О любви и прочих неприятностях

Выйдя на тротуар, Эрих, не оборачиваясь, прикрикнул умчавшемуся в дом Ясперу нечто вроде «скоро вернусь» и бодрым шагом двинулся в магазин Браухича. Ладони странным образом пылали в карманах. В груди и горле екало, как после бега на дистанцию. Эрих одновременно страшился и жаждал того, что ему предстояло. Да, это была самая обыкновенная работа. Да, она заняла бы у него не так много времени. Ничего изящного, ничего выдающегося. И все же Эрих так давно этим не занимался, что даже глупость вроде забитого гвоздя могла вызвать в нем эйфорию. Плотничеству его обучил отец. В дни, когда мать привозила его сюда, на смену гуляниям по торговым центрам и компьютеру приходили свежий воздух и пила. Сперва отец научил Эриха строгать ножом по дереву — хорошо помнилось, как пришлось после оправдываться перед матерью за шрамы; кажется, Эрих тогда наплел что-то про неудачное падение в осколки из-под пивных бутылок. С каждым его визитом процесс все усложнялся и усложнялся, и вскоре Эрих орудовал инструментами не хуже отца. А после, когда того съела болезнь, во сто крат лучше. Вот только удовольствия от этого испытать было невозможно. Он закончил, когда отец умер. Решил, что больше незачем страдать дурью. Вместе с хобби ушла и та небольшая толика радости, что испытывал он в злосчастном городе. После — только знакомые спокойные воды. Не такие уж и приятные, если подумать. В магазине Браухича пахло деревом. Скорее всего, работал распылитель, но Эрих все равно ненадолго остановился, чтобы вдохнуть поглубже. Он уже был тут, но эмоции не притупились. Строительный по-прежнему напоминал его магазин игрушек. Браухич возился за прилавком, расставлял ароматизаторы для машины на витрине позади кассы. Выглядел так себе — весь осунулся, обзавелся сединой на висках и ужасно усталым взглядом; он походил теперь на настоящего старика, хотя был всего лет на десять старше Эриха. Тот тихо прокашлялся и достал блокнот. Виновато улыбнулся, когда Браухич сосредоточил рассеянный взгляд на его лице. Он видел вспыхнувшую печаль в его взгляде. Винил ли он Эриха за произошедшее? Многие винили, так что тот бы не удивился. Может, только немного обиделся. — Мне нужны доски на пол. Лиственница или дуб. И попилить на месте, если ты починил… Он запнулся, но Браухич все равно покивал, мол, все есть. В лицо его постепенно возвращались краски. Эрих знал это выражение — работа помогала ему отвлечься. В минуты, что он станет выбирать подходящий материал, Браухич сможет хоть немного, но почувствовать себя лучше. Плутая с ним по складу, Эрих, сам того не ожидая, завел разговор о дереве — решил спросить, какое лучше на крыльцо, хотя прекрасно знал ответ. Браухич пустился в долгие рассуждения, все показывал ему кубы, стучал по ним, с гордостью говорил о производстве, и выглядел, в целом, не хуже, чем раньше, до того, как его сын связался со сраным Хайни Хаммером. Эрих кивал и временами поддакивал. Он был рад, что сумел растянуть момент, пусть порядком устал шастать меж однотипных досок. — Будешь перестилать все? — спрашивал Браухич, пробивая артикул за кассой. — Ступени тоже? — Да. Чтоб однороднее было. Да и там ступени такие, жуть. Прогибаются от каждого шага. За зиму рассохнутся, и Яспер себе шею по весне свернет. Эрих усмехнулся. В самом деле, ступени не были такими уж ужасными, да и под цвет вполне подходили. Но признаваться, что просто хочет повозиться подольше, Эрих не хотел даже себе. — Как он? — неожиданно спросил Браухич, поглядывая на него поверх толстых стекол спущенных на нос очков. — Этот Яспер, в смысле. Я видел его издали пару раз, но не заговаривал. Хороший парень? — Специфический. — Эрих улыбнулся, но тут же смутился. — Но не плохой. Он помог… Он был консультантом в деле. Он как бы закашлялся и сделал вид, что интересуется диодной лентой, продолженной вдоль всего прилавка. Повисла неловкая пауза. Первым ее прервал Браухич: — Я слышал. — Голос его звучал гулко, но без злости или раздражения. — Вернер все сокрушался, когда был у Гофмана, а тот любит поболтать. Он чуть помолчал и уже куда менее уверенно спросил: — Мальчики его книжку взяли, да? Глаза его заблестели. Лицо вновь сделалось бледным. Выдутый Эрихом пузырь, унесший его подальше от реальности, лопнул. — Да. Он из-за этого такую истерику закатил, что мы аж подрались. Тот постарался улыбнуться, но вышло хреново. Браухич невесело хмыкнул: — Это я тоже слышал. Марго была в таком шоке, что даже не плакала, когда я встретил ее в участке. Эрих скривился. Точно. Было же еще и это. Не только драка, но и звереныш, чуть не вонзивший клыки в горюющую женщину. Так себе день. — Как она? — вновь прокашлявшись, спросил Эрих. — А как еще может быть мать, чьего сына посадят на полжизни? Браухич поглядел на него с явным осуждением. Эрих замялся. Пришлось надавать себе изрядных тумаков, чтобы наконец выдать: — Прости. Звучало не так уверенно, но сошло. Браухич отмахнулся, вбил последние цифры и заговорил вновь: — Да ладно. Работа есть работа. Я продаю доски, ты ловишь преступников. И не важно, что мы при этом чувствуем. Эрих не знал, был ли в самом деле упрек в его словах, да и легче бы от правды не стало. Но Браухич был прав. И Эриху, вообще-то, стоило придерживаться этой позиции — той же, которую всецело разделял еще с две недели назад. Все-таки Герман оказался прав — то дело было особенным. Оно его изменило, пусть заметно то стало не сразу. Эрих задумался. Герман говорил, что и у него такое было. Не вел ли он речь о «Черном кресте»? И если так, то каким он был до? — Как там… Герман? — не особо уверенно спросил Эрих, чтобы занять паузу. — Лучше, чем Хайни. — Браухич как-то зло усмехнулся. — Нам еще повезло. Будет поблажка, раз он так быстро пошел навстречу следствию. И адвоката хорошего нашли. Хаммерам пришлось взять государственного. — Что за адвокат? — Из Мюнхена. Фамилию не запомнил. Этим занимается жена по большому счету. Знаю только, что какой-то хороший. За такую-то цену еще бы он был плохим! — Он забавно забухтел. — Но нам подешевле достался. Мы обратились в их контору, хотели нанять того, что поменьше дерет, а этот взялся за полцены, говорит, заинтересован делом, хочет интересный… как это… кейс! Не знаю, что это значит, но если вытащит моего мальчика — храни его Бог. Браухич воодушевленно выдохнул, и печаль в его взгляде немного отступила. Он и впрямь верил в того адвоката. И Эриху оставалось надеяться, что не зря. Во всей этой ужасной истории он жалел только Тимоти и Германа Браухича. Бедные дети, расплатившиеся за невнимательность родителей. — Удачи с этим… — Эрих выдавил из себя улыбку. — Герман хороший парень. Надеюсь, все выйдет гладко. — Спасибо. — Браухич ответил тем же. Возможно, даже искренне. — Тебе нужно что-то еще? — Да… Сделай пока спил, ладно? Вот, я рассчитал параметры. Я пока прошвырнусь тут, найду лак и крепления под картины. Он шлепнул на прилавок наспех расчерченный план крыльца со столбиками расчетов, обменялся с Браухичем кивками и отправился бродить меж стеллажей. С детским восторгом он разглядывал все, что попадалось на глаза, а после со взрослым снобизмом шарахался от цен. Хотя изредка в последнем проскакивали стариковские нотки — Эрих мысленно сокрушался, что, вообще-то, некоторые вещи можно найти подешевле в магазинах за хренову тучу километров от этого. Еще немного, хмыкал он следом, и станет ходить в соседний район за молоком, потому что там купоны на пару центов выгоднее. Эрих уже отнес на кассу банку с лаком и придирчиво выбирал наиболее нейтральную расцветку креплений, когда колокольчик над входной дверью звонко щелкнул. На мгновение визг циркулярной пилы утих, из подсобки показалось раскрасневшееся от усердий лицо Браухича. Он что-то пробубнил, кивнул вошедшему и стал пилить дальше. Эрих задумчиво глазел на серебряную и серую упаковки. Остановился на второй. Если Яспер и дальше планирует захламлять дом медными штуками вроде той люстры, то серебряные крепления будут выглядеть странно. Наверное. Эрих когда-то слышал, что металлы не следует сочетать. Так ли оно было на самом деле — хер его знает, но информация в голове отложилась с такой четкостью, с какой откладываются только позор из детства или глупая песня из рекламы геля для душа. Он отложил вторую упаковку в ряд с прочими, развернулся и тут же едва не снес вышедшую из-за угла женщину. Хотел было извиниться, но та, разглядев его лицо, отпрянула, словно от прокаженного. Сначала показалось, что от страха или удивления, но вот выпавшие из высокой прически рыжие пряди были убраны назад, и Эрих увидел на лице отвращение. Другое. Не как обычно. Это не было классическое «черт, опять этот, из полиции». Это не было вечно подразумевающееся «хренов предатель». Нет. Это отвращение походило на обыденное, какое бывает от неприятных запахов или тошнотворного вида. Странное. Настолько непривычное, что сделалось неуютно. Эрих проморгался. Теперь он узнал женщину. Мириам Лоди, невысокая, с мышиным лицом, лишенным естественной мимики, и крайне неприятными мелкими глазками болотно-желтого цвета, была условной «первой леди» города; жену бургомистра забрала лейкемия с несколько лет назад, и титул перекочевал к жене его заместителя, Клауса Лоди. В участке иногда обсуждали, что она сама дала себе титул, мол, никогда до этого формулировку не использовали, а тут, стоило во всеуслышание поддержать какой-то малоизвестный приют, первыми полосами на местных газетенках вышло и дальше всячески муссировалось. Эрих не был фанатом подобных теорий, но мысль о том, что на всякую дыру найдется своя локальная королева, вполне допускал. Кажется, они с Мириам не виделись прежде — не было повода. Эрих оглядел ее быстро, не заостряясь на деталях, и все же золоченый крестик, выглядывающий из-за шали, привлек внимание. На этот счет Эрих тоже много чего слышал. Но предпочитал игнорировать. — Я бы хотел пройти, — как можно мягче сказал он, подбородком указывая на заслоненный Мириам единственный проход меж стеллажей. Та брезгливо поджала густо подведенные помадой сливовые губы, еще сильнее закуталась в шаль и показательно неспешно отступила, стараясь обходить Эриха по дуге, будто он и впрямь был заразен. Он осекся. Ощущение дискомфорта стало жечься меж легких. До него уже почти дошло, в чем было дело. Он оставил это. Решил, что не стоит его внимания. Проход был освобожден, хрен с ней, с этой Мириам. Эрих покрепче сжал упаковку и юркнул меж стеллажей. Однако через пару секунд в спину долетело дребезжащее от писклявости: — Вы ходите в церковь? Он замер. Шокировано развернулся. Мириам стояла все в той же позе, заворачиваясь в шаль, как мумия, и выглядела столь надменной, что в висках запульсировали первые зачатки злости. Неприятное лицо ее по-прежнему было искажено отвращением. И все же во взгляде было нечто иное, нечто не просто хуже, а ужаснее; в прищуренных глазах плясал огонь инквизиции. — Что? — только и выдавил из себя Эрих. Он ожидал чего угодно, но не этого. — Я никогда вас там не видела, — продолжала Мириам, вздернув заостренный нос. — Уместно ли служителю народа пренебрегать Богом? — Что?! В этот раз Эрих рассмеялся. Отнюдь не весело. Мириам хмыкнула, будто этого и добивалась, и с нажимом начала: — Знаете, Он готов простить всех, если вовремя и искренне покаяться в своем грехе. И отступить от оного, разумеется. — Она пошевелила плечами, словно хотела поправить ткань, и в этом жесте без труда читалось высокомерие. — Вам еще не поздно спасти свою душу. Подумайте над этим, прежде чем дальше распространять эту ужасную чуму. Если мальчик из столицы вас ею заразил, не стоит так же поступать с местными христианами. Ее местами прорезанные морщинами губы изогнулись в мерзкой улыбочке святоши. Пламя в глазах отбрасывало искры. Эрих стоял, не в силах выдавить из себя ни слова, ни мысли, будто окаченный дерьмом, и обтекал. — Вам что-то нужно, фрау Лоди? — утирая платком лоб, спросил вышедший из подсобки Браухич. В руках он нес охапку подпиленных досок. — Я отыщу сама, спасибо, Ганс. — Мириам величественно кивнула ему и снова обернулась к Эриху. — Крепко задумайтесь над моими словами, господин комиссар. Не выбирайте путь Сатаны. Вам ведь известно, что в аду делают с грешниками? Она вновь окатила его улыбкой и уплыла за стеллажи. В ушах пульсировало, как бывает на большой глубине. Эрих ужасно злился. Просто, блядь, чертовски. Но ничего не мог сделать. Не потому, что бить женщин нельзя, не потому, что боялся расправы со стороны местного фюрера и его подсосов, а потому, что не знал, что вообще следует предпринимать. Это был первый раз в жизни, когда гомофобия была направлена прицельно на него, а не проходила по касательной. И резало это по сердцу так, словно он был школьником, впервые отвергнутым красивой девчонкой. Все эти дни он переживал, что слова Яспера будут иметь последствия, и сегодня, когда он наконец поверил, что это не так, судьба решила рассмеяться ему в лицо. Конечно, до пика еще далеко. Но зароненное Яспером семя уже нашло пригодную почву и начало медленно прорастать.