О любви и прочих неприятностях

— То есть, у него еще и хер не стоял?! Я оскорблен еще больше, Эрих! Между мной, моим, между прочим, вполне себе красивым для ведущего сидячий образ жизни человека задом и стабильной эрекцией, ты выбрал сраную разваливающуюся пародию на Шрама из «Короля льва»? Я забираю все свои обещания и ухожу. Яспер, с чувством фыркнув, взаправду поднялся, вот только вместо выхода взял курс на официантку, чтобы затребовать еще чаю. После пяти часов беспрерывных допросов каждого, кто хотя бы чихнул рядом с администрацией, выглядел Эрих хуже переваренной макаронины. — Обещания возвращаются? — слабо, но искренне улыбнувшись, спросил он, когда Яспер поставил перед ним еще стаканчик и плюхнулся на место. — Да, но тебе придется купить мне сто одну розу, свозить на Кипр и представить матери. До этого — даже не лезь. — Ты обещал объятия. — После того, как ты принесешь голову, но кухня моя еще не залита кровью, а на тебе не висит дело с отягчающими. Плохо справляешься. Яспер сложил руки на груди и показательно отстранился. Эрих весело хмыкнул. Он все искал в клоунаде Яспера намеки на обиду, но, к счастью, поиски эти были тщетны. Эрих понимал, что не сможет вернуть все обратно лишь по щелчку пальцев, понимал, что Яспер, пусть осознает причину его поступков и не злится, все же старается держать хоть какую-то дистанцию, однако такой исход казался ему вполне удачным. Все могло завершиться куда хуже, так что все, на что он имел право, так это не раздражаться из-за подколок Яспера и не давить на него слишком уж сильно. — Придется охотиться на него в Мюнхене, — подыграл Эрих. — Заодно и к маме заедем. В груди что-то неприятно резануло от этих слов. И Яспер, будто учуяв, сделал небольшой антракт в своем спектакле. — Она… хорошая? — смущенно спросил он, и выглядел в тот момент сущим мальчишкой. — Твоя мать? — Вполне. — Эрих кивнул. — Но, думаю, она злится на меня. Я давно ей не писал. Не потому, что поссорились, а… просто так. Резь повторилась. Эрих передернул плечами и постарался заткнуть дискомфорт чаем. Яспер долго молчал, прежде чем предложить: — Не хочешь написать сейчас? — Нет. Тут, вроде как, только одна ветка с родителями закрылась, перегибать не стоит. — Не знаю, я бы их рядом в книгу всунул. Ну, контрастности ради, да и чтобы показать, что хорошие матери тоже есть, а то нашлись бы обиженные и оскорбленные. Он быстро улыбнулся, и смущение его только окрепло. Эрих тихо вздохнул. Он понимал, чего хочет Яспер — попытаться через него закрыть свой самый болезненный гештальт. Доселе ему, вероятно, хватало Инге, чтобы хотя бы немного восполнить ту оставленную Луизой пустоту в душе, однако Эрих со своей ситуацией подходил на эту роль во сто крат лучше. И в любой другой день он, пожалуй, просто бы от этого отмахнулся, но теперь, подстегнутый никуда не девшимся стыдом, как бы нехотя произнес: — Я попробую. Яспер просиял, и Эрих не смог сдержать улыбку. Ему до боли нравилось наблюдать, как понемногу, но возвращается Яспер в привычное русло. Сегодня он даже причесался, и отросшие волосы, не сдерживаемые более общим гнездом на макушке, вечно лезли ему в глаза. — Мне, наверное, стоит вернуть Рысь? — заговорил Яспер уже в машине. Эрих, с трудом вертя руль ватными руками, задумался. Да, ему бы чертовски хотелось видеть Рысь дома — и потому, что соскучился, и затем, чтобы хоть как-то нивелировать устроенный Винсентом дизайнерский ад, но… Не будет ли в таком случае одиноко Ясперу? Он ведь наверняка привязался к Рыси так же, как и сам Эрих. — Может… — неуверенно начал он. — Может, мне следует просто купить второй комплект вещей? — В смысле… — Да. Чтобы она могла… Если тебе не в тягость, конечно. — Нет-нет, все… Все отлично. Я рад, если она будет гостить у меня. Яспер будто бы нервно улыбнулся и стал колупать заусенец. В салоне повисла неловкая тишина. Эрих судорожно подыскивал новую тему. — В те дни… — вдруг заговорил Яспер, и он едва не вздрогнул. — Когда злился на тебя, видел ее и как-то… отпускало. — Кошки отлично снимают стресс. — Не этом плане. Я… вспоминал о тебе прежнем. Ну, знаешь, когда ты еще пах кошачьим кормом, а не «Salle Privee». Яспер вновь улыбнулся и сковырнул кожу до крови. Эрих в удивлении вытаращил глаза. Нет, он, разумеется, знал, что должный уровень жизни наложил на Яспера отпечаток, но определить парфюм вот так… Да даже же он не особо помнил, как тот назывался, хотя видел бутылек каждый день на протяжении последних месяцев. — Это плохие духи? — спросил Эрих, чтобы занять паузу. — Нет, вовсе нет. Они отлично перебивают запахи, просто… Я целовался с Эрихом-тунцом, а кинул меня Эрих-цветочное-поле. Скажем так. Топорно, но ты понял. Это неправильно, но я постарался разделить вас, чтобы не было так больно. — Прости. — Брось. Ты уже извинялся. Яспер пожал плечами, и Эрих, сам того не заметив, потянулся к его руке. Движение было быстрым, необдуманным, скорее даже инстинктивным — он увидел печаль в его глазах и поспешил унять ее хоть как-то. Одумался в последний момент, когда в нескольких сантиметрах от ладони уже пышала прохладой бледная кожа. Заминка заняла всего несколько секунд. Эрих в неловкости дернул щекой, Яспер то ли хмыкнул, то ли фыркнул, будто считал его смущение чем-то забавным. А после, отвернувшись к окну, сам поднял руку и мягко втянул его ладонь в свою. Эрих почувствовал, как мурашки бегут прямо за ушами, будто у юнца. Рука у Яспера была привычно холодной и костлявой, и он мог думать только о том, как ему этого не хватало — ощущать пальцами тонкие косточки на тыльной стороне и мягкую кожу. — Мне подождать тебя? — спросил Эрих, все не выпуская его ладони, когда дом Паульзенов показался на горизонте. — Это надолго. Яспер слабо улыбнулся и, вытягивая руку, нарочито царапнул его аккуратно выточенными ногтями. Эрих неясно хмыкнул, решил, что все же подождет — по городу еще шастали ублюдки со средневековыми устоями, а значит к приближающейся темени в одиночку станет ходить совсем уж опасно. Он пустил Яспера вперед, сразу в кабинет, а сам перешагнул порог только после длительных мысленных дебатов. Он хотел войти, но будто считал себя недостаточно отчистившими. Пожалуй, если бы не возникшая на лестнице Инге, он бы предпочел коротать время в машине. Она выглядела недовольной. Не злой, не раздраженной, а именно недовольной, какой обычно бывает мать, когда ребенок возвращается из школы позднее положенного, предварительно забыв отчитаться, где был. Пусть времена, когда полагалось отчитываться Эриху, были позади, в тот момент он прямо-таки замялся и едва не начал вспоминать, не принес ли он из школы парочку четверок. Инге пугающе медленно спустилась по лестнице, но, едва успев приблизиться, будто бы осеклась. Цепкий взгляд ее прошелся по Эриху с головы до ног, и лицо вдруг переменилось. Инге быстрым родительским жестом уложила Эриху ладонь на щеку, вдохнула и удивительно мягко произнесла: — Ты совсем заработался. Вернер говорил, что ты взял на себя допросы, но я не думала, что дело настолько плохо. Можешь подремать в гостевой, пока Яспер с папой. Потом и поужинаешь. Она ласково пригладила ему заброшенную набок дурацкую челку. Эрих смущенно улыбнулся. Он планировал побриться под ноль, чтобы не решать все прибавляющиеся по мере роста волос проблемы со стрижкой, но Яспер, едва заслышав об этой затее, заявил, что тогда он окончательно сделается похожим на местных эсэсовцев. — Я бы с радостью, — покивал Эрих и тут же осторожно сощурился. — А ты не будешь?.. Вернер сказал, мне тут новую интервенцию собирались устроить. — Я бы очень хотела тебя пожурить, — призналась Инге. — Но, думаю, это уже сделали все, кому только не лень. А так и в депрессию впасть недолго. Так что скажу так: я просто рада, что все закончилось. Не вини себя слишком сильно, ты молодец, что сумел все прекратить. Неприятно защипало в носу. Эрих кивнул и, до боли прикусив язык, чтобы сдержаться, ушел на второй этаж. Он редко ночевал вне дома, но бывали и плохие дни, так что гостевая Паульзенов была ему более чем знакома. Порою, ворочаясь на жестковатом матрасе придвинутой к окну полуторки, тогда еще юный Эрих представлял, что он в самом деле всегда жил здесь, что нет никакой полупустой коробки в далеком районе, что эта семья — его собственная. В те тягостные долгие дни после смерти отца это помогало не сойти с ума. После не давало винить себя за то, как Эрих поступил с мамой. Он отключился тут же, едва голова коснулась подушки. Сны были мутными, наполненными осточертевшими рабочими фразами и интерьерами допросной, и все же те пролетевшие за миг три часа пошли на пользу; Эрих вновь обрел полноправную власть над собственными конечностями. Он с пять минут лежал в постели, смотрел, как падает через тюль холодный вечерний свет на дощатый пол, вслушивался в приглушенные разговоры, доносящиеся с первого этажа, грелся в двух одеялах, и вместе с телом согревалось и нутро. Эрих думал: было ли ему с Винсентом когда-нибудь хотя бы на толику так хорошо, как сейчас от одной только мысли о том, что где-то там, внизу, есть люди, которым он действительно дорог? Ответ был очевидным, а потому другой вопрос, тот, который Эрих задавал себе последние несколько дней, становился еще острее. Как он мог променять одно на другое? Пожалуй, Инге была права: если он станет донимать себя этим ежесекундно, то быстро свалится в апатию. Это не значило, что Эриху следовало позабыть об ошибках, напротив — намекало, что нужно вынести урок и не повторяться впредь, а не ненавидеть себя до конца дней. Кивнув возящемуся в гостиной с дочкой Артуру, Эрих, приманенный запахом брауни, первым делом отправился в столовую. Там, низко склонившись над плотной пачкой листов, что-то читал Герман, а сидящий рядом с ним Яспер едва умещал в щеках еду вместе с молоком. Эрих тихо хмыкнул. Он тоже походил на морскую свинку, однако выглядело это столь забавно и умилительно, что не требовало никаких язвительных комментариев. — Я уже хотела тебя будить, — улыбнулась Инге, ставя новую тарелку. В животе призывно засвербело. — Садись, я пока позову Вернера. Он тоже лег отдохнуть, как вернулся из администрации. Эрих приободрился. Если своей возней вокруг бургомистра им удалось убедить окружающих в политической ориентации расследования, то дело оставалось за малым. Может, через пару дней или даже раньше им все же удастся взять потерявшую бдительность Мириам под руки и отправить если не в тюрьму, то в лечебницу. — Что читаешь? — осведомился Эрих у Германа, но тот нетерпеливо отмахнулся. Тогда пришлось обращаться к Ясперу: — Это твое? — Да, написал немного за последние месяцы. Что? Он скуксился, заприметив его улыбку, и едва не подавился. Эрих, проглотив смешок, все же пояснил: — Я боялся, что ты снова перестанешь писать. Рад, что это не так. — Ну, парочку дней я и правда просидел во фрустрации, но очень вовремя дело подошло к кровавым сценам. Так что я с радостью отводил душу. Тут как раз есть мужик, — Яспер постучал ногтями по отложенным в сторонку листам, — которого разделывают вплоть до фаланг пальцев. Знаешь, какая у него отличительная черта? — И какая? — Мерзкий шрам поперек рта. Даже не знаю, кого я представлял… Он театрально вздохнул и уложил в стопку очередной протянутый Германом лист. Эрих хотел было поспрашивать дальше, но вряд ли бы это имело успех. К тому же в столовую ввалился Паульзен, и стало как-то не до книг. — Сделал? — тут же спросил Эрих. — Да, этот хрыч весь день только и делает, что бубнит по телеку про кровожадную конкуренцию. Паульзен, по-старчески кряхтя, медленно направился за своей порцией брауни. Эрих закатил глаза. Не так уж и много он бегал, чтобы разваливаться на ходу. — Они с таким заголовком и статью сделали, — прибавил Яспер, вычеркивая что-то по указке Германа. — Уцепились за звучную строчку, как я за любимый эпитет, и имеют в хвост да гриву. — Пусть хоть новую дырку проделывают, главное, чтоб работало. Паульзен махнул рукой и звучно плюхнулся рядом с Эрихом, едва не расплескав тому чай. Герман, откладывая очередной лист, не без издевки усмехнулся: — Вы там в спецагенты заделались? Что за дело такое тайное? — Мириам прихлопнула Клауса. Мы делаем вид, что не знаем, чтобы… — Паульзен обернулся на Эриха. — Чтобы что? — Чтобы она в истерике не спустила с цепи местных сектантов-нацистов, — подсказал тот и чуть смутился от пристального взгляда Германа. — Долгая история. Едва он успел закончить, как краем глаза уловил мельтешение в проходе. Инге, замерев, широко раскрытыми глазами глядела на них всех одновременно. — Кто убил Клауса? То есть… того Клауса, из администрации? — Ну да. Его жена. Из-за измены или вроде того. — Паульзен шумно отпил. — А что? — Она… сумасшедшая? Вы уверены, что это она? — Более чем. Так что случилось? Инге сделалась еще белее. Ухватившись за косяк, чтобы не упасть, она чуть пошатнулась, и Эрих вскочил даже быстрее, чем успел испугаться, и осторожно довел оторопевшую Инге до стола. — Эрвин ушел к ним… к Кэсси… Ушел с часа два назад. Она проморгалась, будто только сейчас проснулась, и сурово поглядела сначала на сына, а после и на Эриха. — Почему вы раньше не сказали?! — Ты не сказал? — Ты говорил, что никому нельзя! — Матери-то можно, Вернер! — Хреновые из вас спецагенты, — фыркнул Герман, и Яспер смущенно улыбнулся, будто принимал вину на себя за его отстраненность. — Ладно, без паники, — твердо заявил Эрих. — Просто позвони или напиши ему, пусть найдет предлог уйти. Прошло уже несколько дней, вряд ли что плохое может случиться именно сегодня. Он успокаивающе похлопал Инге по плечу и, вернувшись на место, покровительственно склонился над брюзжащим Паульзеном. Тот справедливо опасался, что после, когда проблема будет решена, ему сделают такой выговор, какой не делали даже в пик подросткового бунтарства, а потому всем видом старался показать, что он всего лишь следовал указаниям. Благо что не вопил про перегибы на местах. Не прошло и минуты, как нужное сообщение улетело. Эрих не стал говорить, что выглядит оно больно уж инородно в столбике с исключительно семейными «купи хлеб, придурок», «сделай музыку тише, иначе я сверну вам обоим шею» и фотографией муравья с еще более кровожадной подписью. Паульзен цыкнул, погасил экран и в нелепой попытке бегства от сурового взгляда матери вызвался перемыть всю посуду. — Прости, что так вышло, — вздохнул Эрих. — Я думал, он додумается сказать. — Я выполнял приказ! — насупившись, перекричал шум воды Паульзен. — Знаешь, где еще так говорили? Эрих покачал головой и хотел было начать донимать Яспера вопросами о его книжке, как оставленный на столе телефон завибрировал. Инге тут же подскочила, но Эрих осадил ее жестом. На экране значилось имя Рании. Звонок продлился всего с десяток секунд, а после стройным рядом посыпались сообщения. Эрих нахмурился. Те были слишком отрывистыми, написанными с ошибками, к тому же повторяли друг друга. Внутри снова, как тогда, в день с не случившимся самоубийством Яспера, заворочалось дурное предчувствие. Эрих окликнул Паульзена ровно в тот момент, когда поток однотипных сообщений с просьбой ответить на звонок прервался новой трелью. Паульзен не успел телефон и к уху поднести, как из динамика послышался истеричный шепот. Инге снова вскочила, и даже Герман наконец перестал строить из себя каменную статую. — Вернер, Вернер, — все шептала Рания, и голос ее захлебывался от подступающей паники. — Приезжай скорее. Пожалуйста. Я… Тут Оити… Я не знаю, что делать. У нее… — Она громко всхлипнула и, судя по шуршанию, заозиралась по сторонам. — У нее оружие, Вернер. — У кого? — Паульзен судорожно сжимал телефон. — Где ты? — Пожалуйста, Вернер. Я привела Зуба, а она… Раздался вскрик, прервавшийся громким стуком. Еще мгновение комнату наполняли обрывки фраз на арабском, а после все стихло. Бледный, как мел, Паульзен с трудом отнял телефон от уха и покачнулся. Он находился в таком состоянии всего с секунду, а после дернулся, будто очнувшись от долгого беспокойного сна, и вылетел за дверь.