О любви и прочих неприятностях

Эрих никогда не считал себя параноиком, но в тот день, перешагнув порог участка, очень в том засомневался. За долгие годы работы здесь он почти разучился чувствовать осуждающие взгляды, но сегодня ему казалось, что все внимание обратилось в прямо-таки хтоническую ересь, в хрен-знает-сколько-глазое существо, расползшееся по стенам, засевшее в углах и притаившееся в потолочных стыках. Каждый шаг делался под его внимательным взглядом, и даже дышать удавалось с трудом. Эрих замер посреди коридора, чуть не доходя до столов. Он правда прибьет сраного Яспера. Пришлось с усердием проморгаться и пару раз проехаться ладонью по самому острому из ключей в связке на ремне. Не было здесь чудища. И внимания тоже никакого не было. Ни один из немногочисленных патрульных даже не повернул головы в сторону Эриха. Дурацкий страх отступил, как волна, оставив после себя на мокром песке ракушки и отшлифованные стекла. Эрих был бы рад, унеси он их вместе с собой. Потому что ракушки в этом сравнении олицетворяли раздумья. А он чертовски устал думать за эти дни. Почему он испугался? Да, Яспер разбазарил то, что не следовало, и обязательно за это поплатится, но… Эрих много лет говорил себе, что нет ничего такого в его ориентации. И ведь… не было. Не было там, где он жил раньше, и это его разнежило. А потом, здесь, он предпочел молчать. И молчание его сковало. Старые и новые устои боролись в нем, а у войн, как известно, не бывает нейтральных итогов. Теперь он злился. Яспер снова заставил его копаться в себе. Блядь. Вот бы отрезать ему язык, и дело с концами. От противной реальности Эрих привычно ушел в работу. За документами думать не приходилось — даже самый бесталанный полицейский к десятому разу может заучить порядок и строчить отчеты с закрытыми глазами. К тридцатому это делается конвейером, бесцветной монотонностью. А в монотонности Эрих разбирался лучше всего. Паульзен опоздал на два часа. Эрих к тому времени перебрался в архив патрульных и от скуки листал тоненькие папочки с глупостями вроде штрафов. О том, что Паульзен вернулся со свидания, он узнал от секретарши, зашедшей разложить новую стопку дел по коробкам. И Эрих соврал бы, скажи, что у него не екнуло сердце, когда она к нему обратилась. — До меня тут дошел слушок, — выговаривал ее ярко разукрашенный рот в его воображении, — что комиссар на самом деле… Тут он наконец проморгался и перестал так крепко сжимать папку. Под большим пальцем на бумаге пошла трещина залома. — Вернер вас искал, — в самом деле сказала секретарша, выдавила улыбку и взялась за работу. Эрих нехотя поднялся, положил коробку со скопищем батареек на место и, осторожно лавируя меж узких стеллажей, вернулся к многоглазому чудовищу. С каждым часом он все меньше преуспевал в убеждении себя в том, что его не существует. — Я тебя ненавижу, — с ходу заявил Паульзен, ухватил его под локоть и уволок в сторону автомата. — У меня теперь целый список литературы, как в школе. И все это надо прочитать за два дня! Он потряс телефоном, где в явной спешке с ошибками запечатлел то, что боялся забыть: перечисленные Ранией любимые книги. Эрих, не сдержавшись, рассмеялся. Лицо у Паульзена по-прежнему было пунцовым, а на губах играла пространная улыбка. О, он не злился. Даже, пожалуй, наоборот. — Ты быстро читаешь, — подбодрил Эрих. — Но все же не стоит ей лгать. На вранье хороших отношений не построишь. — Это из-за тебя! — Он несильно пихнул его в грудь. Эрих столь удивился, что забыл отшатнуться. — Нахрен ты сказал про библиотеку? Паульзен по-прежнему улыбался и походил теперь натурально на мальчишку, впервые увидавшего красивую девчонку. Выглядело… мило. Эрих даже улыбнулся в ответ. — Чтобы ты перестал прятаться мне за спину и побыл наконец мужчиной, — ответил он. — Видишь, это помогло. Он вернул ему толчок и тут же нахмурился. Ему понравилось — понравилось это незатейливое, по-настоящему дружеское общение с Паульзеном. Они были коллегами, приятелями, напарниками, но уж точно не друзьями, хотя за столько лет знакомства то было практически преступно. — Черт. — Паульзен почесал затылок. — Ну да. Но я все равно обижен! Ты мог сделать это и помягче. Он сложил руки на груди и задрал нос. Эрих вновь рассмеялся. Помедлив, спросил: — Почему за два дня? — У меня свидание, — с охотой поделился Паульзен. — Мы пойдем в тот ресторан, у выезда, с террасой. Знаю, мог бы придумать что получше, но это самое популярное место для свиданий, я счел, что надежный вариант лучше необычного. Эрих с какой-то братской гордостью потрепал его по плечу. После топорно убрал руку и сунул ее в карман. Надо было с этим завязывать, возвращаться к привычному укладу, но ему так нравилось здесь, за самостоятельно же установленными рамками. — Жду свое законное «спасибо», — напомнил Эрих с полуулыбкой. — Не будет никакого «спасибо». Я сам все сделал! — Да-да. Не мальчик, но муж. — Он усмехнулся. — Ты там это, раз принял эстафетную палочку, поболтай с девчонкой насчет Эрвина и его первой любви. Поможешь хоть парню, а то скоро эйфория закончится, и настанет время депрессивной фазы: больше никаких игрушек, сладостей, только ужасный тленный мир в десять лет. Теперь они рассмеялись вместе, и от этого стало еще теплее. Наверное, последствие дня с его контрастами. Но Эрих не хотел об этом задумываться. Паульзен клятвенно пообещал ему, что поспособствует счастливой судьбе брата, поделился опасениями насчет Рании и его довольно специфического читательского вкуса и наконец указал на то, за чем тащил Эриха к автомату: на столике рядом с ним стояла упаковка с двумя стаканчиками добротного кофе. — Кстати, — оживился Паульзен. — Я был в кафе. Ну, брал выпить. Так вот, официантка сказала… Эрих почувствовал, как его бьют по затылку. В ушах мерзко зазвенело, колени предательски подкосились. Многого стоило устоять на месте и сохранить лицо. Это длилось целую вечность, а потом голос Паульзена наконец прорезался через толщу: — Вот. Ты потерял. Она просила передать. Он сунул руку в карман и вынул щитообразный значок. Эрих с удивлением поглядел вниз, на пуговицу правого нагрудного кармана. Он и впрямь потерял эту кожаную хрень — видно, сорвал, надевая пальто. От сердца отлегло. Ебаный Яспер. Выходкой он сведет его в могилу. При мысли о нем все хорошее из головы выветрилось моментально. И если бы все закончилось на этом, Эрих был бы даже рад: он привык плавать в нейтральных водах. Однако вместо яркого солнца в этой метафоре на небо стянулись грозовые тучи, и вода сделалась беспокойной. Шторм длился с несколько дней. И это, пожалуй, был самый продолжительный период неутихающей злости в жизни Эриха. Даже в школе, рисуясь перед идиотами, он умел отпускать ситуацию. Но Яспер… Черт, он не выходил из раздумий и на минуту. Эрих засыпал и просыпался с мыслью о том, как здорово было бы сгноить его в обезьяннике, или снова начистить ему морду, или просто-напросто пристрелить. И дело было не в том, что он сказал. А в том, в какое состояние это погрузило Эриха. Стоило выйти из дома, как ему начинали чудиться косые взгляды и шепотки за спиной, словно он был неуверенным в себе подростком. Это бесило его. Изводило. Раньше Эрих сидел дома по собственной воле, а теперь казалось, будто его там заточили. Он сделался нервным, как пес, привыкший к оплеухам от хозяина и вечно съеживающийся в ожидании нового удара. Здравая часть рассудка, еще не изведенная бесполезными переживаниями, увещевала Эриха просто игнорировать существование этого кретина, его слов и всего, что так или иначе было с ним связано. Иногда это работало. А потом прохожий бросал на Эриха беглый взгляд, и тот вновь уносился в тлетворные рассуждения. Он его ненавидел — так решил Эрих утром следующего выходного, когда чистил зубы. Он его презирал — так он подумал, когда кормил Рысь, попутно жуя заветревшийся бутерброд. Он собирался свернуть ему шею — так он пообещал себе, выискивая в завалах шкафа ветровку; погода снова сошла с ума, и пальто следовало отложить на неопределенный срок. В последний раз, усаживаясь в машину, Эрих повторил все предыдущие тезисы, с упреком глядя себе в глаза через зеркало заднего вида. О, блядский лжец — вот кто был в отражении. Потому что мгновением позже он свернул с улицы, чтобы сделать сраные замеры сраного крыльца. Яспер встретил его в растянутой замаранной футболке, шутовских шортах и пятном краски на щеке. Теперь он не походил ни на вампира, ни на богача, и, казалось, сделался втрое моложе — совсем шкет с этими взъерошенными патлами и карандашом за ухом. Эрих хотел бы сказать, что не улыбнулся его виду. — Хочу заняться крыльцом, — рапортовал он, помахав рулеткой. Яспер просиял. — Я думал, ты забыл! — Он широко улыбнулся и отошел от двери, освобождая ему проход. — Хочешь чего? Я вчера сходил в магазин, забил холодильник с полками. Гофман, или как его там, чуть глаза не выронил, когда я подошел к кассе. Даже одолжил мне тележку, чтобы я мог довезти все пакеты. Эрих что-то невразумительно пробурчал. Ему не очень-то хотелось заходить, но остаться снаружи было невежливо. Пришлось проследовать за Яспером до самой кухни; он уже успел навести там порядок — пленка с сидений была снята, тумбы не пустовали, на островке даже стояла полосатая ваза с пальмовыми листьями, а над ними низко висела индустриальная люстра с плафонами, напоминающими свечи. — Это много времени займет? — спросил Яспер, разливая сок по стеклянным стаканам. — Я не то чтобы тороплюсь, но боюсь, что краска высохнет. — Краска? — не понял Эрих. — Ну да. Яспер указал ему за спину, и тот с трудом повернулся. В нем еще теплилась надежда, что выйдет проигнорировать ту часть дома. Первым делом в глаза бросилась стена, размалеванная в зеленый. В изумрудный. Хер с ним. Смысла то не меняло. Вторым — крупная пленка, прикрывающая мебель. Третьим — гора хлама из подушек, картин и искусственных растений рядом с лестницей, там, где, судя по всему, должен был стоять круглый обеденный столик. После Эрих заметил диван. Он был желтым, а не бурым, как показалось в ночи, и выглядел не таким противным, как успело исказить уязвленное сознание. Эрих хотел разозлиться. Даже нарочито стал раскачиваться, призывая утихомирившегося звереныша. Тот не шел. А вместо злости поднималось раздражение. Не на Яспера, на себя. Эрих второй раз подряд выдумал себе какую-то херню, обиделся и гневно жил несколько дней, лелея мысль о какой-то мифической мести. Теперь злости не было. Он глядел в лицо Яспера — во все тоже лицо, в мыслях доводившее его до белого каления — и не чувствовал ничего, кроме приятного тепла. Оно там было и до всего — образовалось в день, когда они вместе раскрыли дело Фриза. Эрих примерно догадывался о его природе, так что предпочитал игнорировать. В этом даже была ирония — с какой легкостью он не замечал хорошее, но с каким рвением вцеплялся в плохое. В последнюю очередь Эрих увидел лоток с изгвазданным краской валиком. Красил Яспер вполне неплохо, даже без проплешин, но вот аккуратностью обладал нулевой, судя по боевым следам на морде и брызгам на пленке. Если не исправится, то после следующего слоя волосы его не будут уже столь равномерно белыми. — Неплохо, — ввернул Эрих и отпил, чтобы унять противное першение в горле. — Сам все делал? — Ага. Посмотрел пару видео и заделался маляром. — Яспер довольно улыбнулся. — Думал, выйдет хуже. А ты… — он чуть потупился, — ты сможешь вбить мне пару гвоздей? Вон там. — Он указал на стену подле стола. — Хочу повесить картины, но никак не рассчитаю. — Все картины? — удивился Эрих. — Их там штук десять. И это на одну стену? — Люблю нагромождения и не собираюсь за это извиняться. — Яспер шутливо показал ему язык. — Так что? — Повешу я тебе дурацкие картины. Если болтать много не будешь. Яспер покивал и показательно «застегнул» себе рот, однако молчание сохранял едва ли полминуты, а после принялся рассказывать об интерьерных задумках. Он все болтал и болтал, а Эрих неожиданно понял — ему не плевать. Ясперу не плевать. Это было удивительное открытие. Потому что пришло не через канал связи, а из знаний о нем. Эрих помнил, что разговаривает без умолку Яспер только тогда, когда нервничает или хочет заставить нервничать других. Он не стал акцентировать на том внимание. Для себя решил, что пожалеет придурка, хотя на самом деле не хотел все усложнять. А потому допил сок, дослушал лекцию на тему «подушки в виде бильярдных шаров — кринж или все-таки рофл?» и принялся возиться с крыльцом. Он уже вписывал последние значения в крохотный блокнотик, который когда-то купил для дел, а потом забыл в машине, когда в проходе снова образовался Яспер. От него пахло краской и потом, на футболке прибавилось следов, но волосы так и остались девственно чистыми. Видно, Эрих недооценил его способности. — Слушай, — неуверенно начал Яспер, привалившись к косяку, — я переборщил там, в кафе. Прости, если заставил тебя чувствовать себя неловко. Знаю, ты не очень раскидываешься фактами из своей биографии. Мне следовало молчать, но… я был так зол, что не сдержался. Хотел отыграться на ком-то. Мне стыдно. Он виновато улыбнулся и нервно принялся чесать ладонь. Еще вчера Эрих был уверен, что взбрыкнет, если он станет извиняться, что пошлет его куда подальше, но сегодня глядел на его сведенные брови, перемазанные щеки и… улыбался. Так, немного, в пределах разумного, чтобы не прослыть идиотом. — Ладно, — отмахнулся Эрих. — Я не в обиде. — Правда? — Яспер радостно подался вперед, но тут же замер. — Мне показалось, ты злился все эти дни. — В смысле? — Мы виделись на днях, я обратился к тебе, а ты прошел мимо. Едва не снес меня плечом. — Я не помню этого. Я тебя не видел. — Ты смотрел прямо на меня. Видел. — Нет же. Эрих фыркнул. Он бы запомнил, встреть его на улице. Хотя бы потому, что в первые дни желание врезать не перебило бы никакое глупое умиление. Так что писака явно привирал. — Я был в шапке, — погоняв воздух меж щек, выдал тот. — В зеленой, с лягушачьими глазами. Вот тут. Он постучал себя по бокам от макушки, и Эриха осенило. Черт, видел. Правда видел. Он тогда купил кофе и шел в участок, чтобы поделиться с Паульзеном, и краем глаза увидел это недоразумение. — О… Это был ты? Я подумал, старшеклассник опять прогуливает уроки. Он внимательно поглядел на насупившегося Яспера, прилепил поверх истершуюся из воспоминаний картинку и в нос себе рассмеялся. Нет, все-таки и правда шкет. Неудивительно, что не вышло узнать. — Это моя любимая шапка! — притопнул ногой Яспер, но тоже заулыбался. — Она теплая и забавная. А еще глаза издают смешной звук, когда их ветром сносит назад. Он весь вытянулся, но, не сдержавшись, рассмеялся следом за Эрихом. Успокоившись, тот сунул блокнот в карман и уже взял курс на калитку, как Яспер заговорил вновь: — Я хотел… Тебе нравится «Die Krupps»? Эрих удивленно обернулся. Яспер выглядел смущенным, за следами краски занимался румянец, но взгляд по-прежнему был направлен Эриху в лицо. Зрачки чуть дрожали. Эриху подумалось, что Яспер уже не стесняется при нем своего недуга — в последнее время очки он надевал только по крайней необходимости. — Да, — подумав, ответил Эрих. — Нравится. Не прямо-таки сильно, я больше по «Eisbrecher», но и эти вполне ничего. А что? — У меня есть билеты на концерт. Издатель прислал, сказал, чтобы я развлекся. Думает, что сможет растормошить дойную корову на новую книгу. Яспер неуверенно улыбнулся, и Эрих понял, что он лжет. И это знание шло уже не из наблюдений, а по каналу. Теперь, когда Эрих привык, тот не ощущался чужеродным или необычным. Он просто был. И в дни без Яспера Эрих успевал о нем забыть. — А на самом деле откуда билеты? — спросил он. — Хотел тебя пригласить, — помедлив, признался Яспер и все же ненадолго отвел взгляд. — Еще до того, как… В общем, это была бы типа благодарность за приглашение на ужин. — Инге тебя пригласила, а не я. — Ты. — Он серьезно поглядел на него. — Ты мог не говорить, что я тоже приглашен. Я же тебя бешу. — Да. — Эрих поджал губы. — Но на концерт я пойду. Он успел отвернуться быстрее, чем Яспер расплылся в улыбке. Надо было отказаться… Эрих пожалел о своем решении тут же, и все же приятно было знать, что Яспер порадовался его согласию. Может, это и впрямь сможет его растормошить.