В коконе

      Гомон колоколов всех башен Белого замка, сопровождаемый стихийным оркестром толпы, заполнял улицы города, примыкающего к королевской обители. Феи и фиры, люди и фейры — все, кто владел умением извлекать музыку из инструмента, стройной колонной шагали к площади, ведя гостей к началу Чарований. Праздник весны и света, день чествования талантов долины был самым шумным днем в году. И не только потому, что Чарования даровали величайшим искусникам признание и подношения. Это был один из немногих случаев, когда каждый из жителей долины мог обратиться к королевской семье.       Впервые за свою недолгую по меркам феи жизнь принцесса не участвовала в Чарованиях сама. Прежде любимица публики, теперь ее высочество восседала подле двух королев, заняв давно уготованное ей место в коллегии жюри. Она наблюдала за праздником с яркой улыбкой, время от времени отлучаясь из королевской ложи, чтобы вместе с женихом тайком проведать старых соперников. Скрываться под ярким весенним солнцем принцессе было тяжело: ярко горящие золотом крылья приходилось прятать в тени, а иной раз и за изумрудными крыльями будущего консорта. На счастье обоих нарушителей королевского этикета, все шесть перьев первого красавца долины с легкостью скрывали под собой вдвое меньшие крылья принцессы.       К обеду смотр участников был закончен, и королева Нерейва объявила начало королевской службы. Старый фир-хранитель выступил перед толпой, с трудом волоча за собой белесые крылья, и обратился с молитвой к предкам. Площадь затихла. Мягкий перезвон стал слышен в этой благоговейной тишине, и все, кто стоял перед хранителем, обратили свои взоры к растущим тут и там старочасам. Алые цветки горели на солнце, и хор дрожащих от слабого ветра золотых тычинок напоминал звенящие голоса хранящих их душ фей. И было неважно, к какому цветку обращаться — старочасы всегда трепетно принимали молитвы.       Когда солнце коснулось горизонта, ее величество наконец благосклонно кивнула принцессе, отпуская внучку на свободу. Время прошений было закончено, и никто более не мог потревожить ее покоя придворной обязанностью или просьбой. Оставив мантию на волю фрейлин, принцесса юркнула с незамолкающей и на закате площади. Наступал самый долгожданный момент Чарований — объявление победителей, и все разбежавшиеся было по укромным улочкам гости вновь потянулись к королевской ложе. Скользя мимо них, принцесса шустро пересекла площадь и шагнула в объятия тишины и вечного покоя.       Поле старочасов было сердцем Хрустальной долины. Столица мягко огибала его, не смея нарушать священной территории, и за века старочасы оказались в надежном кольце городских стен и Хрусталенки, со всех сторон оберегающих цветки от нежелательных посетителей. Как бы ни гудела столица, стоило путнику шагнуть в море плавно раскачивающихся красных и черных цветков, его обнимала журчащая тишина. Ее принцесса жадно и вдыхала, шагая босыми ногами глубже в поле и ощущая слегка влажные прикосновения едва достигающих коленок лепестков.       Достигнув центра поля, в котором неровным кругом расстелился свободный от цветов травяной участок, принцесса опустилась на землю и села, с наслаждением вытянув уставшие от каблуков ноги. Пальчики ее сжимались и разжимались, пока закрытые глаза впитывали последнее солнечное тепло Чарований.       — Вы не остались на награждение, ваше высочество, — звонкий девичий голос удивительно хорошо звучал среди наполнившего пространство бархатного покоя. — Знаете, Селестина наконец получила Золотой старочас.       На лице принцессы расцвело смешливое выражение, и она обратила синий взор на пришедшую.       — Она, должно быть, пуще вас радуется будущей коронации, — продолжала девушка, тоже устраиваясь на земле. Она аккуратно подобрала под себя ноги, укрывая их подолом платья, и проверила, что белоснежные крылья, покрытые прозрачными прожилками, будто изморозью, не потревожили ни один старочас. — Ваше отсутствие на Чарованиях подарило ей долгожданную победу.       — Надеюсь, теперь в совете станет спокойнее, — усмешка не покидала губ принцессы, — и сестринская зависть Селестины уснет сладким сном. Если, конечно, Мендейра снова не решит задеть ее количеством собственных побед.       Белоснежные крылья жалобно дрогнули, когда прозвучало имя стражницы ее высочества.       — Простите, — серые глаза стыдливо опустились к земле. — Я знаю, Мендейра заметила, как вы возвращались утром в замок. Мне следовало сразу принести королевскую мантию, чтобы советница не навещала вас раньше срока.       — Диана, — с внезапной строгостью обратилась к ней принцесса. Фрейлина осторожно подняла взгляд, но встретила лишь спокойствие на лице покровительницы. — Ты сделала так, как я просила, и я очень ценю твою преданность. А недовольство Мендейры я переживу.       Диана кивнула, и небольшую полянку снова обняла тишина. Обе девушки невольно залюбовались закатными бликами, прыгающими по лепесткам старочасов. Последние лучи причудливо скакали и по широко разложенным крыльям, бросая на траву радужные блики. Даже в черных, как ночь, волосах фрейлины позднее солнце высвечивало красные пряди, не говоря уже о пылающих косах принцессы.       — Как ты думаешь, — вдруг прервала тишину принцесса, — отцовский старочас тоже здесь?       Аккуратные черные брови на мгновение выгнулись удивленной дугой, прежде чем Диана совладала с собой. Однако захваченные красно-черным морем синие глаза не смотрели в сторону собеседницы, чтобы заметить это.       — Вам кажется, что он уже умер?       — Прошло довольно много времени, — пожала плечами Василиса. — Он ведь лишь наполовину фир, и крыльев у него не было. Кто знает, как обошлась с ним судьба.       Презрение, отразившееся на остром лице, давало понять, что беспокойство о судьбе короля фрейлине было отнюдь не свойственно.       — Говорят, что старочас никогда не достигнет поля, если уйти далеко от долины, — морозные крылья вновь дернулись, когда девушка попыталась найти более удобное положение успевшим затечь ногам. — И душа феи не обретет покой.       — Ты помнишь его?       С надеждой глядя на фрейлину, Василиса теперь все внимание направила на нее. Под этим требовательным взглядом черноволосая дева неуютно съежилась.       — Весьма отдаленно, — неудовольствие тонкой нотой присутствовало в ее голосе, когда она начала, и Диана резко дернула головой, разбросав по лбу коротко остриженную челку. Осторожно прочистив горло, она продолжила более ровным тоном: — На самом деле, совсем не помню. Помню только, что Белый замок от подвалов и до чердаков башен скорбно молчал, когда ее величество снова надевала корону. Не только замок, вся долина как будто застыла… И все разом перестали называть его имя. Словно иначе было бы слишком великодушно для его сбежавшего величества.       Сумерки накрыли поле старочасов. В остывающем воздухе перезвон цветов зазвучал громче, и золотые тычинки, впрок напитанные ласкавшим их весь день солнцем, начали слабо светиться.       — Мы даже не знаем, куда он сбежал, — снова заговорила Василиса. Спасая босые ступни от холода, теперь и она спрятала их под юбкой платья. — Что там, за горами? Вдруг и там есть феи, подобные нам?       — Хотелось бы в это верить, — фрейлина провела взглядом по затухающему горизонту, где тонкой полосой тянулись пологие черные хребты. Отсюда они казались не выше холмов вдоль берегов Хрусталенки. — Мы могли бы узнать, все ли крылья вдруг отказались летать.       Задумчивое лицо принцессы снова тронула слабая улыбка.       — Ты знаешь, не так давно я видела престранного ребенка. Он совсем не испугался моих крыльев, но был убежден, что я свободно ими владею.       — Вы снова были на границе? — будто притянутая неведомой силой, Диана подалась ближе к принцессе, вытягивая расслабленные до того крылья стрункой. — Это очень далеко, ваше высочество, и опасно.       — Я бы хотела увидеть его еще, — приннцесса не повела и бровью на вмиг напрягшуюся спутницу. Фрейлина хорошо видела, что ее слова не трогают бунтующего разума, и сжала тонкие губы. — Вдруг он видел других фей?       — Ваше высочество! — осмелилась повысить голос Диана. — Если и видел, он — чужак, и может желать вам зла. Я с трепетом храню втайне ваше пристрастие к нарушению комендантских часов, но когда вы сами себя подвергаете такой опасности... Я не могу скрывать этого. Прошу вас, оставьте эти прогулки.       Обычно нежный оттенок синего, окружающий юркие зрачки принцессы, потемнел, становясь бушующим в грозу штормовым морем. Вдруг ярко блеснули контуром золоченые крылья, выдавая чужеродно острый край, и потухли, опускаясь обратно к земле. Фрейлина испуганно вжала плечи и опустила голову так низко, как смогла, и замерла, ожидая наказания. Но принцесса не сделала ничего более: она отвернулась к полю, в котором уже с трудом различались красные и черные цветки, и продолжила наблюдать доживающий свои последние минуты закат.       Когда солнце совсем исчезло за горизонтом, фрейлина поднялась с земли.       — Стемнело, ваше высочество, — в неверном свечении золотых тычинок на ее лице угадывалась вымученная улыбка. — Нам пора возвращаться.       Девушки взялись за руки, чтобы принцесса могла подняться. Они неспешно шагали сквозь холодные чаши цветов, держа крылья повыше, и остановились только в арке кованых ворот на границе поля и города. Высокие, искусно собранные из лоскутков железных узоров ворота начинались там, где густая трава сталкивалась с ровно уложенным камнем дороги. Окутанные ночной мошкарой желтые фонари выхватывали из темноты слабые отблески металлических прутьев, странно похожих на витые переплетения корсетов, сковавших молодые девичьи станы. Василиса, придержав держащую ее под локоть спутницу, обернулась к завораживающему мерцанию поля.       — И все же, отчего мы больше не летаем?       Горечь четырех поколений фей была в этом вопросе. Металлические корсеты словно перестали держать слишком сильные крылья, прикованные к изящным спинам, и девушки сгорбились, подавленные тяжкой ношей. Здесь, на поле старочасов, хранящих души тех фей, что еще свободно летали над долиной, суровая правда реальности оказывалась резче, чем в стенах города, улицы которого уже привычно заполняли мирно шагающие феи и фиры.       Прикрыв глаза, Диана чуть сжала острый локоток принцессы. Она повела ее прочь от святыни, и более никто из них не оборачивался.