Часть 4
8 ноября 2022 г., 20:53
***
***
«Твой стойкий запах дживанши — аромат дикой вишни Я так и не понял, в какой момент сорвало крышу»
Ильяс уже несколько часов лежал в кровати, просто тупо пяля в потолок в московской съемной квартире. Тимур зашел в узкую спальню и оперся всем телом о косяк, сложив руки на груди. — Бля, опять с новой мебелью заказать тебе койку забыли. Ильяс лишь вздохнул в ответ и, проскрипев как будто в ответ койкой, отвернулся на бок, уткнувшись в стену лбом. — Ты вообще меня не хочешь слышать, брат? — Тим повысил голос. — Эта сойдет. — буркнул старший в ответ, не поворачиваясь. — Эй, ты чего слег? Болен? — Тим подошел ближе и наклонился близко, пытаясь рукой потрогать лоб. — Не надо. — отдернул тот голову. — Да что с тобой? Что за хандра запоздалая? У нас клип на подходе. Снимать надо, а ты тут валяешься. — Успеем, отстань. — Хватит, брат. Давай я кофейку заварганю? А? Ильяс? Прошло несколько минут, пока он не громко вздохнул и ответил положительно. — Вот и ладненько. Я скоро. Тим скрылся в проеме и загремел посудой на кухне. Ильяс опять остался один со своей памятью, со своими мыслями, со своим сердцем. Вот опять заморочка! Почему у Тима не так? Он всегда как то проще был к отношениям по жизни. Видимо у него всегда была лишь одна любовь — музыка. А девки? Есть — отлично, нет — так сойдет. Да что за пофигизм? А может он просто не заморачивался, жил мгновениями и был счастлив этим? А может романтика не его. Столько тупых вопросов лезет в бошку? А вообще, зачем эти сравнения? Они разные. Совсем. Цель одна, но кайфы разные. Значит старший ни смотря ни на что остался пиздатым романтиком и все зачем то пропускает через сердце, как через архив. И опять глаза с блеском. Ильяс простонал тихо тихо, закрыл глаза и сжал лицо руками крепко крепко. Ну вот так распорядилась судьба, мать ее! Кому страдать, а кому и … — Кофе готово, брат, айда! — крикнул мелкий. Ильяс повернулся сначала на спину, скрипнув вновь койкой, матюгнулся себе под нос, сел и уставился в пол в поисках ну хоть какой то обувки. — Да плевать! — шепнул он и потопал на кухню прямо в белых носках. На маленькой кухоньке, обделанной еще старой советской плиткой, брат плюхнулся на стул и поставил локти на стол, роняя на руки голову. — Ну, ты чего раскис то? — жалостливо произнес младший, ставя под нос ароматный бокал кофе. — У нас скоро съемки, деньги буду на концертах, да и так… Дела в гору. А ты кислый как кисель? ДР так подействовало? Старанул? — брат заржал и плюхнулся напротив, подвигая и себе бокал. — ОЧ смешно. — передразнил другой. — Но я и правда раскис чего-то. Ничего не радует. Ты не дрейф, я соберусь. Честно. Дай еще погрустить денек. Я приду в себя. — Да это я понял. Мне не понятны симптомы. — А ты еще и образование свое вспомнил? Ну, ну. Давай, прогнозируй Тимур — Ванга. — Так, давай заканчивай депрессить. У нас намечается блажь. — Да? И чего опять надумал? — Да клубик один. Кальянчик, вискарь, девочки. Ну как ты любишь кафануть. А? Как идейка, мистер продюсер? — Думаешь. Поможет, кайфарь? — Ой, ой, это с каких то мы пор правильные такие стали? Ты меня пугаешь брат. — Ничего не пугаю… Сам себя только если. — Это мама так за 2 месяца на тебя повлияла? Правильность включил. — Ничего ни мама. Как будто я вел себя по-другому. — Да ладно, я же пошутил. Ты давай пей кофе, остынет. Старший еще отхлебнул горячий кофе, который чуть обжигал гортань, выдохнул и немного приободрился. И правда, хватит грузиться. Не конец света!***
***
Любава была позорно и бессовестно «слита» собственной сестрой и ее подружайкой Марьям. Она возвращалась домой совершенно уставшей после учебы, еще и на работе завал после 23 февраля. Андрей Борисович просил ее поработать немного в офисе, привести кое-какую работу в нужное русло. И в таком ритме уже третьи сутки. Тупо даже не могла нормально выспаться. Снежок неторопливо посыпал еще днем почищенные дворниками дорожки. Одинокие фонари светили небрежно: то во всю мощь, то чуть моргали, угасали и опять включались. Район так себе. Вечерами страшновато. Любава пробиралась к подъезду мелкими шашками, боясь поскользнуться. Заметное движение за ней и она прибавила шаг, немного испугавшись, зато обрадовалась, что ей хватает ума никогда зимой не одевать каблуки. Еще пару неловких шагов и она прям в метре от крыльца поскальзывается и падает на колени. — А! Сссссс…о…блин. — она хватается за правое колено и трет его. Позади подбегает тот человек, что шел за ней недолго, нагибаеться: — Сильно ударилась? Голос, конечно же…! — Вот ты мудак! Опять чуть не убил меня. Сколько можно тебя прощать? — она захохотала. — Больно, Ильяс. Очень. Это колено у меня больное. — Прости, прости, прости! Обзывательство поделом. Я и правда, уже в третий раз на тебя покушаюсь. Она приняла предложенную поддержку в виде рук, и, оперившись на них всем весом, старалась подняться, не выказывая боль. — Ой… — Очень больно? — Ага. Ильяс кое-как установил ее на несколько секунд, наклонился за сумками, вложил в ее руки, и просто поднял со всем этим ее на свои руки. — Ты… Ты чего?! Сам упадешь и меня уронишь. Тяжело же. Лифта нет… Третий этаж. Ильяс упорно нес ее, медленно, осторожно, но вот и он у знакомой двери. — Стучи. — выдохнул тот. — Третий этаж! Мать ее, красота. — Славяна начала свою критику. — Богдан, глянь, нам посылка. Ну не стоило, не стоило же Ильяс! На руках носить ее еще рано. Да и за что. — Отвали, дура! — буркнула старшая и стукнула ее сумкой. Ильяс не разуваясь пронес ее в зал и опустил на диван. — Спасибо. — Любава начала раздеваться, освобождая себя от верхней одежды. — Чего такое? — средняя бросилась к ней и села рядом на пол прямо на корточки. — Ко-ленка? ТЫ упала что ли? А я то, дура, подумала всякую хрень! Она помогла старшей приподняться и кое-как стащила штаны, оголяя ее ноги. Любава вовремя опомнясь, схватила рядом лежащий плед и прикрыла ноги до колен. — Я щаз мазь притараню. — крикнула младшая, все это время наблюдавшая из-за угла. Коленка и правда выглядела не очень: распухла, красные ссадины, где то синие и красные подтеки. — Слушай, компресс бы сейчас. — Ильяс включил тоже как брат, прошлое образование. — Нет, не надо. — Славяна уже прикладывала к ее коленке вату с какой то жидкостью. — Правда, спасибо, Ильяс. Что не оставил меня. — вмешалась старшая. — Сильно болит? — сморщилась средняя. — Безумно. — выдохнула покалеченная. Славяна мотнула Богдане головой и та опять скрылась на кухне, открыла холодильник и возвратилась с коробочкой. Средняя ловко вынула шприц и набрала из ампулы лекарства. Только сейчас до Ильяса и дошло, что собираются делать. — Я могу… — сглотнул тот. — Иди песенки пой, умник. Опять ты виноват в ее падении? — Славяна. Ильяс удивился: за столь короткий срок, пока он знает сестер, никогда не видел среднюю в таком состоянии. Обычно она смеётся, дурачиться, шутит… — Богда, поводи его. Правда, уже не смешно. Богдана пожала плечами, расставляя руки в не понятии и подошла к парню ближе. — Я хотел пригласить вас… мы клип сняли… Хотели немного отметить. — Отметит? Она теперь и на учебу не пойдет и работу, а ты про гулянку! Иди уже! Ильяс все оборачивался, пока направлялся к выходу. Благо тот был недалеко от входной двери. Странное расположение комнаты в этой пятиэтажке: обе двери шли из прихожей в разные стороны. — Ой. — на ее всхлип Ильяс повернулся мгновенно, видя что прямо под коленную чашечку одна сестра делает другой сестре укол. — Усс. — зашипел и сам парень морщась. Богдана уже открыла перед ним дверь и указала на выход. — Попроси еще раз за меня прощения… — опустил взгляд тот. — Это я виноват в такой страшной травме. Я не хотел. — Это не ты. — шепнула Богда, прикрыв чуть рот ладошкой. — Папа ей ногу в коленке сломал… Давно… ТЫ просто усугубил. У нее всегда болит к непогоде. Пока. Младшая захлопнула дверь прямо перед лицом обалдевшего парня, который стоял и не мог даже переварить полученную информацию. — Дьявол! Как так то? — Ильяс тяжело задышав, никак не стараясь даже прикрыть рот. Парень отходил ошеломленный, задом пятясь на ступеньки. Шаг назад — ступенька вниз. Еще шаг и еще, наконец то мысли возвратились в его голову и тот развернулся, быстро быстро сбегая со ступенек прямо вниз. Вот и долгожданный воздух, который парень вдыхал всеми легкими. Мороз обжигал внутренности: и носоглотку и сами легкие, и даже пробирался прямиком к сердцу. И вновь как будто внутри все сжалось от негодования и жалости. Ильяс засунул руки в карманы и пошагал, мотаясь, по дороге в неизвестном направлении. Тело давно уже нашло вектор, на автопилоте был доставлен до собственного подъезда. Пару минут он просто стоял, не понимая, что делать и как зайти домой. Зато парень почувствовал, что его за плечи тронули руки и потащили в подъезд. — Ты где был?! — чуть не на визге шептал брат. — Время третий час ночи. ТЫ обалдел? Тим увидел, как старший плетется еле, запорошённого снегом, стоя на балкончике, докуривая очередную сигаретку на нервяке. — Уехал, бля, в восемь. Время одиннадцать — Алло, бро ты где? Нихрена ответов. Полночь та же фигня. Час, два. Братик ты вообще что как где? И молчанка. Придурок! Тим волновался и злился. Надолго они давно не расставались, тем более без средств связи, как в лесу. Он, закинув одну руку брата на себя, продолжал помогать ему подниматься выше по лестнице. Тим толкнул дверь, и она со скрипом открылась внутрь. — Тим, он ей ногу сломал… — повернув голову к брату, наконец-то выпалил старший. — Чего? Кому? Кто? ТЫ о чем, блин? — Тим мотнул головой опуская старшего на диван в зале. — Я хотел сестер пригласить отпраздновать наш клип, посидеть… — Ну, я это и так понял. Ты говорил вскользь. — Я ждал… Идет… Я за ней… Она упала… Блядь! Она упала! На коленки… Я ее до-нес… И…и-и… Там что-то страшное. Травма. Я думал, я… Богдана уколы принесла, Славяна вколола прям под коленку. Ей отец ее ломал. А я напугал, Любава упала на больное колено. Кажется, рассказ завершен. Да, в таких непонятных еле связанный друг с другом предложений. Зато, в каких краска и эмоциях! Блеск! Тим молчал, поджав губы, и смотрел в упор на брата. Они дышали быстро, неспокойно, почти в унисон. Минут пять они еще помолчали и младший, хлопнув ладонями о свои колени выпрямился, вставая перед сидящим братом в полный рост. — Знаешь, ты слишком заморачиваешься на ней. Просто с ума уже сходишь. Повернут, как неадекват. Работа летит уже к херам, мама, сестра. Цель? Она тоже на хер? Ильяс поднял голову и в недоумении посмотрел снизу вверх, где младший стоял просто в позе, поддерживая свои очки. — ТЫ…ты ч-че-го? — Чего?! ТЫ совсем помешался на этих сестричках, бро. Сам-то не замечаешь? Когда они успели стать завсегдатыми наших семейных и не только праздниках? М? Теперь вот лезешь в их семью, жизнь, сопереживаешь. ДА еще, БЛЯДЬ КАК! Батя свалил, ты так не переживал. А тут на тебе: само сочувствие. К кому? Ты ни черта о них не знаешь. Кто они, откуда, куда? Мать ни разу не видел. Может они вообще разводиловы какие-нибудь. Нас на бабло разведут и свалят, да еще и покроют славой. — Ты чего мелешь? — задыхаясь, выговаривал старший. Слова давались ему с огромным трудом, во рту как будто слиплось, что хотелось пить. Он непонимающе смотрел и хмурил брови. — Что слышал! Хватит уже, брат. С какой стати такая забота? — Я тебе втащу сейчас, если рот не закроешь! — зашипел тот. — Я то закрою, ты вот только догоняя ее, не споткнись в своих супер-кроссах. Тим развернулся, выскочил в прихожку, натянул куртку и хлопнул дверью. Старший остался в полной тишине в этой ужасной квартире, в которой уже, сука все бесило. Бесило до нутра, до печенок, до истощения. — Спокойно. — шептал сам себе Ильяс. Он снял кроссы, и встал. Время три ночи! И куда этот пиздюк полетел? Да срать Ему не 10 лет. Скоро 21 — вон какой лоб вымахал. Старший принял душ, натянув полотенце на бедра. В квартире достаточно прохладно: старые деревянные окна продувались во все щели, а полу обшарпанные стены со старыми зелено-грязными обоями предавали большего холода. Зайдя на кухню, Ильяс нашел кусок хлеба, плюхнул на него кусок сыра и затолкал в рот. — М-М. — пища наконец-то посетила его желудок. Налив стакан молока и запив бутер, парень кинул стакан в раковину и пошагал в свою спальню. Плевать на все! На мир, на всех, на мысли. Спать? Да, пиздец как охота. НО это понимали лишь глаза и усталое тело. Мозг варил упорно, как котелок с кашей, как современная долбанная мультиварка. Дыхание то схватывало, то отпускало вновь и вновь. Слова брата и она на диване с этой колен-кой… Ну не может быть так! Марьям доверяет Богдане. Ее все устраивает, дружат, вроде отлично понимают друг друга. Да и Славяна очень уж достоверно на него злилась. Да и эта распухшая нога. Так притворяться, испытывать боль. Ломать, нарочно что ли ради бабла? Хрень! Это делается проще, а не втирается в доверие за 2 месяца. И семью впутывать? Тимур не прав. И квартиру показывать свою — палить место жительства. Да они и не втирались, сам приглашал на праздники. САМ! До рассветного утра оставалась совсем немного, Ильяс не спал, и слышал, как младший, скрипнув дверью, вошел в зал и плюхнулся видимо на диван. И где он шлялся? Холодно же, не лето нифига. Спросить или сделать обиженку? Решено: последнее. Кровать скрипнула под ним, и он встал во весь рост. Полотенце упало вниз. — Блять, я забыл. Не переоделся, а теперь жутко холодно. Подлетев к шкафу открыл и схватил первую же футболку, затем кофту. Его передернуло от холода, и кожа покрылась мурашками. Вроде теплее становиться, по жилам разгоняется кровь, стекает во все отдалённые вены. Натянув нижнее белье и утепленные спортивки, носки и кроссы, которые попались под руку. Бумажник с прикроватной тумбы и вышел в зал. Брат развалился на диване, только уткнувшись в спинку лицом. Это к лучшему: не надо сообщать, что куда зачем, ну на обычные вопросы. Разговаривать с ним и вообще не хотелось. Ключи с крючка в прихожей, хлопок дверью: квартиру покинул старший. Время доходило семь и на улице начало светать. Зябко. Еще этот голод, о котором сообщал пустой желудок. Обидно в очередной раз: мама уже наверняка встала, готовит Марьяшке завтрак. Аромат его по дому расползается по каждой комнате, «заплывает» под каждый стул, кровать, тумбочку. А они тут питаются всякой хренью. Нет, конечно, ма ни раз предлагала ездить сюда и готовить хотя бы раз в неделю, сколько сможет дней. Но привезти ее сюда, чтобы та увидела в каком ужасе они живут? Нет, братья не самоубийцы. Дом как с картинки, а квартира… Мрак — легкое описание состояния как коммунальной, так и все системы дома. Ильяс топал уже по знакомой дорожке к круглосуточному магазу на районе. Пару булок и сок: улов на завтрак. Домой не хотелось дико. В углу небольшой закуток с цветами. Ц-в-е-т-а-м-и? Гаязов отошел в сторону «расчехлив» первую булку. — Боже… — кайфанул тот. И правда, Ильяс вспомнил, когда последний раз ел. Не закидывал в рот крохи, а прям ел. Давненько. Вторая пошла вслед за первой и запив соком, утерев рот прямо рукавом, подошел к цветочному киоску. — Доброго утра. — Доброго, молодой человек. — дама лет 50 улыбнулась и поправила очки. — Мне бы цветочков… — Ой, провинились небось. — улыбнулась она. — Угадали. Провинился. — вздохнул парень. — Извиниться надо. — Серьезно накосячил? — Сам не понял. Может розы белые? — Вульгарно. Если пришел сюда трезвый, в такую рань, значит раскаиваешься. Есть у меня для тебя один букетик… Женщина зашевелилась, раскупоривая огромный смятый лист фольги. В вазоне с водой, довольно низким по сравнению с обычными другими, одиноко стоял букет яркий милый, оранжевый с белыми цветы вроде похожие на розы, но… — Смотри, последний. Их не часто привозят. Это ранункулюс. Цветочек скрещённый вроде бы с розой и пионом. Вот такой остался. Он влагу любит, воду часто надо менять. А смотри, какой цвет! Зимой как будто солнышко. Ну как? Ильяс восторженно кивнул и улыбнулся. — Правда красивые. — Да. Я не вру. Подаришь вот ей, она простит. Ильяс поблагодарил за свою вечную осмотрительность и что все бабло на карте не хранит. Отдал женщине положенную сумму, даже с лихвой и бережно перехватил газетный кулек. Подождав еще минут 10 до такси, он плюхнулся на сидение и назвал уже такой знакомый адрес. Накосячил? Извиниться. Не гордый.***
По прибытию к их дому, парень глянул на часы: 7, 45. Ну, должны встать уже, учитывая, что старшая встает рано. Подождав еще минут 5 у подъезда, и забежав в него при первом выходящем человеке (не мог же позвонить в домофон), Ильяс как будто на крыльях поднимался, что каждая ступенька давалась легко. Вот и знакомая полу обшарпанная дверь — пару стуков и она открылась. На пороге оказалась растрёпанная Богда. — Ой, доброе утро, Ильяс. Ты чего так рано? — Я… — парень показал сверток. — Извиниться хотел. А ты почему не в школе? — Мы всю ночь не спали. Любава с ногой мучилась в соседней комнате. Но мы тоже почти не спали. — Понятно. Славяна? — Не дома. У нее контрольная и после уроков, какой то проект повезет в офис за Люба-ву. Мне разрешили остаться, отоспаться и сестре помочь. Так что тебе повезло, что Славяны нет дома. — Злится? — Если бы мне разрешили ругаться матом, я бы ответила. — Я все-таки войду? — Давай, что уж теперь. Девочка отошла и пропустила парня. Ильяс чуть мотнул головой в знак благодарности. И промчался, опять не разуваясь, как и вчера прямо в зал. Любава лежала на разложенном диване, укрывшись под подбородок одеялом. Зато под колено той ноги подложена подушка. Выглядело ужасно. Девушка видимо очнулась от стука и уже смотрела в упор на гостя и его сверток. — Эм… Привет… Я тут… — парень разорвал газетку и шагнул к ней ближе. — Смотри. Букетик словно горел и девушка, чуть приподнявшись на согнутых локтях, улыбнулась. — Нравиться? — он наклонился и вручил ей букетик. — Очень красивые. Как яркое солнышко. — Мне тоже понравились. Молчание. Она молчит. Он молчит. Что сказать? Молчание затягивается… Он? — Я просто хотел… извиниться… Так стремно получилось. Я хотел пригласить вас посидеть просто… Ах… Вышло не очень. — Совсем все отменили? — Ага. Да плевать. Праздновать некому особо. — Да и деньги целее. — хохотнул девушка. Она все понимает и совсем не злиться. — Знаешь, я бы мог помочь… может… — Да не с чем, Ильяс. — наконец-то она произнесла его имя. Это было таким редким событием, просто… Новый год чаще, чем его имя в ее устах. — Ты не знал. Мы каждый день рискуем здоровьем разве не так? Ладно об этой глупости. Как ваш клип? — Отсняли, выпустили. Неужели не видала? С темы быстро переключился парень. Да и неудобно как то об этом твердить, если сама Любава этого не хочет. — Да я редко телек смотрю. Он у девочек в комнате, тут, как видишь, нет его. — А интернет? — Неа. Мне он нужен для учебы и работы. Да и для работы почти всегда только ноут. Андрей Борисович знает, что с 8 до 14,15,16 я на учебе, не беспокоит. Иногда только пишет, бывает. Если уж срочно. А так в основе своей присылает на почту, и я разгребаю вечером. ДА и не каждый же день. Я работаю на полставки. Может… все же по-просишь у Богды вазу? — Ой, прости. Неудобно ж. — парень вскочил и взял из ее рук букет. — Богдана, вазочку можно? Но девочка не отозвалась. Ильяс глянул на лежащую сестру и та пожала плечами. — Ща, минуту. — он нырнул в приоткрытую дверь в прихожую. — Богдана? Через минуту он вернулся с листочком в руках. — Смотри, она свалили. — В смысле? Куда? — Пишет, что в магазин и погулять. — Круто. Тогда неси сам вазу. Она на кухне в нижнем ящике, что первый от окна. Гаязов кивнул и послушно прошуршал в кухню. Скрежет дверок старого гарнитура и наконец-то победный клич, и звук наливающейся в сосуд воды. Ильяс внес победоносно вазу и поставил на стол возле окна. — Может, и чаю заваришь? — улыбнулась больная. — Ам… Если хочешь… — А ты голоден? — Немного. Я не ел ничего путью. — Тогда покормлю. — девушка напряглась и села, свесив осторожно ноги вниз. — Ну, ты аккуратнее… — даже не спрашивая хочет, не хочет… Ильяс схватил ее на руки и понес в кухню, стараясь не задевать ее ногами о косяки. Она обвила его крепкую шею и уткнулась носом в нее, сопела. — Больно? — испугался несущий. — Нет. — она закусывает свою губу. Девушка отпрянула от шеи, посмотрела прямо в глаза. Их лица настолько близко, настолько рядом, что они чувствуют дыхание друг друга, чувствуют тепло, разливающееся по телам, чувствуют друг друга горячей кожей, по которой как током про-бегают разряды. Он сажает ее на табурет и присаживается на корточки рядом. Он смотрит. Он смотрит прямо в ее глаза, боясь отвести взгляд так, что боится что потеряет. Губы Любавы расплываются в нежной улыбке, а голубые глаза сияют как тогда в свете подъездного фонаря. СУКА! Нет больше терпения сдерживаться! Парень приподнимается и упрямо впивается своими губами в ее.***
Она не оттолкнула, она не отстранилась, она не дала пощечину. Он отстранился и вновь смотрел в ее глаза снизу вверх. Молчание — не лучший друг. Но понять ее реакцию нужно. Она прикрыла глаза и вздохнула. — Я… — Нет ничего не говори. — шептали ее губы. — Прости, опять. Я, наверное, задолбал извиняться. — НЕ. — сглотнула она последнюю букву слова «НЕТ». — Мне нравиться твой голос. — Нравиться? Ты не говоришь обо мне как о певце? Не смотришь клипы, не листаешь новости, сплетни, инсты. — Ты что думаешь, я совсем отсталая? — улыбнулась та. — Богда слушает ваши песни, ну и я краем уха. Как не услышать эти песни на весь дом? И «Карантин», «Ищи другого», «Самбука», о, на всю мощь колонки. Ты бы слышал. — Приятно. — улыбнулся тот. — Может… — Может. — утвердила она. — Чаю безумно охота. Они оба расхохотались, и парень поставил чайник. Сестра вернулась в самый разгар чаепития и поставила целый пакет конфет на стол. — Кайфажорите? — угрюмо спросила та. — Во всю. — кивнула сестра. — И я хочу. И кстати, надо закончить до возвращения Славяны. А то даст нам всем тут… — Точно. — кивнула Любава. — Ильяс, что она вчера говорила, мрак. Я должна извиняться заочно. — Она права же. Я не знал, что у вас отец… Ну… Такой урод был. — Увы. Но я не хочу его даже вспоминать. Пусть живет, где хочет, главное подальше от нас. От мамы и нас. Богдана уже запихивала очередную конфету в рот. — Тебе бы свалить. Сестра придет скоро. — Точно. Спасибо за чай, я и правда, засиделся. Парень вскочил и натянул уже свою куртку в прихожей, когда с кухни донёсся хохот сестер. — Ильяс! Меня бы на место вернуть. — хохотнул Любава и прикрыла руками горевшие пламенем щеки. Он игриво склонил голову на бок, высунул язык, передразнивая видимо, самого себя. Он опять же игриво раскрыл объятия, и она потянулась наверх, обвивая шею. — Ех, кака романтизма. — вздохнула младшая, ставя подбородок на руку. — На руках вон носят. Дожили. — всхлипнула наиграно. — Не она на нас катается, как на санях, а ее носят. Ребята не обратили на младшую никакого внимания. Ильяс пронес ее на диван, посадил, оглянулся и быстро чмокнул в губы. — До встречи на танцполе. — улыбнулся он. — Когда начну вновь ходить, Ильяс. Когда все заживет. — Ловлю на слове. Он выскочил в прихожую, развернулся, помахал Любаве, сказал «Пока» младшей и как на крыльях вылетел прочь. Как он не растянулся на льду возле подъезда в кроссах? Не понял и сам. Как в том фильме «Приключения Шурика», не замечал ни ям, ни льда, ни чего вокруг. В груди больше не давило, в голове все «светло», мысли не путались, дыхание частое, но уже не болит. В груди не болит, в сердце не болит.
