О любви и прочих неприятностях

Они едва снова не подрались, прежде чем Эрих уговорил разыгравшегося Яспера снять номер с двумя кроватями. Да, вряд ли бы они прилипли друг к другу к утру на гигантском полотне, и все же принципы были важнее. А еще Эриха бесило, каким умиленным взглядом смотрела на них администраторша. Поиск программы Яспер повесил на него, а сам, прибрав к рукам джин из бара, на добрых полчаса закрылся в ванной. Вопрос о том, что он так долго намывал в своих не таких уж и выдающихся метр восьмидесяти, Эрих решил придержать. Не из уважения, разумеется. Просто не хотел снова получать под ребра — костлявые пальцы Яспера слишком уж юрко находили уязвимости. Ткнув первую же кнопку на пульте, он стянул с себя пропахшую потом и алкоголем куртку, повесил ремень на изножье и убрал обувь под кровать. Так было чуть комфортнее; ощущения чужеродности и скованности притуплялись, и Эрих больше не оглядывался по углам в поисках неясной опасности. Он налил себе выпить, уселся в широкое кресло и пустым взглядом стал пялиться в телевизор, где миловидная ведущая вещала о последних новостях в Баварии. Почти как дома. Только из-за приоткрытого окна вместо привычной тягостной тишины доносились шум дороги и отголоски чужих разговоров. Первые минуты этот фон резал по ушам, бесил, но после Эрих будто погрузился в него, и белый шум стал розовым. Яспер вывалился из ванной в одном только полотенце, обернутом на бердах. Унесенная бутылка была вполовину пуста, из-за двери валили клубы пара, а в номере теперь приторно пахло персиковым гелем для душа. Эрих хотел было пошутить, что некогда белесая кожа теперь неотличима от рачьего панциря, как та стала стремительно светлеть, и всякое желание смеяться пропало. На плечах еще блестели бисерины влаги, волосы были плотно прилизаны затылку, а не спадали на виски, как обычно, грудь часто вздымалась, восполняя недостаток свежего воздуха. Эрих не смог заставить себя отвернуться. Он все глазел на Яспера, пока он укладывал свои вещи на соседнее кресло, и молился, чтобы тот не подтрунивал над его интересом. — Так и будешь ходить? — с театральным раздражением буркнул Эрих, закинул ногу на ногу и поправил футболку. — Я не брал с собой запасную одежду, так что да. Яспер пожал плечами и в два движения отправил полотенце куда-то в ванную, оставаясь в уже знакомом белье. Эрих тихо сглотнул и больно поцарапал себе ладонь. Еще немного вот такого представления, и сдерживать возбуждение не получится. Это злило. Не сам факт, а собственная слабость. Глупый организм с его реакциями. — Ты сам-то пойдешь? Яспер вопросительно изогнул брови и, едва Эрих успел ответить, бросил подушку с кресла на пол рядом с ним и уселся так, чтобы можно было в любой момент привалиться к подлокотнику. Персиком стало пахнуть еще отчетливее. — Попозже. — Эрих сделал паузу, наблюдая за блеском влаги на белых локонах. — Сидеть нормально религия запрещает? — А мне так удобнее. Яспер посмотрел на него снизу-вверх, и ненужные воспоминания сами полезли в голову. Эрих на всякий случай сложил руки в замок у паха. — Не нашел ничего интереснее новостей? — Да. Мне нравятся новости. — Ладно. Дело твое. Яспер безразлично хмыкнул, посидел так, молча, еще с несколько секунд, и нагло уложил голову ему на бедро. Следующий сюжет Эрих пропустил. Он все глазел на то, как медленно моргает Яспер, как изредка дергающиеся бледно-голубые радужки его скрываются за инеевыми ресницами, как возвращается белизна в лицо и как наливаются знакомой краской капилляры на скулах. Глазел и не мог поверить, что позволяет этому придурку сидеть рядом. Еще недавно он обещал себе, что прихлопнет его, как выдастся возможность, а теперь млел, словно провинциальный девственник. И все же прогнать не решался. Яспер и впрямь напоминал ему кота. Красивого, вычесанного, но запуганного до смерти вечными придирками и криками. Он то царапался, ожидая подлянки, то ластился — с опаской, готовый отпрянуть, если что-то пойдет не так. Это тоже заставляло чувствовать чувства. Эрих коротко улыбнулся. Наверное, нынешнее котировалось за трепет. Или нежность. Ему не нравился ни один из вариантов, но он решил, что не станет воевать против себя же. Спустя время он неловко, неуверенно коснулся шеи Яспера. Тот дрогнул, замер, весь напряженный, но не стал изворачиваться. Так и сидел, глядя на меняющиеся картинки, и позволял Эриху отсчитывать собственный пульс — сначала ускорившийся, будто от волнения, но очень скоро пришедший в норму. Эрих сосредоточился на этом. На ударах под подушечками пальцев, на коротких выдохах и вдохах. На тепле, что грело ладонь. Он не слушал, что говорила ведущая, вся его реальность сконцентрировалась на маленьком квадрате и наполнилась тишиной. И с ней очень скоро вернулся зуд в затылке. Он был там с тех пор, как Эрих поговорил с Германом. Мысль, вложенная им, но так и не понятая, занимала глубинное сознание по сей день. И, кажется, тот решился ей помочь: в момент, когда Эрих в очередной раз ощутил сверление под кожей, экран мигнул, и в репортаже замелькали до чертиков знакомые пейзажи. Эрих почувствовал, как напрягаются мышцы под его рукой. Дыхание словно замедлилось. Слева от журналиста высветилось лицо, которое Эрих запомнил синим и окоченевшим. В глазах блестела вспышка, а не высились деревья. Там, на снимке, Тимоти Фриз улыбался в камеру, еще не зная, какая судьба его ждет. Яспер открыл рот, но не решился заговорить. Сердцебиение его ускорилось, затарабанило по пальцам, будто азбукой Морзе хотело передать какое-то сообщение. Эрих снова тихо сглотнул. Возбуждение окончательно сошло на нет, и внутри поселилась уже знакомая пустота. Он не слышал слов, но хватало и картинки. Зуд сделался таким сильным, что занял всю голову. Это было важно — то, с кем он раскрыл дело. Так сказал Герман. И Эрих вдруг понял, почему. Оно правда поменяло его. Поменяло лишь немного, словно бы подтолкнуло к тому, что он уже и так знал. И все же без этого толчка — не увидел бы. Он запрещал себе вникать в дела, уверился, что так правильно, но чувства, что он давил, все равно захлестнули его ураганом. И в эпицентр попал Яспер. Это связало его с ним, как тот то ли мифический, то ли всамделишный канал, приковало последующие метаморфозы к его образу, сцепило так крепко, что Эрих был вынужден раз за разом возвращаться, что бы ни произошло. И с каждым новым его возвращением он менялся все больше. Образ Фриза, его убийцы, дело остались где-то там. Теперь важнее всего было то, что возникло между ними. Не важно, романтическое, дружеское или вражеское — все это так или иначе заставило Эриха отпустить мысль, что он вбил себе в голову, чтобы ассимилироваться. Да, у него были проблемы с эмпатией. Да, чувства его были чуть более смазанные, чем у большинства людей. Но он не был камнем. Он хотел сочувствовать — он умел сочувствовать — он сочувствовал. И мог наконец это делать без унижения чужой позиции, той, которой придерживался, но которой стыдился. Слезы Паульзена вызывали гнев не потому, что в самом деле были омерзительны, а потому что Эрих сам был не прочь всплакнуть. Не навзрыд, не долго, но открыть шлюзы и пустить пару мужских слезинок, чтобы те унесли часть шока и боли. Будь на месте Тимоти Фриза кто другой, постарше, но чертов ребенок… Что чувствовал Яспер? Было ли в нем то же? Или его подтолкнуло к чему-то еще? Эрих, сам того не осознавая, провел по его шее пальцами, вынуждая заинтересованно поднять голову. В глазах была печаль — не бессильная, но нужная. Он тоже о чем-то думал. Но о чем — так и не сказал. Он не такой уж бесполезный. Он может… Канал захлопнулся. Эрих убрал руку и отвернулся. Яспер посидел так, глядя в никуда, еще немного, а после неуклюже поднялся, щелкнул выключателем и молча забрался под одеяло. Новости закончились, теперь на экране мелькал какой-то сериал. Эрих принял душ, уложил все вещи в стопку на кресле, убрал брошенную на полу подушку на месте и щелкнул пультом. Сделалось темно и тихо. Только рассеянный свет из-за не зашторенного окна освещал номер. Эрих остановился возле него, сунул голову за тюль. Шум стал мягче, но не исчез совсем. По тротуару еще сновали люди, вдали краснели задние фары машин. Еще дальше сияли немногочисленные высокие здания. Эрих смотрел на них долго, будто не верил, что они есть, и с каким-то детским восторгом глубже втягивал пропахший остужающимся асфальтом и стертыми шинами воздух. Он чувствовал себя деревенским ребенком, впервые очутившимся в большом городе. Хотелось остаться. Более того — он почти поверил, что это возможно. Теперь, издали, тихая гавань города казалась трясиной, смердящим болотом, и возвращаться в него, снова заходить в топь, приравнивалось к самоубийству. Еще недавно Эрих всерьез думал, что не прочь, если какой-нибудь кретин, вроде Трайковича, в пьяном кураже пристрелит его, и все закончится. Сегодня же ему хотелось поскорей дождаться утра, встать как можно раньше и пройтись за завтраком в самую дальнюю кофейню. И картинка эта, заманчивый волшебный образ, все дальше и дальше утягивал его. Яспер бы обязательно позвал его пошататься по достопримечательностям, думал Эрих. Они бы позавтракали, в лучших традициях поссорились и помирились и на электросамокатах или даже пешком дошли бы до башни Бисмарка. А после Яспер бы уболтал его поглядеть на бобров. И еще пошутил бы, что какой-нибудь из них очень похож на Эриха. Тот бы обиделся, снова затеял ссору, но не смог бы долго злиться и вскоре снова умилялся бессмысленной болтовне. А потом… потом произошло бы что-нибудь еще. Может, интересное, может, вполне рутинное, но здесь. Здесь даже второе казалось Эриху захватывающим. Или, может, он так думал, потому что Яспер был рядом. Он поглядел на него, свернувшегося в объятиях со второй подушкой, притихшего и чертовски… домашнего, что ли. Улыбнулся. И, подходя к своей кровати, поправил сползшее по ногам одеяло. Хотелось задержать руку, коснуться оголенных плеч или впалого живота, но по иной причине, нежели с час назад. Тогда желания эти диктовала похоть, теперь — почти родительская нежность. Чертовы эмоции. Их отсутствие — вот единственное, по чему Эрих скучал из прошлой жизни, то, где еще не было дела Фриза. Он думал, что оно изменит город, но обойдет его. Вполне иронично, что вышло наоборот.