишины. Карл с Эрвином навострили уши. — Да, — просто ответил Герман. — И оно было хуже твоего, уж поверь. — Здесь или?.. — Нет. Тут на такое никто не способен. Он терпеть не мог этот город и всех его жителей в частности, так что такое подобие комплимента звучало… увесисто. Но продолжать тему Эрих не стал. Если Герман не рассказал об этом своем деле за все те годы, что они шарахались от одного пьянчуги к другому, то не стал бы и сейчас. Нечего было сотрясать воздух. Да еще и при детях. Разговор заглох. Эрих доел, вымыл тарелку и, коротко распрощавшись, оставил все так же жующего Германа в одиночестве. Мыслей было много, но все они оставались немыми. Тоже к лучшему. Эрих хотел бы обдумать все в холодной тишине своего дома, а не в местной довлеющей обстановке. Ему вечно становилось неудобно средь всех этих запахов, теплоты и семейного гомона. Напоминало об одиночестве. А он и так исчерпал лимит на человечность за последние дни. Он уже обувался, когда снова увидел Инге. Эрих поджал губы, приметив в ее руках контейнер. Он не успел вернуть предыдущий. Более того — он его не помыл. Залил водой и оставил в раковине, а после благополучно забыл, потому что на кухне бывал только для того, чтобы покормить Рысь. Сделалось совестно. — Я бы пригласила тебя на праздничный ужин, но знаю, что не придешь. Так что хотя бы так. Инге тепло улыбнулась и протянула поднявшемуся Эриху контейнер с куриными рулетами. Низ еще был теплым, а через крохотную щель просачивался запах сыра. Желание позавтракать второй раз появилось тут же. — Праздничный? — удивился Эрих и закрыл крышку до конца, чтобы не соблазняться. — Громкое слово, согласна. — Инге коротко, но звонко, по-женски рассмеялась. И снова Эрих подумал, что это походит на его мать. — Но дети прозвали так. Думают, что это из-за дела. Но мы решили… — Я понял, — кивнул он, когда она не смогла продолжить. Уточнять, что понял недавно, не стал. — Хорошо, что… — Не надо. Эрих на мгновение потупился и вновь кивнул. Да, глупо было пытаться поздравлять с таким. О, классно, твоего ребенка не убили, хорошо, что досталось соседнему. Впрочем, с проблемами в коммуникации сталкиваться было не впервой. Эрих почти прекратил обращать внимание на неудачи. — …Ага. — Он покачал головой и чуть потряс контейнером. — Спасибо. И за завтрак тоже, хотя я сам взял. — Думаешь, мне жалко? Инге по-доброму насмешливо выгнула аккуратно подведенную бровь. В такую рань она уже была накрашена. Эриху захотелось пошутить, что у нее в роду наверняка затерялись славяне или испанцы с их привычкой выглядеть отменно даже на променаде до мусорного бака, однако он справедливо решил, что не стоит усиливать неловкость. — Нет. Но… Они обменялись улыбками: Эрих странной, кривоватой, почти подростковой, а Инге по-родительски снисходительной. Будь они ближе, она наверняка бы влепила ему несильный, шутливый подзатыльник, как делала то с Вернером, когда он начинал препираться без причины. Запахнув пальто, Эрих шагнул на крыльцо. Он планировал зайти к Гофману, купить немного пива и еще корма для Рыси. Может, пару пачек полуфабрикатов, чтобы хотя бы пару дней не сидеть на шее у Паульзенов. Надо было подумать на месте. — Если все же решишь прийти, — окликнула его Инге, когда он уже спускался по небольшой лестнице, — то завтра в шесть. И пригласи того консультанта, раз он помог. Она снова улыбнулась, но в этот раз с надеждой. Эриху представилось, сколь неловко это будет — он, обиженный Паульзен и ерзающий Тиллих со своими неуместными комментариями. Детям он понравится. Герману будет противен. Инге наверняка очаруется. Муж ее, быть может, даже поревнует. И над этим Тиллих тоже обязательно пошутит. Он увлекся этой мыслью. Слишком увлекся. А в животе опять заклокотало. Инге приготовит потрясный ужин, в этом Эрих был уверен. А Яспер наверняка ест что попало в своем полупустом доме. И он… он заслужил поесть нормально. Даже если ради этого придется извиняться перед Паульзеном и терпеть его компанию. Его стоило отблагодарить. И Эрих решил, что отблагодарит именно так. Одна мысль о Тиллихе потянула другую. Эрих вспомнил… вообще-то, он хотел спросить это у Паульзена, но не срослось. Так что сейчас, замерев у калитки, он обратился к так и стоящей на пороге Инге: — Можно спросить? Она с готовностью кивнула, полагая, наверное, что это насчет ужина. — От меня правда пахнет кошатиной?