О любви и прочих неприятностях

Он дошел до кафе, все думая о Яспере и о том, что им теперь делать. В плане… Какие руины оставит после себя Луиза? Он только начал писать, ожил, расцвел, стал таким… трогательным, перестал корчить из себя клоуна. А теперь хватка, из которой он с трудом сбежал сюда, в хренову дыру, настигла его вновь. Чертовски нечестно. Эрих устало спрятал лицо в ладонях, облокотившись на стойку. Официантка гудела кофейным аппаратом, сбоку кто-то обсуждал последнюю проповедь в церкви и пожертвование ей от Лоди. Эрих прокручивал в голове разговор с Яспером о кошке и не догадывался, что мысль эта на долгие дни станет последней, которую он посвятит ему. Он взял стаканчик, поморщился от жара и развернулся, чтобы отыскать подходящее место, как едва не вылил кипяток на руки. Сердце застучало под гландами, в затылке, в висках, в макушке и даже в зубах. Вновь подкатила тошнота, на мгновение раздувшая щеки. Сначала Эрих подумал, что заснул там, за стойкой, но разговор о церкви продолжался, официантка противно щелкала жвачкой, а на его месте уже стоял новый посетитель. У входа, за столиком, прислоненным к самому большому окну, сидел Винсент. Немного постаревший, но все такой же широкоплечий и чернобровый, как и прежде. Эрих с трудом сглотнул. Все те чувства, что заморозил он в себе при отъезде из Мюнхена, брызнули неостановимым потоком и смели все, что встретили на пути. А он все так и стоял, обжигая ладонь стаканчиком, и надеялся, что не упадет. У Винсента появилась седина — благородная, серебреная, на висках, как у какого-нибудь киношного красавчика. Впрочем, он и сам бы сошел за киношного красавчика. Что десять лет назад, что сейчас. Эрих невольно облизал губы. Винсент так и не исправил шрам, пересекающий рот по диагонали — последствие драки в юности, подробностями которой он любил хвалиться при друзьях; Эрих вспомнил, как странно ощущался поцелуй из-за этого шрама, и губы ему зажгло пуще прежнего. Ему хотелось не просто вспомнить, а ощутить. Он очнулся, когда забравший заказ бугай толкнул его в спину. Эрих бы не заметил и этого, не брось тот на него полный ненависти взгляд. Порванная бровь, скандинавская татуировка на лысине. Стоить запомнить, на случай, если… Эриха опять смыло. Потому что в мгновение, что он отвлекся от бугая, Винсент обернулся, и ленивый взгляд его задержался на нем. Эрих не нашел ничего лучше, чем улыбнуться, и улыбка эта вышла такой наивной, что иной другой бы расхохотался. Винсент же заулыбался в ответ — хищнически, так, как улыбался перед тем, как бросить разомлевшего Эриха на постель. И от этого в паху сделалось тесно. Он кивком подозвал его ближе и быстро засунул правую руку в карман, стоило Эриху неуверенно опуститься на стул напротив. Он все глядел на него, будто не мог осознать, что он действительно здесь, и боялся даже дышать, чтобы не прогнать этот морок — столь приятный, что должно было стыдиться. — Надеюсь, вам тут не отрезают языки, — попытался разрядить обстановку Винсент, и Эрих повеселел больше, чем шутка того заслуживала. — Н-нет. Я… — Он сглотнул. — Я просто… удивлен. — Я тоже. Я знал, конечно, что ты уезжал сюда, но думал, что уже нашел место получше. — Работа затянула. — О, понимаю. Он покивал и стал допивать чай из своего стаканчика. Эрих втянул носом воздух. Винсент пил черничный, как и прежде. В груди разлилось тепло. На мгновение почудилось, что ему снова двадцать пять и что они сидят в какой-нибудь нишевой кофейне Мюнхена. Обычно Винсент не любил такие места, говорил, что там собирается всякая шваль, но иногда Эриху удавалось его заболтать. — А ты?.. — неуверенно пискнул он, словно боялся, что за любой лишний вопрос его станут бить по лицу. — Я здесь по делу. — Винсент приосанился. — Небольшая вольность с моей стороны, обычно таким не занимаюсь. Моя начальница настаивала, что это бесполезно, но потом… Знаешь, эти женщины — вечно передумывают в последний момент. Он пренебрежительно махнул рукой, и Эрих покивал. И это тоже возвращало в прошлое — Винсент вечно говорил о каких-то жутко умных вещах, а он поддакивал болванчиком и в самом деле не понимал ни слова. В те года это не смущало, да и Винсент не настаивал, чтобы Эрих после дословно пересказал все по тезисам. Может, ему даже доставляло удовольствие незнание Эриха. И если так, то это доставляло удовольствие и ему. — А что именно?.. — Прости. — Винсент сдержанно улыбнулся. — Не подумал. Помнишь, когда мы еще… Перед тем, как ты уехал, я хотел поступать второй раз? Я теперь юрист. Буду защищать здешнего мальчишку в деле о преступном сговоре. Герман Браухич, кажется. Ты о нем слышал? — Я его арестовывал. — Какое совпадение! — Он радостно вскинул подбородок и тут же перешел на рабочий тон: — Ты мог бы дать показания о том, как он вел себя на допросе? Ты ведь его допрашивал? Это важно, может спасти мальчику жизнь. — Извини, я… Я не могу сейчас думать о Браухиче. Ты… Черт. Эрих с чувством откинулся на спинку стула и запустил пальцы в волосы. Мысли путались, будто он был пьян. Какой к черту Браухич? Они, блядь, не виделись десять лет, а Винсент болтал о Браухиче! — Все в порядке? — Нет! Я… Я не знаю, что думать. Не знал, что когда-нибудь тебя вообще увижу. Эрих быстро утер лицо и облизал губы. Винсент выглядел удивленным. — Мы жили не так далеко друг от друга, почему было не написать? Он недоуменно хмыкнул, будто это было само собой разумеющееся, и вновь приложился к стаканчику. Эриха будто по голове ударили. На короткое мгновение вода, продолжающая бурными потоками омывать его сознание, застыла. — Что? — От Мюнхена ехать недолго, — с тем же выражением пояснил Винсент. — Ты мог бы договориться со мной о встрече. В первые годы, правда, я так был занят учебой, что вряд ли бы выкроил свободную минуту, но после… Думаю, я сумел бы подыскать отличный ресторан, чтобы подобающе тебя встретить. Помнишь, тебе нравился тот, в Зендлинге. Он улыбнулся, и всякие сомнения оставили Эриха. Он правда вспомнил, как они на последние деньги пытались устроить себе красивую жизнь. Винсент говорил, что так правильно — не спускаться до плебейства даже тогда, когда на лучшие условия нет возможности. Только так, увещевал он, можно достигнуть желаемого, иначе же, если сдаться, всю жизнь проведешь в нищете. — У меня вечно болел живот после их карпаччо, — припомнил Эрих. — И ты каждый раз брал именно его, да, помню. Винсент негромко хохотнул и, помедлив, придал лицу серьезности. Эрих весь подался вперед и, кажется, мелко затрясся от ожидания, как ручная собачонка. Он знал, что сейчас что-то будет — Винсент всегда так делал, когда собирался сказать нечто важное. И было так странно это помнить. Странно и приятно. Наконец Винсент опустил глаза в стол, надрывно вздохнул и произнес: — Эрих… Знаю, в последний раз все вышло не совсем гладко, но… Может, сходим куда-нибудь вечером? У вас же есть здесь хорошие места? Помимо этого. Мне не нравится, как та женщина на меня смотрит. Он коротко поглядел в сторону официантки и как бы невзначай мазнул левой рукой по лежащей на столе ладони Эриха. Внутри все заклокотало. Праву руку Винсент почему-то до сих пор держал в кармане, но Эрих об этом даже не думал. — Может, ты ей понравился, — усмехнулся он и сам удивился собственному тону. Слишком… высокомерному, что ли. Он будто насмехался над тем, что официантка могла допустить хоть мысль в отношении Винсента. — О, это я умею. — Он важно нахохлился. Привычная кривоватая улыбка играла на его перечерченных губах. — Так что? — Я за. Конечно! Можешь позвонить. — Эрих нервно пошарил по карманам, боясь упустить момент, и протянул ему рабочую визитку. — Вот… Мой номер верхний. Нижний — это мой напарник, хороший парень, но иногда много болтает и… — Расскажешь о нем за ужином, да? — прервал Винсент. — Да. Эрих расплылся в улыбке и покраснел, словно мальчишка, стоило Винсенту вновь коснуться его руки. Под кожей побежали мурашки. — Но больше я бы хотел послушать о тебе. Как твой отец, например? — Он умер. Давно уже, вообще-то. Эрих кашлянул и вздрогнул, ненадолго возвращаясь обратно в реальность. Тон Винсента казался ему странным, натужным, а едва ласкающий уши голос резанул по сознанию. Эриху показалось, будто он шел на глубину, но вдруг наткнулся на пузырь воздуха. А потом тот лопнул, и эта мысль испарилась, словно ее никогда и не было. — И ты так и не переехал? Глупость, Эрих, ты ведь не собираешься всю жизнь прожить… здесь. — Здесь приятно. И озеро красивое, — зачем-то стал оправдываться Эрих, хотя сам задавался этим вопросом не раз. И все же с недавних пор у него нашелся ответ. — У меня здесь близкие. Тот парень, Вернер, его семья и… — Это его семья. Не твоя. Брось. — Винсент посмотрел на него с долей пренебрежения. — Ты был таким перспективным, когда мы встретились. Лучший студент на потоке! Представляешь, какое звание ты бы имел в Мюнхене? Моя начальница говорит, что это преступление против человечества — так бездарно расходовать потенциал. — Вот как… — Да. Честно сказать, говорит она это чаще, чем мне хотелось бы слышать. Но у нее свои заморочки. Какие-то проблемы с сыном или вроде того. Опять же — женщины. Не могу представить мужчину, который так переживал бы о подобной ерунде. Винсент надменно усмехнулся и продолжил попивать чай. Эрих не понял: — О детях? Ты имеешь в виду, ерунда — это дети? — Разумеется. Вот что бездарное расходование потенциала — разведение этих слизней. Мне казалось, ты думаешь так же, разве нет? Он поглядел на него с толикой с властной суровости, и Эрих почувствовал, как за спиной образуется ров — если он не согласится, то полетит прямиком вниз. А потому оставалось лишь послушно кивнуть. — Да. Зачем он это сказал? Он же любил детей. Маленький пузырь залетел ему в нос и тут же лопнул. — Чудно. — Винсент покровительственно улыбнулся и бросил взгляд на электронные часы на запястье. — Черт, прости. Мне надо бежать, иначе Браухич подумает, что я столичный кретин. Я позвоню. Он порывисто встал, пригладил брюки, и Эрих едва слюну не пустил от вида его подтянутого тела, облепленного бадлоном. Он помнил каждую родинку на его груди, помнил все места, стимуляция которых заводила Винсента больше всего. И от мысли об этом внизу живота снова делалось больно. — Эрих, — смешливо позвал Винсент, повесив аккуратно сложенный осенний пиджак на предплечье. — А? — С возрастом ты стал еще красивее. — Он расплылся в улыбке, довольный реакцией. — Но перед встречей лучше причесаться. И по возможности достать листву. И, выдернув из-за пряди крохотный сухой листик, он поспешно вышел, оставив после себя тяжелый сандаловый аромат парфюма и пустой стаканчик. А Эрих так и сидел, стараясь собрать себя по кускам — того себя, что уехал ухаживать за больным отцом десять лет назад. Эрих, который еще недавно учил кого-то там стрелять из рабочего пистолета и за руку проводил до дома, разбился у стойки, да так и остался лежать грудой осколков.