О любви и прочих неприятностях

Странно было обнаружить, что его посмертием было детство. Эрих видел себя в мюнхенской квартире, в глупой детской постели с наклейками на изголовье; ему было десять или около того, он болел, кажется, гриппом, и не мог даже встать, чтобы принести себе воды или поесть. Мама была рядом. Кормила его с ложки, словно младенца, толченным бананом с сахаром и через трубочку поила чаем с молоком. Внутри было тепло. Может, потому что чай был горячим, может, потому что Эриху делалось легче, стоило маме оказаться рядом. Когда она уходила, он вслушивался в ее шаги. Ждал, что она повернет назад и снова очутится у постели, станет читать ему какую-нибудь книжку или рассказывать истории с работы. Он жаждал ее присутствия, как жаждет глоток воздуха утопающий, и каждый раз, когда наставало время уходить снова, старался в мельчайших подробностях запомнить ее мягкое лицо, холодные руки и вкрадчивый голос. Он проводил так дни или даже недели. Мама приходила и уходила, и голос ее, казалось, делался все более печальным. Эрих молчал. Не мог говорить — грипп поразил ему гланды, и стоило открыть рот, как из него вырывалось только мычание. Это угнетало, но Эрих мысленно обещал себе, что, когда выздоровеет, обязательно скажет маме все те слова, что она заслужила за свою заботу. Он не мог сказать, когда начинался один день и заканчивался другой. За завешенным легким тюлем окном вечно было темное, почти черное небо. Временами казалось, что это лишь картинка — настолько непроницаемым оно было. Однажды к Эриху пришел друг. Он не помнил его имени, да и лицо оказалось смазанным — сплошным белым пятном. Они не разговаривали, только сидели рядом, но внутри снова становилось тепло. Именно так Эрих и решил, что они друзья. Потом комнату наполнили пищащие тени, и белое лицо больше не появлялось. Приходили и другие. Их внешности Эрих тоже не помнил, но они что-то говорили разрозненными голосами, обещали, что он вскоре поправится, что он большой молодец, что держится. Единожды женская фигура, похожая на мамину, разрыдалась, взяв его за руку. Он хотел ее утешить, но снова вышло лишь мычание. Он выздоровел неожиданно. Заснул, глядя в матовую черноту окна и вслушиваясь в невесть откуда взявшийся корабельный гудок, и тут же оказался посреди ослепительного света. Первый судорожный вдох расправил кирзовый сапог легких, и вместе с сознанием вернулась боль. Эрих распластался на неширокой койке, весь облепленный проводами. За окном занимался рассвет, в холодных лучах зимнего ноябрьского солнца блестела бензиновая стружка пыли. На нешироком плазменном телевизоре, подвешенном под самым потолком, крутили документалку то ли о крейсере, то ли о подлодке. Лежать было больно — спину жгло, будто он был вздернут над вертелом, а по затылку расходилась пульсация. Эрих с трудом сел и, морщась, прижал ладонь к голове, но крови не обнаружил. Не обнаружил и волос — ни на загривке, ни на висках, ни на макушке. Он был брит под ноль, только жесткие обрубки царапали обожженную ладонь. Это должно было хотя бы расстроить, но Эрих неожиданно даже для себя улыбнулся. Он счел, что теперь не придется вспоминать о Винсенте, изощряясь укладывать волосы так, чтобы не быть похожим на сумасшедших неонацистов, косящих под фюрера. Правда, подумалось следом, теперь вместо нациста он наверняка стал похож на скинхеда… Но это дело третье. Эрих огляделся; в палате он лежал один, и, судя по единственной койке, отнюдь не потому, что не сыскалось иного неудачника. На окнах висели красивого цвета шторы, а не полупрозрачные обрубки, как было принято, в углу, придвинутое к уставленному цветами столику, расположилось мягкое кресло, а от выкрашенных в светло-голубой цвет стен еще немного пахло краской. Кто бы ни определил его сюда, он очень постарался, чтобы создать приятное впечатление. Стоило завозиться, как в палату вошла медсестра. На изнеможенном ночной сменой лице ее явственно проступило облегчение, как только она отыскала взглядом очнувшегося Эриха. Тот снова поморщился и стал разглядывать пятна ожогов на руках, пока вынимали иглы. — Долго я… — Он громко прокашлялся, и с каждым движением спину припекало все больше. — Долго я спал? — Четыре дня, — улыбнулась медсестра. — Еще повезло. Эрих зачем-то кивнул, хотя счел, что четыре дня — огромный срок. А после, отставив девичьи страдания, вдруг вздрогнул и едва не подорвался. Мысли зароились в голове с неописуемой скоростью. Что с Рысью? Добрался ли Паульзен до выхода? Куда дели Кэсси? И, самое главное, выжил ли Яспер? Мысль о нем оказалась болезненней всех ожогов и мигрени. Эрих рухнул обратно на подушку и пустым взглядом уставился в выбеленный потолок. Если он мертв… Если… Его не стоило спасать. Надо было бросить там, под завалами, чтобы не оставить и шанса на жизнь среди всего этого дерьма. Медсестра ушла так же поспешно, как и появилась. Эрих ногтями раздирал алую кожицу, начавшую заполонять места ожогов. Агония, разросшаяся за ребрами, требовала хоть какого-то выхода. Эрих хотел отправиться обратно, в постель с наклейками и чернотой за несуществующим окном. Палата тут же прекратила казаться ему красивой. Все вокруг прекратило: и приветливое солнце, и чуть розоватое небо, и воробьи, чирикающие на облысевших, но все таких же размашистых ветвях раскинувшегося под окном дерева. Солнце казалось противным, цвет — тошнотворным, а птичий говор резал уши и только усиливал головную боль. Эрих пытался встать, когда дверь снова отворилась, и показалась макушка Паульзена. Он улыбался так широко, как мог, и чуть ли не подрагивал от волнения. Эрих тихо вскрикнул, стоило ему сгрести его в охапку. Спину снова охватил жар. Может, тут же подумалось ему, «везение» его по мнению медсестры состояло не в сроке сна, а в качестве повреждений? Эрих еще раз оглядел руки. Кожа, пусть и выглядела ужасно, определенно принадлежала ему, а не донору. На спине, оставалось надеяться, ситуация обстояла так же. Он внимательней посмотрел на Паульзена. На шее, под ушами и на кистях виднелись покраснения, руки от запястий до локтей оказались замотанными, на лице плешивели опаленные брови, и длинная полоса то ли пореза, то ли ожога тянулась через весь лоб. — Боже, выглядишь ужасно, — рассмеялся Паульзен. — Приятно слышать. — Нет, я… Я рад, что ты очнулся, но… Сейчас. Он засуетился, захлопал себя по карманам и вскоре продемонстрировал Эриху его изображение через фронтальную камеру. Что ж, лжи в его словах не было: выглядел он ужасно. Эрих, поморщившись, провел по местам, где раньше были брови, потер обрубки ресниц и, вздохнув, подытожил: — В следующий раз постараюсь получше объяснить мастеру, что имею в виду под «тотальной эпиляцией». Паульзен рассмеялся, а Эрих не смог выдавить и подобие улыбки. Слова, без его ведома соскользнувшие на язык, прозвучали в голове голосом Яспера. Он бы так и сказал, а потом ехидно рассмеялся и попытался бы взъерошить ему пух на голове. В затылке немного похолодело. На мгновение Эриху почудилось, будто он и впрямь чувствует его ладони — тоже вечно холодные. — С ним все хорошо, — тихо произнес Паульзен, приметив возвратившуюся во взгляд Эриха печаль, и по-дружески взял его за руку. — Даже лучше, чем с тобой. Врачи сказали, что ты практически полностью закрыл его от огня. Ирма даже расплакалась, когда разносила сплетню среди медсестер. Говорит, вы лежали, как в фильме. — Будто она видела, — фыркнул Эрих. — Может, медики передали. По телу прокатились две волны разом — дрожи и холода. Раньше бы Эрих нашел второе скорее противным, но теперь, побывав в раскаленном жерле, счел прохладу живительной. Сердце застучало быстрее. Казалось, будто одним лишь словом Паульзен вдохнул в него жизнь: цвета стали ярче, а в усилившемся чириканье воробья Эрих смог даже отыскать какую-никакую мелодию. Яспер был жив… И пусть Эриху до взрыва за ребрами хотелось увидеть то воочию, хотелось убедиться, пощупать, обнять, он хладнокровно уверил себя — успеется. Не стоит требовать от судьбы все сразу, иначе едва повернувшись к тебе лицом, она продемонстрирует и иную часть. Паульзен вдруг смутился, кончики обожженных ушей его запылали. Эрих удивленно вскинул… кожу? Место, на котором были брови? Он озадаченно почесал висок. Как быстро отрастут волоски, чтобы не путаться? — Прости, что я… — замявшись, заговорил наконец Паульзен. — Я хотел помочь, стал даже искать что-нибудь, чтобы сбить огонь, но… — Вернер. — Эрих перехватил его руку. — Все в порядке. Я не злюсь. Злился бы, брось ты женщину с ребенком. Их спасение было важнее. Он убедительности ради кивнул. Паульзен медлительно повторил, хотя наверняка хотел спорить. Болван. Эрих невольно улыбнулся. Он вспомнил, что пообещал себе в тот день. И пусть слова выходили со свистом, он был рад, что еще не зачерствел окончательно и что способен их произнести. — Вернер, — он еще крепче сжал его руку, — ты отлично справился. Я… Я горжусь тобой. Из тебя вышел отличный, прекрасный полицейский. И мне чертовски стыдно, что я так долго позволял себе тебя недооценивать. Эрих рассчитывал, что Паульзен кивнет. Может, пожмет ему руку или что-то вроде того, но тот отреагировал именно так, как следовало реагировать юноше вроде него: вдруг выпрямился, словно заслышал громкий звук, а затем снова сгреб Эриха в крепкие объятия. Тот решил не говорить, что заметил характерный блеск в глазах и выступившую в уголках влагу. Только улыбнулся и одобрительно похлопал по плечу. В груди сделалось тепло. И хоть характерные мурашки стыда и сковывали ему скулы, Эрих был рад — и за себя, и за Паульзена. В конце концов, оба они в какой-то мере себя перебороли. — С ними тоже все хорошо, — продолжал Паульзен, утерев глаза. — Эрвин сейчас в детском отделении, его сильно ранило в шею, могут быть осложнения, но… Он бодрый. Я пообещал ему купить нормальную муравьиную ферму, если встанет на ноги, так что теперь он донимает врачей просьбами вколоть допинг. Он широко улыбнулся, и Эрих ответил тем же. Он опасался, что осколок мог перебить позвонок или еще хуже — артерию. Вариант с лежанием в больнице непоседливого Эрвина, правда, тоже вряд ли устраивал, но зато был наилучшим из всех. Следовало тоже что-нибудь ему подарить, чтобы не сошел с ума от скуки. — А Рания? — Небольшое сотрясение и перелом. Она неудачно приземлилась, когда прыгала из окна. — Вы нашли, где выйти? — Да. Эрвин сказал, что на первом этаже есть ванная, облицованная то ли камнем, то ли еще чем, там окошко было совсем маленьким, но они же крохотные оба, пролезли. — А ты? — Меня привалило, но пожарные уже подъехали, так что… — Паульзен, развернувшись, продемонстрировал крупный мазевый пластырь на шее. — Вот. Сказали, что я счастливчик, раз пересадка не понадобилась. У тебя такая же на спине. Видел, когда обрабатывали. Шрамы останутся, но Рания сказала, что мужчинам даже идет. Яспер бы тоже сказал. Он подбадривающе толкнул его руку, и Эрих вздрогнул. Ему было все равно на шрамы, на ожоги и на боль, что волнами непрерывно расходилась по спине. Мысли целиком и без остатка захватило мутное бело лицо, что он видел в бреду. — Мне снилось… Он был здесь? — Да. Как очнулся среди ночи, так сразу пошел искать тебя. Залил коридор кровью, уборщицы потом ругались. — Паульзен цыкнул, но тут же посерьезнел. — Там ничего серьезного, не пугайся. Шов разошелся, быстро поправили. С тех пор его в палате замыкали на ночь, чтоб не шастал, а днем медсестры следили. Он у них теперь тема номер один. Да и мы, вообще-то. — Мы? — Ну так оглянись. — Он указательным пальцем описал в воздухе круг. — Думаешь, такие хоромы простым смертным дают? Бургомистр затребовал лучшие палаты, говорит, мы герои. Или что-то вроде. Пару раз по телеку видел, как он трепался о пожаре, о нас и о Лоди. Даже на региональном показывали, говорят. А мама дома целую коллекцию статей собрала. Он коротко рассмеялся, Эрих же отделался фырканьем. Вот значит, что отличает мясников от героев — глупое безрассудство. Стоило запомнить. Хотя палата и правда красивая… — Я, вообще-то, — снова заговорил Паульзен, — приходил к Эрвину, но медсестра передала… Хочешь пойти со мной? Эрвин будет рад. Вряд ли он мог отказать. Паульзен помог ему встать и вежливо отвернулся, когда Эрих принялся мучиться с хлопковыми штанами и футболкой. Может, бесформенный мешок устраивал его тело, но не глаза. К тому же, думал Эрих, вряд ли боль может стать еще сильнее из-за одной глупой резинки. В коридоре в такой час было тихо. Где-то гулко пищали аппараты, у одной из дверей стоял передвижной столик с таблетками, за полукруглой стойкой изредка стучала ногтем по экрану медсестра. Часы над ее головой показывали без десяти минут семь. Пахло странно. Может, Эриху обожгло слизистую при пожаре, но складывалось ощущение, будто где-то вовсю работает электрофорез. Приходилось опираться на притащенную Паульзеном трость, чтобы не упасть — ноги после четырех дней лежки подкашивались при каждом шаге. Паульзен медленно шел рядом, якобы невзначай придерживая руку навесу, и оглядывался по сторонам, будто ожидал увидеть кого-то. Эрих хотел спросить, но отвлекся на усилившийся жар под лопатками, а после как-то забылось. Детское отделение выглядело куда лучше, чем он ожидал. Впрочем, у Эриха в прицепе были невысокие стандарты для города. И все же, выходит, бургомистр свои предвыборные обещания сдержал: даже коридор выглядел благородней, чем среднестатистическая палата во взрослом. Эрих, к сожалению, был по таким вещам экспертом: с отцом он провел в таких местах чуть ли не половину отведенного ему болезнью времени. Палата Эрвина напоминала комнату в детском лагере; изголовья у всех трех коек были раскрашены во все цвета радуги, на стенах мелькали красочные рисунки, в огромное цветастое кресло под длинным окном был усажен такой же большой медведь. Не хватало только широкого шкафа, за каждую полку в котором велась бы кровавая вражда. Здесь собралась вся семья. Инге сидела рядом с Эрвином на койке и нежно трепала его по коротко стриженным волосам, пока Карл развлекал брата карточными фокусами. Артур укачивал задремавшую Анну, прогуливаясь вдоль окна, а со скучающим видом сидящий в кресле Герман испепелял его взглядом каждый раз, когда ему хватало дурости пройти мимо. Эрих невольно улыбнулся. Хоть что-то не менялось. Затем он заметил Кэсси. Она, подобрав к подбородку монструозного вида разноцветную игрушку, по-турецки сидела на соседней койке и с грустной улыбкой следила за потугами Карла в уличную магию. Ей тоже обстригли волосы, и теперь рыжие локоны с легкостью умещались за ушами. Следы от осколков поджили, стали походить на крохотные веснушки и потерялись средь прочих. Если не знать о произошедшем, могло показаться, будто все в порядке. И только стойкая печаль во взгляде вызвала бы вопросы. Объяснили ли ей, что произошло? С одной стороны, стоило бы, но с другой… Как жить, зная, что твоя мать убила твоего же отца, а следом собиралась прикончить всех, до кого способна была дотянуться? А Эрвин? Черт, в десять лет увидеть то, что пришлось ему… Эрих бы не выдержал. И все же Эрвин был чертовски храбрым мальчиком, раз ринулся защищать Ранию, хотя наверняка видел, что Мириам сделала с Оити. Паульзен тихо закрыл за ними дверь. Эрих слабо улыбнулся, смущенный обращенным к нему вниманием, и тихо, скорее от неожиданности, чем от боли ойкнул, когда в солнечное плетение врезалось нечто твердое. Кэсси, словно ураган, унеслась с постели и прилипла к нему в объятиях столь крепких, сколь вообще позволяли ее детские силы. Эрих свободной рукой приобнял ее за плечи, пригладил короткие волосы. В сердце сделалось больно. Кэсси потеряла не только родителей. Одним днем она потеряла все. И он не мог даже вообразить, каково это — вдруг оказаться посреди выжженной пустыни. — Спасибо, — пискнула Кэсси и крепче прежнего прижала к себе игрушку. Огромные лапы ее волочились теперь по полу. Эрих только кивнул. Может, потому что не отыскал слов, может, потому что побоялся заплакать. Он снова погладил ее по волосам, убрал за уши выпавшие пряди и постарался улыбнуться. Кэсси казалась ему столь хрупкой, почти хрустальной, что делалось боязно. Казалось, одно неверное движение, и она рассыплется. — Как ты себя чувствуешь? — спросил он, переборов слезы, и присел на корточки. Глаза Кэсси заблестели, но не только от грусти. Казалось, будто она радовалась, что он не прошел мимо. Эрих снова улыбнулся. Кэсси пробуждала в нем странное, ранее никогда не испытываемое чувство — нежность. Не такую, какая была обращена к Ясперу. Не такую, какую испытывал Эрих по отношению к Инге или близнецам. Эта была совершенно новая грань, и Эрих солгал бы, скажи, что не рад ее познать. — Хорошо, — соврала Кэсси, а Эрих не стал настаивать. — А вы видели Зуба? Я спрашивала о нем, но никто ничего не говорит. — Я только что очнулся, милая, так что нет, не знаю. Но я обязательно выясню и расскажу тебе, ладно? Уверен, с ним все отлично, ты вскоре сможешь его забрать. — …Нет. Мне нельзя. — Кэсси потупилась, но тут же уставилась на Эриха бездонными глазами. — Может, вы его заберете? Мне сказали, вы любите животных. — У герра Конти кошка, — мягко вмешался Паульзен, укладывая ему руку на плечо. — Причем крайне своенравная. Не думаю, что она уживется с псом. Эрих почему-то на него разозлился, хотя сам бы сказал то же самое. Рысь терпеть не могла собак, так что в гипотетическом соседстве ее и здоровяка Зуба опасаться следовало скорее за последнего; когтями Рысь орудовала не хуже, чем опытный хирург — скальпелем. Кэсси расстроилась. Едва загоревшиеся глаза его потухли, руки пуще прежнего сжали шею бедного пушистого монстра, а губы потерялись на лице. Казалось, меж ребер воткнули иглы. Эрих с удивлением обнаружил, что не может переносить и ноты печали на девичьем лице. — Как насчет Рании? — предложил он, оборачиваясь на Паульзена. — Она умеет о нем заботиться. — Мы обговаривали это еще до… — Тот неловко почесал затылок. — В общем, она живет с другими мигрантками, а владелец их квартиры не разрешает заводить животных. Повисла недолгая пауза. Кэсси тускнела все больше, Эрих судорожно подыскивал варианты, а Паульзен нервно цеплялся за его плечо, стыдясь, что не нашел сил солгать. Черт знает, сколько бы это продлилось, если бы не вмешавшийся Карл. — А мы можем? Ма, давай мы заберем? — воодушевленно воскликнул он. — Пожалуйста! Эрвин очень хочет собаку! Он пнул замешкавшегося брата по ноге и злобно нахмурил брови, как бы обещая ввалить ему, если не поддержит затею. Даже если Эрвин и не хотел собаку, выбора ему никто не оставил. Инге, задумавшись, поглядела в сторону мужа. Тот пожал плечами; в доме и без того вечно царил бедлам, как бы говорил он, вряд ли один пес что-то изменит. После взгляд Инге обратился к Герману, и каждый здесь, пожалуй, увидел его с новой стороны. Он сидел так же безучастно, как и прежде, уложив на лицо указательный и средний пальцы, но глаза… Глаза его сверкали так, как подчас не сверкают у ребенка при виде новой игрушки. И одна лишь эта деталь превращала его в самого восторженного юнца, какой только мог существовать на свете. Вопрос был решен за долю секунды. Карл тут же вызвался найти Зубу достойную лежанку и купить самый классный мячик, а Инге, судя по напряженному выражению лица, стала обдумывать, во сколько обойдутся миски, корм и уйма других вещей, до которых детям не было никакого дела. — Тогда без муравьев! — прикрикнул после Паульзен, чтоб неповадно было. — Ты обещал! Эрвин аж подпрыгнул, и пришлось идти на попятную. Эрих тихо усмехнулся и, подбадривающе коснувшись подбородка заулыбавшейся Кэсси, ласково проговорил: — Видишь, все удачно решилось. Не унывай. Он обнял ее напоследок — совсем немного, чтобы не перегибать. А после, когда она возвратилась на место, почти полностью уткнувшись лицом в широкую морду игрушки, направился к близнецам. Эрвин и впрямь выглядел молодцом, даже покрасовался шрамами. Карл прибавил, что хочет теперь и себе такие же, чтоб не казаться сопляком на фоне брата. Из своего угла усмехнулся Герман, пока Инге отчитывала его за эту дурацкую мысль. Эрих пробыл с ними почти час, послушал про работу Артура, понянчил Анну и немного «тревожно помолчал» с Кэсси. С Германом разговор не задался; он лишь молча пожал ему руку и наградил кивком. Эрих решил, что не станет на него обижаться. Старика только могила могла исправить, а он и так понимал, что отстраненность его — высшая мера признательности. Герман не умел хвалить, а потому предпочитал делать вид, будто ничего и не было. И если так, выходит, хвалить все же было за что. Эрих уже выходил в коридор, оставив Паульзена развлекать детей, когда его нагнала Инге. От взволнованного вида ее снова защемило в груди. Эрих послушно вытерпел все попытки измерить температуру и определить самочувствие по глазам, а после так же тихо простоял в объятиях, хотя спину вновь невыносимо зажгло. — Рада, что с тобой все хорошо, — едва не плача, сказала Инге и уложила ему ладони на щеки. Эрих вспомнил этот жест, вспомнил, что она тоже приходила. — Я так переживала… В этот раз он обнял ее сам. Опять не смог найти слова, так что решил, что жест этот заменит их сполна. Он обнимал Инге так долго и крепко, как никогда до этого, и надеялся, что она сможет понять все то, что он молча испытывал долгие годы. Он любил ее — любил как мать и благодарен был в той же мере. Инге не дарила ему жизнь, но смогла превратить новую, здесь, в городе, из невыносимой в приемлемую. Может, во многом благодаря ей Эрих и не уехал после смерти отца. И теперь, издали, это считалось им за благо, а не за проклятье. Не только с романтической стороны, из-за Яспера, но и с рациональной. Да, Эрих бы вернулся в Мюнхен, но что потом? Ответ был очевиден: он встретил бы Винсента, а значит снова бы угодил в липкую паутину. Вот только спасать было бы некому. Можно было сказать, что и здесь никто не стал, но Эрих считал иначе. Порою он допускал глупую мысль, что Паульзену следовало ткнуть его носом в происходящее раньше, предпринять что-нибудь активнее пассивного осуждения, но он быстро приходил к вопросу: в таком случае не стал бы Паульзен равен Винсенту в том, что касалось его личных границ? Да, он осуждал его, да, фыркал, но не позволял себе навязывать иное мнение, лишь раз взорвался, когда дело дошло до чувств Яспера. И Эрих считал тогдашние слова Паульзена более чем справедливыми. К тому же, начни кто вытаскивать его насильно, Эрих мог и взбрыкнуть. И потому нынешний финал этой главы казался ему самым логичным из всех: он избавился от Винсента сам, потому что благодаря окружающим увидел, в сколь глубокую пучину позволил себя утянуть. А там, в Мюнхене, исход был бы иным. Он отстранился. Инге утерла выступившую в уголках глаз влагу и по-матерински тепло улыбнулась. Эрих ответил тем же и, оглянувшись на прикрытую дверь палаты, тихо спросил: — Ты не знаешь, где теперь… куда они отдали Кэсси? — За той частью города, за лесом, есть небольшая деревенька для сирот. Пока отдали туда. Вернер говорит, они пытались связаться с родственниками Клауса или Мириам, но у него никого нет, а с ней никто не общался из своих… Скорее всего, Кэсси там и останется. Это неплохая деревня! Отец Артура торгует с ними молоком, говорит, устроены дети там отлично, ходят в ту же школу, что и здешние, часто бывают в городе. К тому же Кэсси выделили врача. И Эрвину тоже. Инге потупила взгляд, уголки губ ее характерно накренились. Эрих тихо вздохнул и снова поглядел на дверь. Может, сироты из деревни и ходили в город, может, они были вовлечены в социум не хуже прочих, но что за издевка — жить среди того общества и беспрестанно видеть то, к которому более не сможешь принадлежать? Кэсси заслуживала нормальной семьи, тети или дяди, способных о ней позаботиться, способных хотя бы отчасти вернуть ее в мир, откуда она была наглым образом вырвана. Врач подлатает ее мозги, но не душу и не сердце. Эрих не считал, что сироты чем-то хуже прочих, напротив — относился к ним, как к людям более сильным и закаленным, но… Чтобы закалиться, нужно пройти через огонь. А с Кэсси огня достаточно. — Он вспоминает? — отвлекаясь от зудящих в висках мыслей, спросил Эрих. — Конечно, хотя говорит, будто ничего не видел. — Инге безрадостно улыбнулась. — Карлу разрешили ночевать с ним в палате, так он наябедничал, что Эрвин стонет во сне, бормочет что-то. Врач сказал, что он зациклился на моменте, когда Вернер… — Он справится, — уверил Эрих, когда она не сумела продолжить. — Я уверен. — Надеюсь… Вернер передал тебе, что говорит бургомистр? — Да. Но, сдается мне, пройдет неделя, и мы снова станем персонами нон-грата. — Может, в таком случае нужно брать быка за рога? Инге поглядела на него столь внимательно, что показалось, будто она копошиться в его голове. Эрих мелко вздрогнул. Мысль была очевидной. Настолько, что ему не следовало более от нее бежать. Он ведь хотел детей. Хотел всерьез, даже, признаться, прочел пару глупых книжек, хотя теперь те знания о младенцах вряд ли бы ему пригодились. Да, Кэсси никогда не станет звать его отцом, а он не проведет недели бессонных ночей, укачивая ее, пока режутся зубы, не отведет в первый класс и не станет долго объяснять, почему солнце желтое, а небо — голубое. Но какая разница, если он может помочь? Если может сделать то, на что другие оказались не способны? Эрих думал, что с радостью станет откликаться на имя, поприсутствует на выпускном и не станет журить, когда Кэсси впервые напьется или упросит его набить татуировку. Если это сделает ее хоть чуточку счастливее… Что ж, ему не впервой заботиться о том, кого бросили. Его ведь в каком-то смысле бросили тоже. — Она часто говорила о тебе и Яспере, — тихо произнесла Инге, беря его за руку. — Просилась прийти в палату. Не хочу давить, но подумай об этом, Эрих. Это будет сложно, но… Ты хороший, достойный человек. А ей необходим кто-то, на кого можно положиться. — Не думаю, что мое положение позволяет… — Ты обеспечен, надежен и сейчас имеешь как никогда выгодное положение. Тебе даже не следует просить. Лишь намекни бургомистру, и он будет в восторге от возможных заголовков. Герой-полицейский удочеряет лично спасенную из пожара девочку. Представь, как для него это выглядит? Он же как Зольден, готов зубами вцепиться за все, что выгодно для репутации. Они обменялись осторожными улыбками. Эрих кивнул. Он считал, чтобы ему стоит обдумать это получше, но где-то в душе уже так или иначе зародился ответ. К тому же Инге была права — момента лучше не будет. — А теперь иди, — наказала она ему, в последний раз касаясь щеки. — И передавай ему привет от меня.