Ветер воспоминаний

      Служебный кабинет председателя Верховного суда Фонтейна был таким же, как и его владелец: безупречным, холодным и безмолвным. Тишину нарушало лишь тихое потрескивание камина и едва слышный шелест страниц, которые Нёвиллет перелистывал с серьёзным выражением лица. Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие витражные окна, играл на позолоте корешков фолиантов.       Именно в этой цитадели спокойствия и порядка его покой был нарушен. Сначала он уловил легкие шаги в коридоре, затем – мягкий стук в дверь.       – Войдите. – его голос прозвучал ровно и равнодушно, хотя пальцы непроизвольно сжали края документов.       Дверь открылась, и на пороге появилась Амелия. Молодая женщина, подающий надежды офицер под началом Ризли, была воплощением легкого, почти ветреного беспорядка, столь несвойственного этому месту. Несколько рыжеватых локонов выбились из её строгой причёски, а в зелёных глазах светилась смесь робости и одновременно решимости.       – Месье Нёвиллетт, вы требовали моего присутствия? – её голос, обычно уверенный во время докладов, сейчас звучал чуть тише и нервно.       Нёвиллетт отложил перо. Его фиолетовые глаза, проницательные и холодные, изучали её. Он видел, как она напряглась под его взглядом, и это вызвало в нём странный, едва уловимый импульс – не судейский, не аналитический, а нечто иное.       – Мисс Амелия. – начал он, тщательно подбирая слова, как будто составляя юридический документ. – Ваша работа над делом о контрабанде в районе залива была... исчерпывающей. Вы проявили недюжинную проницательность.       – Благодарю вас, месье. – Амелия слегка покраснела, радуясь про себя его похвале.       Наступила пауза. Нёвиллет смотрел на неё, и в его сознании, привыкшем анализировать доказательства и читать скрытые смыслы в словах свидетелей, возникла дилемма. Он наблюдал за ней издалека, пересекаясь на совещаниях и судебных процессах. Её ум, её упорство, та искренность, с которой она относилась к своей работе, даже её нелепые попытки поправить причёску, когда она нервничала – всё это он занёс в некий внутренний каталог. И теперь, движимый импульсом, который он сам не до конца понимал, он решился на небольшой эксперимент.       – В знак признательности за вашу службу, – продолжил он, и его тон был настолько официальным, что следующий вопрос прозвучал совершенно абсурдно, – я хотел бы предложить вам... разделить со мной чашку чая. Сейчас.       Амелия замерла. Её глаза округлились, и она удивлённо подняла брови.       – Ч... чашку чая, месье? Здесь?       – Да. – подтвердил он, совершенно серьёзно. – Я приказал принести изысканный чайный набор и несколько сортов чая из Ли Юэ. Согласно протоколу, такой жест является... уместным.       Он говорил о «протоколе» так, как будто это был свод законов, регулирующих социальные взаимодействия, который он где-то прочёл, но никогда не применял на практике.       Амелия, сначала ошарашенная, вдруг почувствовала, как углы её губ задрожали. Это было нелепо. Нёвиллетт, символ абсолютного правосудия Фонтейна, приглашает её на чаепитие в свой кабинет, как на деловую встречу. И в этой нелепости было что-то трогательное до глубины души.       – Я... буду рада. – наконец выдохнула она.       Он кивком указал ей на кресло напротив своего стола. Через несколько мгновений слуга расставил на низком столике изысканный фарфоровый сервиз. Нёвиллетт с невероятной, почти механической точностью начал церемонию. Он разлил чай по чашкам, его движения были выверенными и грациозными, но лишёнными тепла. Мужчина подал ей чашку.       – Это чай «Заоблачная роса» с высокогорья Цинцэ. Обратите внимание на его лёгкий аромат орхидеи и долгое сладкое послевкусие.       Амелия взяла чашку. Их пальцы едва не соприкоснулись, и она почувствовала, как по её руке пробежала лёгкая дрожь и искра. Он же не дрогнул и вовсе.       – Вы способны определить происхождение воды? – спросила она, вспомнив слухи, подслушанные во время обеденного перерыва с коллегами.       – Да. – ответил он, и в его глазах на мгновение вспыхнул интерес, похожий на профессиональный. – Вода для этого чая была взята из чистого родника у подножия горы Тяньхэн. Её не кипятили, а довели до точки «белого ключа», когда пузырьки лишь начинают формироваться на дне сосуда. Это сохраняет её природную сладость.       Пара пила чай в молчании. Амелия пыталась найти хоть какую-то тему для разговора, но её мозг, как назло, отказывался работать. Они особо не пересекались и не разговаривали вне работы. Это только усложняло задачу для девушки. Он же просто наблюдал за ней, изучая её реакцию.       – Вам нравится? – наконец спросил он, нарушив неловкую тишину. Вопрос был простым, но задан с такой интенсивностью, будто от ответа зависел исход важного дела.       – Очень. – искренне ответила Амелия. – Осмелюсь даже сказать, что это самый лучший чай, что я пробовала за всю свою жизнь.       На лице Нёвиллета, обычно непроницаемом, промелькнула тень чего-то, что можно было принять за удовлетворение от её красноречивого ответа. Затем его взгляд упал на небольшую коробку с пирожными, которые тоже принесли слуги. Среди изысканных десертов лежали несколько запечённых на углях лепёшек.       Амелия, желая проявить вежливость, взяла одну и откусила маленький кусочек. Она тут же почувствовала, каким он был сухим и, до ужаса, безвкусным. Проглотить ей его удалось с большим трудом, словно во рту у неё оказалась горсть опилок.       Нёвиллет следил за ней с пристальным вниманием, прекрасно всё понимая по выражению её лица.       – Вам не нравится. – констатировал он, не задавая вопроса.       – Они... немного суховаты. – деликатно сказала она, запивая чаем.       – "Суховаты" – это мягко сказано. – отозвался он, и в его голосе впервые прозвучала эмоция, которую Амелия могла бы определить как лёгкое отвращение. – Еда, лишённая влаги и соуса, является кулинарной ошибкой. Особенно это. – он с лёгким презрением посмотрел на лепёшки. – Оно не имеет права называться пищей.       Внезапно мужчина протянул руку и взял с её тарелки надкушенный корж. Его пальцы аккуратно избежали её прикосновения, не желая смущать сильнее.       – Вам не следует это есть. – заявил он и отложил его в сторону, а затем, к изумлению девушки, взял другое пирожное, маленький эклер, щедро наполненный ванильным кремом, и переложил на её тарелку. – Попробуйте это. В нём достаточное количество начинки.       Этот жест – одновременно властный, заботливый и абсолютно несуразный в своей логике – заставил её сердце бешено забиться. Гидро дракон, верховный судья Фонтейна, только что отобрал у неё невкусное пирожное и дал другое, потому что в нём «достаточно крема».       – Вы... очень добры, месье Невиллет. – прошептала она, чувствуя, как жар разливается по её шеи и ушам. Она готова была поклясться, что прямо сейчас выглядит как спелый помидор.       – Доброта не имеет отношения к данному факту. – возразил он, снова становясь серьёзным. – Это вопрос оптимального сенсорного восприятия. Зачем потреблять несовершенное, если рядом существует совершенное?       Амелия не могла больше сдерживаться. Тихий смешок сорвался с её губ. Затем другой. Она прикрыла рот рукой, но её плечи дрожали, пока она из-за всех сил пыталась удержать громкий смех.       Нёвиллет наклонил голову, его заострённые уши, казалось, уловили этот звук.       – Я что-то сказал не так?       – Нет, месье. – рассмеялась она, уже не в силах остановиться. – Всё было... идеально правильно. Просто... вы невероятны.       Он смотрел на неё, на её искрящиеся от веселья глаза, на беззаботную улыбку, которая преображала её лицо и делало светлее. И что-то в его собственном, вечно замороженном сердце, дрогнуло. Мужчина видел множество человеческих эмоций в своём суде – гнев, страх, отчаяние. Но эта... эта радость, вызванная им, казалась ему самой редкой и самой ценной. Он наблюдал за ней, как за диковинным доказательством, которое не вписывалось ни в одну из известных ему категорий.       Амелия, опомнившись, смутилась и отвела взгляда.       – Простите меня, месье, я не...       – Не извиняйтесь. – мягко прервал он её. Его голос потерял официальные нотки и стал глубже, тише. – Этот звук... он приятен.       Он поднялся с своего места и медленно обошёл стол, чтобы оказаться рядом с ней. Его тень накрыла её. Амелия замерла, глядя на него снизу вверх. Он был таким высоким, а его присутствие – таким подавляющим. Но в его фиолетовых глазах не было ни судьи, ни Гидро дракона. Было лишь любопытство и какая-то новая, незнакомая ему самому напряжённость.       – Я многое изучал. – тихо сказал он, глядя на неё. – Законы, историю, природу элементов. Но человеческие чувства... они остаются для меня неизведанной и темной территорией. Я понимаю справедливость. Понимаю долг. Но "любовь"... это понятие, которое Ортрис не может проанализировать.       Нёвиллет медленно протянул руку и коснулся кончиками пальцев её щеки. Его прикосновение было прохладным, как вода из горного ручья, но от него по коже Амелии разбежалось жгучее тепло.       – Когда я смотрю на вас, мисс Амелия, – продолжил он, и каждое слово давалось ему с невероятным усилием, будто он признавался в чём-то нелепом, – я испытываю потребность... исправить несовершенства вокруг вас. Убрать сухое пирожное. Услышать ваш смех снова. Обеспечить, чтобы чай, который вы пьёте, был самым лучшим во всём Тейвате. Я не знаю, является ли это "любовью". Но мой анализ указывает, что это выходит за рамки профессионального долга.       Амелия перестала дышать. Она видела его борьбу, его попытку описать необъяснимое с помощью логики. И это было самым искренним и романтичным признанием, которое она когда-либо слышала.       – Месье Нёвиллет... – прошептала она.       – Нёвеллет. – поправил он её. – Можете называть меня просто Нёвеллет.       Для любого горожанина это было бы величайшим признанием. Но для Амелии в этот момент это было нечто большее.       – Тогда, вы тоже зовите меня просто Амелия.       Она поднялась с кресла, сократив дистанцию между ними до нескольких сантиметров. Она видела своё отражение в его глазах, видела, как его длинные белые ресницы дрогнули.       – Я не знаю, что такое любовь с точки зрения дракона. – сказала она, её голос дрожал. – Но для человека... это когда ты хочешь быть рядом с кем-то, делиться с ним даже самыми нелепыми моментами и чувствовать, как твоё сердце замирает от его прикосновения. Любить его не за какие-то заслуги, а просто так, без причины.       Девушка подняла руку и, невероятно смело, коснулась одной из голубых «перьев», обрамлявших его лицо. Они были на удивление тёплыми и гладкими, и от них исходила лёгкая вибрация силы.       Он замер от её прикосновения. Никто, кроме мелюзин, не осмеливались на такую фамильярность. И никто не вызывал в нём такого шквала странных, новых ощущений и эмоций, от которых он, впервые за свою долгую жизнь, терялся.       – Моё сердце... замирает. – тихо повторил он, как бы проверяя это утверждение на себе. И это была правда. То, что он называл своим сердцем на секунду замерло, а затем начало бешено колотится, словно он бежал марафон.       Его рука скользнула с её щеки на затылок, пальцы сплелись с её рыжими прядями. Он наклонился. Дыхание, пахнущее чаем и озоном после дождя, коснулось её губ.       – Тогда, возможно, мой эксперимент можно считать успешным. – прошептал Нёвиллет, и это было последнее логичное утверждение, которое он смог извлечь из своего разума, прежде чем он полностью отключился.       Их губы встретились.       Его поцелуй был таким же, как и он сам – сначала осторожным, исследующим, почти нерешительным. Он был прохладным и влажным, словно лёгкая морось. Но затем, почувствовав её ответ, тепло, безмолвное разрешение, в нём что-то пробудилось. Гидро дракон почувствовал прилив силы, но не той, что рушит города, а той, что даёт жизнь. Его поцелуй стал глубже, увереннее, страстнее. Его язык властно завладел её. Нёвиллет словно был путником, который наконец-то нашёл оазис и теперь не мог остановиться.       Амелия отвечала ему с такой же страстью, её руки сомкнулись на его мантии, притягивая его ближе. Мир суда, законов, пророчеств и долга – всё это растворилось в тихих вздохах и учащённом биении двух сердец.       Когда они наконец разомкнулись, чтобы перевести дыхание, Амелия прижалась лбом к его груди.       – Итак, – выдохнула она, – это был протокол для завершения успешного "чаепития"?       Над её головой прозвучал редкий, низкий и искренний смех Нёвиллета.       – Нет, Амелия. – сказал он, и его голос звучал по-новому, обретя новые, тёплые нотки. – Это было отклонение от всех известных протоколов. И, по моему предварительному анализу, самое значительное решение, которое я когда-либо принимал.       – Приятно это слышать.       – Но вот, что интересно. – мужчина задумчиво нахмурился. – Это не похоже ни на что, что я знал до этого. Это… подобно тому, как пресная вода реки встречается с солёным океаном. Разные, но создающие нечто совершенно новое и прекрасное на своей границе.       Амелия улыбнулась, её губы всё ещё чувствовали его прохладное прикосновение.       – Это хорошая метафора.       – Я одинокий человек, Амелия. – он встретился взглядом с её. – И моё бремя – знать, что однажды суд настигнет каждого в Фонтейне. Я не могу разделить его с тобой. Но, возможно… ты позволишь мне разделить с тобой эти моменты тихого счастья? Не как судья и офицер, а просто как мужчина и женщина.       – Да. – прошептала девушка, беря его холодную руку в свою тёплую, переплетя их пальцы. – Я думаю, мы можем начать с чашки чая. И, возможно, в следующий раз, я принесу тебе пирожные. Только не лепёшки, запечённые на углях.       На лице Нёвиллета, впервые за многие века, появилось нечто, очень отдалённо напоминающее улыбку. Это было небольшое, почти неуловимое движение губ, но его глаза светились тихим, безмятежным светом, подобным лунной дорожке на спокойной воде.       – Я бы попробовал. Для тебя.       И в тот момент, в своём безупречном кабинете, верховный судья, одинокий дракон, наконец-то нашёл ту реку, чьи берега готов был его принять с распростертыми объятиями. И она пахла чаем, ванильным кремом и цветами.