О любви и прочих неприятностях

До района оставалось совсем немного, когда на горизонте вдруг вырисовалась странной формы фигура на скамье под полысевшим деревом. В такое время прохожие практически не встречались, так что Эрих осторожно притормозил у тротуара и, еще плохо двигая ногами, вышел в ночную прохладу. В груди заворочалось неприятное предчувствие. В воздухе специфически пахло кровью — вонь была мощной, била металлом по пазухам так, что едва не стошнило. Эрих ускорил шаг и аккуратно перевернул незнакомца лицом к себе. Под гландами сделалось тяжко. Едва дыша, на него невидящим взором смотрел Хуан. — Блядь… — обескураженно выдохнул Эрих. Он привык к неприятным видам, но этот… Лицо Хуана перестало походить на человеческое — так много кровоподтеков на нем было; лоб был рассечен, будто его полоснули опасной бритвой, оба глаза заплыли, на шее виднелись следы удушья, а часть порванной губы свисала на подбородок. Запах крови сделался еще мощнее. Эрих осторожно, стараясь не касаться головы и не тревожить наверняка распластанные по всему телу синяки, поднял Хуана за подмышки и закинул его руку к себе за плечи. Хуан застонал от боли и налег на него всем весом, едва не свалив с ног. Эрих почувствовал, как тяжело гнется его рука. Кажется, было вывихнуто запястье. Может, даже сломано. Он усадил его на переднее сиденье, и бегом уселся на водительское место. От крутого разворота Хуан накренился вперед, и кровь с его лба полилась на приборную панель и на коврик. Эрих аккуратно вернул его в исходное положение. В голове пульсировал страх вперемешку со злостью. Хуану и раньше доставалось, но обычно дело ограничивалось толчками или, как максимум, небольшим фингалом. Да, это тоже было мерзко, но хотя бы не угрожало жизни. А теперь… Эрих надеялся, что Хуан запомнил уебка. Потому что случайно протащить его рожей по асфальту при задержании стало для него отныне идеей фикс. — Вызывай санитаров, желательно с носилками! — прикрикнул он, едва зайдя в больницу. — И пусть какой-нибудь дежурный поднимает задницу с койки. — Причина… — привычно лениво начала недовольная ночной сменой медсестра. — Никаких блядских вопросов, Ирма! — Эрих с силой вдарил по стойке кулаком. — Жми на свою херову кнопку, у меня человек в машине умирает. Он нервно утер лицо ладонью и, прождав пару секунд, ринулся на улицу быстрее всех. Рефлексы работали за него. Он помог уложить трясущегося Хуана на носилки, придержал дверь и, промчавшись за санитарами до самого отделения, в последний момент тронул его за плечо. — Хуан. Хуан! Он несильно похлопал его под подбородком, там, где травм было меньше всего. Хуан с трудом разлепил веки и не сразу сумел сконцентрировать на нем взгляд. Дыхание его к тому моменту стало совсем сбивчивым. Эрих старался успеть до того, как бегущий с противоположный стороны врач его отгонит. — Ты помнишь, кто это был? — Он в нервном ожидании уставился на снова отключившегося от реальности Хуана и шумно выдохнул от облегчения, когда тот наконец кивнул. — Отлично. Я посажу его. Даю слово. Он приободряюще прихлопнул по носилкам и, пытаясь отдышаться, остался перед захлопнувшимися дверьми. Пульс неспешно замедлялся. На висках еще пульсировали вены. Рядом остановилась Ирма с бумагами в руках. — У него в документах указан какой-то Мэтт. — Она пошелестела листами. — Надо позвонить? — Какой-то? — Эрих уставился на нее, как на идиотку. — Ты сколько здесь живешь? — Побольше твоего. — Ирма цыкнула. — Я просто не люблю сплетни, — прибавила она с какой-то гордостью. Впрочем, ей действительно было, чем гордиться — в городе этом сплетничеством занимались ровно с того момента, как осваивали первые звуки. — Звони. Это его муж. Эрих кивнул и стал уходить, как в спину ему долетело равнодушное: — Он педик? — Да. И я, кстати, тоже. Он беззвучно рассмеялся — скорее от нервов, чем всерьез — и оставил Ирму в одиночестве обдумывать сказанное. И все же… Было нечто приятное в этом ужасе: впервые за все годы жизни в этом проклятом городе он говорил о своей ориентации вот так, без смущения и потаенного страха. И если кому-то это не нравилось… Что ж, пусть изобьют его тоже. Потому что узколобым животным, обезьянам, не терпящим ничего выходящего за их узкие рамки воспитания мира, доступен только язык силы. И это больше печалило, нежели обижало. Он дождался Мэтта, коротко изложил то, что увидел, и терпеливо вынес роль дружеской жилетки. И ни единого раза ему не пришла мысль, что еще недавно он терпеть этих двоих не мог. Теперь та неумолимая борьба их казалась в высшей степени глупостью. В конце концов, они стояли по одну сторону — по ту, откуда камнями бросаться не выходило, но куда прилетало постоянно. Это немного отрезвило его. Флер вечного присутствия Винсента чуть рассеялся, и Эрих, нервно крутя руль, мысленно ругал себя за то, что стерпел уколы в сторону одежды и не возмутился, когда его выбор еды не рассмотрели всерьез. А еще ему не следовало давать прямо на парковке… Черт. Колени саднило до сих пор. Он снова попал в пузырь и сам того не заметил. А потом путь на глубину продолжился: Винсент позвонил, чтобы пожелать спокойной ночи, и голос его перекрыл все недостатки вечера. Утром следующего дня Эрих встретился с Хуаном в больнице. Выглядел тот неважно, но старался бодриться, чтобы не печалить охраняющего палату Мэтта еще больше. Эрих слабо улыбнулся, приметив их вдвоем: они держались за руки и не отлипали друг от друга, будто боялись, что в противном случае случится нечто ужасное. За ребрами неприятно кольнуло. Эриху подумалось, что ему нужно быть не здесь, но мысль эта вскоре затерялась во тьме той глубины, на которую он успел уйти за последние дни. — Я не знаю его имени, — с трудом ворочая языком, заговорил Хуан, стоило Эриху усесться в свободное кресло. — Но Мэтт сказал, что видел его… — Он живет в дальней части города, за озером, — подхватил тот, и голос его лязгал от едва сдерживаемой злости. — Имени тоже не знаю, но он конченный нацист. Там много мигрантов, в его районе, они часто жалуются, что этот ублюдок и его дружки всячески гадят. Трайкович говорил… Еще до смерти он рассказывал, что кто-то залил ему дом баллончиком. Эрих хмуро кивнул и небрежным почерком сделал соответствующую пометку в блокноте; разум его слабел все больше и пришлось обратиться к забытым методам. — Он подавал запрос в администрацию? — Блядь, разумеется! Мэтт прямо-таки шикнул и уставился на него с такой ненавистью, что Эрих оторопел. Вопрос и впрямь был некорректным с учетом обстоятельств, но… Ладно, он понимал. Он бы тоже себя так вел, случись что с его любимым человеком. Сейчас же он больше недоумевал, нежели злился: если бургомистр знал, что творится в городе, то какого хрена нацистские подсвинки еще не сидели на уютных койках в ближайшем обезьяннике? — Мэтт, у нас одна цель, — спокойно произнес Эрих. — Я спрашиваю не бюрократических издержек ради, может, Трайкович или прочие знали его имя. — У него татуировка на черепе была, — заговорил Хуан, и взгляды тут же обратились к нему. — Здесь. — Он потрогал себя за висок, морщась от боли. — Какой-то орнамент. Я еще удивился, что он без балаклавы. Обычно эти твари прячут лица. Эрих почувствовал, как напрягаются желваки. Если это тот, о ком он думал… Прежде он никогда не видел этих червей здесь, в нормальной части города. Хуан был прав — они прячут лица. Обычно прячут. — Где ты с ним пересекался? — обратился он к Мэтту. — На улице. Пару дней назад мы столкнулись с ним в нашем районе, он глядел на дома. Я сделал ему замечание, потому что заметил, что некоторые он фотографирует, а он… — Он вздохнул и печально улыбнулся. — Ну, как обычно. Ты знаешь, что они говорят. — А что он говорил тебе? — Эрих уныло кивнул и повернулся к Хуану. — А сам как думаешь? — По лицу его пробежала рябь. — «Уезжай из города, грязный пидор». Что они еще могут говорить? Я его послал. Он достал кастет и… — Он дрогнул всем телом. — Я пытался, но… Он такой огромный… — Эй. — Мэтт крепче сжал его руку и коснулся губами костяшек. — Не вини себя. Эриху сделалось неловко. Та мысль, что мелькнула в самом начале, замаячила на горизонте не словами, но ощущениями. Так что он порывисто встал, желая отделаться от них, и заявил: — Я съезжу к жене Трайковича. Она должна знать его имя, если они имели с ним дело. Хуан, — окликнул он уже у дверей и подбадривающе улыбнулся, — поправляйся скорее. Тот улыбнулся в ответ, и Эрих поспешно вышел. Короткий выдох и один вдох, разделенный на два. Чувства притупились. Эрих успел различить средь них лишь стыд — столь стойкий, что исчез самым последним. — Эрих! Мэтт нагнал его посреди коридора. Пришлось замереть, хотя больница теперь отчего-то давила не хуже картины в палате. Эрих старался заставить себя не вспоминать. — Я хотел извиниться, — неловко начал Мэтт, нервно цепляясь за ремень. — За то, что вспылил. И сказать спасибо. Если бы не ты, он истек бы кровью на улице. В глазах его отразилась такая боль, что Эрих на мгновение потупился. Он не думал об этом. Ни тогда, когда тащил Хуана в машину, ни сегодня. Помог и помог — дело плевое, если бы не контекст. — Поблагодаришь, когда я загоню эту нацистскую шваль туда, где ей самое место. Он ободряюще хлопнул Мэтта по плечу и ушел быстрее, чем тот нашел, что ответить. Новая попытка выдохнуть принесла долгожданное облегчение. Эрих написал Паульзену нужный адрес и снова сел за руль. К Трайкович тот прибыл первым и теперь бродил вдоль дорожки; местами там еще остались следы крови — тяжелыми каплями алели на камнях и отблескивали в стыках. Эрих ненадолго замер, оглядываясь. Район выглядел спокойным в своей разрухе — почти такой же, какой славился его собственный. Тут разве что дома были пониже и похуже, а в целом разницы находилось мало. Едва заметив его, Паульзен поджал губы и отвернулся, будто обиженный мальчик. Эрих удивленно вскинул брови. Он не помнил, чтобы задевал его еще чем-то. Он же даже позвал его на новое дело! — Ну спасибо, — раздраженно загалдел Паульзен, не выдержав тишины. — Из-за тебя я теперь должен Гансу пива! А еще у меня синяк. Он ткнул в тыльную сторону ладони, где и впрямь расползлось синеватое пятно, и тут же зашипел. Эрих невольно улыбнулся. Временами Паульзен бывал сущим дураком. И, тем не менее, он его любил. Кажется. Нет, все же любил. Пора было это признавать. — Я-то в чем виноват? — Где ты вчера был? Я звонил тебе пять раз. Пять! — Он всплеснул руками. — До тебя даже рабочий звонок не дошел. Дело было на другом конце города, мне пришлось звонить Гансу, чтобы он меня отвез! — А надо было сдавать на права, когда были льготы. — А машину бы мне кто купил? Ты? Паульзен толкнул его плечом и нервно зашагал к раздолбанному крыльцу. Эрих со вздохом последовал за ним. — Что за дело? — Стрельба в баре. Был труп. Два заезжих байкера повздорили, начали перестрелку. Рикошетом убило бармена. Наши ребята вспылили, набили им по затылкам бутылками и связали. Повезло, между прочим! А вот если бы не они, то к приезду Ганса был бы очередной висяк! Он предпринял новую попытку толкнуться, но не преуспел. Эрих попытался отшутиться: — Рад, что вы помирились. — Где ты был?! — отчеканил Паульзен по слогам и уставился на него сверкающим от детской злости взглядом. — На свидании. Он тут же осекся. Эта тема все еще была для него опасным льдом, так что раздражение мгновенно утихло. Эрих даже застыдился, что прибег к такому коварному приему. Пусть слова его были правдой, он считал, что лучше было солгать. — Я… я рад за тебя. Правда. — Паульзен прочистил горло. — Но не забывай о работе. Эрих хотел было парировать, как краем глаза уловил мимолетное движение шторки на окне у двери. Они разговаривали слишком громко для такой монотонной улицы, так что Трайкович наверняка их услышала. А потому Эрих, вернув себе рабочий настрой, произнес: — Не волнуйся. Мы здесь не за тобой. Шторка снова шевельнулась. Он отшагнул, давая простор двери. Трайкович пока сидела на домашнем аресте — местные органы власти не смогли сойтись во мнении, что она в полной мере виновата, чтобы держать ее в СИЗО. И Эрих, пожалуй, был этому рад. Такой вердикт казался ему хорошим знаком. — Вернер, — поприветствовала Трайкович Паульзена, с ним же отделалась кивком. — Вы общаетесь? — удивился Эрих. — После ареста Рания и девочки собираются тут, так что… Паульзен, пожимая плечами, чуть покраснел. Кажется, любое упоминание Рании приводило его в восторг. Стараясь игнорировать издевательский взгляд Эриха, он обратился к Трайкович первым: — У нас дело об избиении, есть подозрения, что сделал кто-то из этого района. — Парень со скандинавским орнаментом на голове, — включился Эрих. — Есть шрам на брови. Знаешь такого? — Отто. — Трайкович, вытянутой рукой приваливаясь к дверному косяку, будто хотела закрыть собою проход, презрительно фыркнула. — Дружки зовут Хугин. Живет там, у леса, в разваленной халупе, не пропустите. Она кивнула в нужном направлении и зашлась в тяжелом кашле курильщика. Эрих чуть отступил. Стойкий запах алкоголя больно бил по пазухам. — Он разрисовал твой дом, это правда? — спросил он, когда Трайкович перевела дыхание. — Не мой, а козла того. Но да. Наляпал синий треугольник на всю западную стену. Ебаный эсэсовец. — Что-нибудь еще он делал? — Ты меня спрашиваешь? У вас должна быть целая папка на него и подсосов. — Я другими делами занимаюсь. Если он никого до этого не избивал или не убивал — спрос не с меня. Она цыкнула. Паульзен скромно улыбнулся, будто считал себя виноватым в ее поведении. Эрих незаметно отмахнулся, мол, все в порядке. И это было правдой — за годы работы он встречал людей много хуже. Единственными же видимыми недостатками Трайкович были алкоголизм и грубость. Убийство мужа-живодера же считалось Эрихом… ладно, не за плюс, за косую черточку. — Свиные головы подкладывал, — лениво начала Трайкович, — всех называл если не жидами, то шлюхами, рисовал свастоны и бил бутылки. Мне все перечислять? — С таким списком его должны были давно упечь за мелкое хулиганство, — присвистнул Паульзен. — Спрос не с меня, господа полицейские. Трайкович ядовито улыбнулась, и в утреннем солнце блеснула золотая коронка на клыке. Паульзен снова потупился. — В администрацию жаловаться не пробовали? — продолжал Эрих. — Бургомистру? Может, с коллективной просьбой пошло бы легче. — Мальчик, мы здесь почти все из восточной Европы, знаешь, как там решаются такие вопросы? Он травит на нас собак, мы ссым ему на газон. Он называет нас черножопыми, мы подбрасываем ему петарду в окно. Там, откуда мы, вы ничто, каратели, а не защитники. Так что не спрашивай меня, почему я не шла в вашу вонючую администрацию и не отсасывала блядскому бургомистру за то, чтобы он делал свою ебаную работу. Она не повысила голос ни на тон, но у Эриха все равно создалось впечатление, что на него наорали. Он выпрямился, убрал оставшийся бесполезным блокнот в карман и как можно более официально завершил: — Спасибо за сотрудничество, фрау Трайкович. Если ваша информация окажется полезной, то я позабочусь, чтобы это способствовало окончательному решению по вашему делу. — Попробуй. Я все равно на суде скажу, что мне не жаль. — Софья, мы же это обсуждали, так нельзя… Паульзен начал что-то ей втолковывать, а Эрих пошагал к машине. Если повезет, думал он, то выйдет застать этого Хугина дома. Если повезет еще больше, то он не станет бежать и Эриху не придется стрелять ему по ногам. — Черт, что у тебя с машиной? — оторопел Паульзен, залезая на пассажирское. — Все в кровище. Эрих тяжело вздохнул. Точно, ему еще надо было отогнать машину в мойку. А заодно посвятить Паульзена в прочие детали, иначе опять обидится, что отделались полуправдой. Дом Отто напоминал средневековые развалины; в траве лежали обломанные куски то ли гипса, то ли посеревшего металла, затерявшаяся в высокой поросли дорожка была занесена грязью и серым песком, а на покосившихся окнах лежал такой слой пыли, что стекло казалось затонированным. В воздухе пахло сыростью и дерьмом. — Как можно так жить? — брезгливо сморщился Паульзен, толкая мыском переполненную дождевой водой тару под переломанным стоком. На дне лениво зашевелились сплетенные в косу трупы червей. — Вопрос скорее в том, как при такой жизни можно учить ей других, — безрадостно усмехнулся Эрих и на всякий случай покрепче схватился за кобуру. Он слышал, что Отто в доме. Здесь, среди выступающего вперед леса, тишина делалась еще пронзительнее, и из-за щелей в дверном косяке изредка доносился характерный скрип, будто кто-то старался очень аккуратно ступать по половицам, но не мог совладать с габаритами. Эрих постучал еще раз, в этот — куда настойчивее. Им снова начинала овладевать злость. Вспомнились лицо Хуана и белый, как снег, нервозный Мэтт. Когда-то эти двое первыми пошли на мировую, и Эрих считал, что теперь его очередь принести примирительный презент. — Отто! — прикрикнул он и еще раз зарядил кулаком по косяку. От удара посыпалась то ли штукатурка, то ли пыль. В кожу больно въелись сухие занозы. — Не заставляй меня возвращаться с ордером на арест. Лучше, если ты сам приедешь в участок и избавишь всех от бумажной волокиты, думал Эрих, поглядывая на единственную уцелевшую вещь в этом бардаке: поблескивающий полировкой байк с тошнотворными числами на оплетках ручек. Он стоял под покосившейся крышей некогда то ли сарая, то ли снесенного гаража, и выглядел столь инородно, что делалось смешно. Наконец скрип стал отчетливей. Эрих кивком указал Паульзену отойти в сторону и взяться за пистолет. Хрен знает, что у ублюдка на уме. Отто буквально выпал из дома, в последний момент едва успев придержаться за косяк. Послышался натужный скрип, и из крепления вышел прогнивший гвоздь. Щель сделалась еще шире. Эрих весь съежился от фантомной боли — нутро плотника не могло терпеть столь тотальной разрухи в том, что чинилось в худшем случае за пару суток. — Что? — фыркнул Отто, с трудом выравниваясь на ногах. Перегаром от него разило с такой силой, что сошло бы за химическое оружие. — Какие проблемы? Эрих бросил быстрый взгляд на череп. Да, точно он. Огромный, как сраный медведь, но с невероятно пустыми глазами. Эрих назвал бы его големом, но происхождение этого мифа наверняка привело бы Отто в бешенство. — У нас есть пара вопросов к вам, — из последних сил удерживая маску вежливости, начал Эрих. — Я бы просил вас проследовать за нами до участка. Он кивнул под навес, как бы показывая, что пока Отто может выполнить просьбу на своих условиях. Потребовалось некоторое время, чтобы он сумел сосредоточить взгляд сначала на байке, а после и на Эрихе. И тогда немного недовольный вид его стал прямо-таки дьявольским. — Иначе что? Что мне сделает какой-то педик и его малолетний подсос? Он оскалился, обнажая неприятного вида зубы; десна у него были чуть ли не зеленые, словно у мертвеца. Эрих снисходительно улыбнулся и, шагнув ближе, доверительным шепотом произнес: — Я прострелю тебе колени, и мы все дружно сделаем вид, что это была очередная ваша разборка. Думаешь, кто-то вступится за такого слизняка, как ты? — Да. Думаю, да. А кто вступится за тебя, комиссар? Когда они до тебя доберутся? Отто вопреки ожиданиям повеселел, расхрабрился и перестал шататься. Эрих нахмурился. Вообще-то, он надеялся на иной ответ. — Отто, — одернул Паульзен, потрясая пистолетом, — садись на сраный байк и езжай в участок. — Кто? — перебил Эрих. — Кто должен до меня добраться? Твои дружки-неонацисты? — Святой огонь. И те, кто его несут. В глазах Отто полыхнуло безумие. Эрих удивленно отступил. До него наконец дошло, что всякие увещевания не принесут никакой пользы. Отто даже не понимал, что совершил преступления. Для него уничтожение таких, как Хуан или сам Эрих, было до ужаса обыденным. — Вернер, держи его на прицеле, я возьму наручники. Если попробует напасть или бежать — стреляй в сразу в голову. Он передернул плечами и быстрым шагом направился к машине. Уже в спину ему долетело: — Наш час близок, комиссар. — Ваш час кончился, когда блядский фюрер пустил себе пулю в голову, — со смешком парировал Паульзен. В голосе его слышалась нервозность. Он тоже не на это рассчитывал. — Я не запрещаю тебе верить в эти бредни, конечно. Посмотрим, придет ли святой дух Гитлера спасать тебя из СИЗО. — Я не кретин… — Правда? — усмехнулся возвращающийся Эрих. У ремня приятно побрякивали наручники. — …Есть люди, разделяющие эти идеи, — продолжал Отто с каким-то оторопелым воодушевлением. — Люди, стоящие куда выше тебя и предателя нации. — Он с омерзением поглядел на Паульзена. — Последи за своей подружкой, а то она совсем распоясалась ходить без намордника. — Вернер, — строго осадил Эрих, когда тот вскинул пистолет. Его тоже выворачивало от подобных слов, но он обещал Хуану посадить ублюдка, а не убивать. — Отто, я очень надеюсь, что тебя хорошенько выебут парни в камере. Ты как раз в их вкусе. А теперь шагай! Или тебе «Эрику» для ритма напеть? Он отошел ему за спину и толчком направил к машине. Отто шатнулся и впервые заговорил нормально, а не заученными сектантскими фразочками: — Вы не имеете права. Вы даже не предъявили мне обвинения. — Ты конечная мразь, Отто, вот наши обвинения, — выплюнул Паульзен. Эрих невольно улыбнулся. Жаль, что нельзя было сажать только за это. Он новым толчком придавил Отто к машине и, рявканьем заставив завести руки за спину, стал защелкивать наручники. На секунду внутри что-то екнуло от вида соприкоснувшихся металла машины и кожи. — Вы арестованы по подозрению в нанесении тяжких увечий на почве сексуальной нетерпимости, — пулеметной очередью выдал Эрих. — Против вас есть один свидетель, а также анализ ДНК из-под ногтей жертвы и отпечатки на ее вещах. Вы имеете право на государственного адвоката и прочая херня… Он, теснее сжимая разделительную цепочку, наклонился к самому его уху и зашипел: — Отто, не будь идиотом, все прекрасно все понимают. И ты — тоже. Хуан даст против тебя показания, я выступлю посредником. Ты будешь гнить в тюрьме и собирать свой анус по кусочкам. Понятно объясняю? Стало легче. Еканье в груди угомонилось. Эрих выдохнул и, почти галантно открыв Отто заднюю дверь, вернулся к водительскому месту. Усевшийся рядом Паульзен еще крепче сжимал пистолет. Ему прямо-таки натерпелось, чтобы Отто выкинул какой-нибудь фортель — тогда у него будет полное право пустить ему пулю промеж глаз. — Не буду. Иисус всегда заботится о тех, кто ему верен. — Мы, видно, читали разную библию. Я помню что-то про любовь к ближним, помощь и сострадание, а ты читал жопой и нашел только жестокость. Может, ты «Эдду» читал, а? — Эрих недобро ухмыльнулся. — Я верю, что Один вполне разделяет твои варварские убеждения. Но что-то не вижу на небе туч, молнией меня еще не поражало. Так где твой бог, Отто? Тот мучительно молчал, а после, скрипнув зубами, выпалил только одно: — Ты пожалеешь.