По закону притяжения

Михаил Иванович Глинка — Жаворонок

Я очень любила наши занятия с Павлом Константиновичем. В отличие от уроков физики в школе. С учительницей мы только читали учебник и решали какие-то однотипные задачки из экзаменационных билетов, которые пригодились лишь пятерым ученикам из нашего класса. В противовес скучным урокам, на которых с восторгом можно было только считать ворон за окном, занятия с репетитором приоткрывали завесу тайны естественных наук и показывали, как работают многие вещи. Например, мы часто ставили опыты. Поскольку мы занимались у меня дома, то использовались подручные средства, но иногда Павел Константинович что-то приносил в подмогу. Для темы магнетизма Пашка тащил металлические шары и огромные тяжёлые магниты («Нет, с холодильника не подойдёт, Ника, они недостаточно сильные»). Для механики приносил игрушечную машинку с заводным ключиком («Взял у младшего брата, он на такие уже даже не смотрит, только о приставке думает»). Чтобы показать равноускоренное движение. А чтобы я поняла, что такое электрон, он провёл со мной опыт, как выяснилось, из выпуска мультсериала «Смешарики. ПИН-код». Самое интересное было, когда началась тема оптики («Это моя специфика, Ника. Ты в руках профессионально повёрнутого на оптике человека»). Для опыта нужно было положить лист белой бумаги на стол, а рядом с ним поставить фонарик таким образом, чтобы он располагался посередине длинной стороны листа. Но чтобы эксперимент удался, нужно проводить его в темноте. В комнатах было слишком светло, поэтому мы расположились в ванной: лист бумаги и фонарик разложили на стуле, а сами сели вокруг него на пол. Павел Константинович принёс с собой два бесцветных прозрачных пластиковых стакана и попросил налить в них воды. Маркером он подписал их буквами А и В. Потом я сбегала на кухню за молоком. Мы добавили каплю молока в стакан В и размешали. Потом мы сложили вместе короткими концами лист белого картона (достала его из папки с остатками от уроков труда в начальной школе). Пашка поставил «экран» из картона напротив фонарика, с противоположной стороны листа бумаги. Мы выключили свет, включили фонарик и закрыли дверь. Павел посветил сначала отдельно на экран, чтобы можно было запомнить изначальный цвет света от фонарика. Затем поставил стаканчик А (без молока) в центре листа бумаги, перед фонариком. Цвет светового пятна на экране не изменился («Значит, вода чистая.» «Она из-под крана, » — уточнила я. «Чистая, но лучше не пить»). Ещё Пашка попросил запомнить и цвет воды в стакане. От света фонарика он не поменялся, но я приняла к сведению. Потом мы поменяли стаканчики местами. Световое пятно на экране стало жёлтым, даже слегка оранжевым, а вода от фонарика стала голубоватой. — Всего капля молока, — прокомментировал физик. — А что случилось? Оно прокисло? — удивлялась я. — С молоком всё в порядке, — Пашка улыбнулся. — Просто свет, как и электромагнитное излучение, обладает как волновыми, так и корпускулярными свойствами. Распространение света идёт волнами, а его взаимодействие с веществом происходит так, как будто световое излучение состоит из отдельных частиц. Световые частицы — кванты (иначе фотоны), представляют собой сгустки энергии с различными частотами. Фотоны имеют свойства как частицы, так и волны. Поскольку фотоны испытывают волновые колебания, за размер фотона принимается длина волны света соответствующей частоты. Конечно, его проповедь про фотоны я не поняла, а просто сидела и смотрела то на цветные пятна в темноте, то на него. И, видимо, он понял, что от фотонов я далека, поэтому заговорил немного проще. — Фонарь является источником белого света. Это видимый свет, состоящий из всевозможных оттенков цветов, то есть излучения разных длин волн — от красного, с наибольшей длиной волны, до голубого и фиолетового, с наиболее короткими длинами волн в видимом диапазоне. Когда световые колебания разных длин волн смешиваются, глаз воспринимает их и мозг интерпретирует эту комбинацию как белый цвет, то есть отсутствие цвета. Свет проходит через чистую воду, не приобретая никакого цвета. Но при прохождении света через воду, подкрашенную молоком, мы замечаем, что вода стала голубоватой, а световое пятно на экране — жёлто-оранжевым. Это произошло в результате рассеяния части световых волн. Рассеяние может быть упругим, при котором фотоны сталкиваются с частицами и отскакивают от них, совершенно так же, как два бильярдных шара отскакивают друг от друга. Наибольшему рассеянию подвергается фотон, когда он сталкивается с частицей примерно такого же, как он сам, размера. Какого цвета вода с молоком? — Голубая. — А чем вы тут занимаетесь? В ванную зашла мама и включила свет. Я сощурилась от яркого света и посмотрела в сторону двери. — У нас эксперимент, — сказала я, часто моргая. — Ага-а. А я… Мне нужно молоко для ужина. Большей глупости я от неё не слышала. Мама начинала готовить ужин только в семь вечера. На часах было около половины шестого. — Я скоро принесу. Выйди, пожалуйста. — Мы уже заканчиваем. Выключите свет. Пожалуйста. Мама молча удалилась, выключила свет, но дверь оставила приоткрытой. — О чём мы? — Пашка свёл брови к переносице, стараясь припомнить свою мысль. — Молоко, — засмеялась я. — Ах, да! Маленькие частицы молока в воде лучше всего рассеивают излучение коротких длин волн, то есть синее и фиолетовое. Где бутылка молока? Давай сюда. При прохождении белого света через молочную воду ощущение бледно-голубого цвета возникает из-за рассеяния каких волн? — Коротких? — Коротких. После рассеяния на частицах молока коротких длин волн из светового пучка в нем остаются в основном длины волн жёлтого и оранжевого цвета. Они и проходят дальше, к экрану. — То есть молоко тормозит синие волны? То есть короткие. — Да, как гаишник на трассе. Если размер частицы больше, чем максимальная длина волны видимого света, рассеянный свет будет состоять из всех длин волн. Если все волны попадают на экран, то какой цвет мы увидим? — Белый. — Молодец. Потом он добавил в стаканчик ещё несколько капель молока, размешал и поставил под луч фонарика. Многое он мог бы и не делать, то же равноускоренное движение понятно из названия, но мне так нравилось, что физику можно было не только прочитать, но и потрогать, что с радостью бегала из кухни со стаканами воды, спичками, свечками и молоком. Мы поджигали воздушные шарики, проверяли закон Архимеда, бросая в стакан воды монетки, и испытывали статическое электричество (он заряжал ручку трением об мои волосы и поднимал маленькие бумажки). К сожалению, занятия закончились даже раньше, чем диктовал школьный курс. В старших классах отец попытался найти достойную замену Павлу Константиновичу, но его старания заранее были обречены на провал. Я не желала никого видеть кроме Павла. Поэтому относилась к Пашкозаменителям пристрастно и часто надумывала им недостатки. О последнем я сказала, что даже я лучше разбираюсь в том, что написано в учебнике (не без стараний Павла Константиновича, разумеется). А в выпускном классе у нас поменялся учитель. Он занимался только с теми, кто планировал сдавать физику для поступления в университет. Остальным же новый учитель рисовал отметки на основе оценок по другим предметам, чтобы не портить картину детям, что в общем-то правильно, потому что наша школа была обычной гуманитарной гимназией.

***

Прошло три дня, а я так и не придумала чем дополнить эссе. Основную мысль я написала в тот же день, когда вытянула «Образ учёного в современном мире» из шляпы. Я поймала музу в виде своего школьного репетитора, но этого было мало, потому что я не представляла, чем сейчас могут заниматься учёные кроме робототехники и информационных технологий. А писать про робота Фёдора или криптовалюту было не комильфо, во всяком случае так мне казалось. В этот раз пары закончились в то же самое время, поэтому я решила подождать своего репетитора у аудитории и попросить его помочь по старой дружбе. Дверь была закрыта, и я села почитать на скамейку рядом. Через пару страниц на лестнице появился физик. — А Вероника всё читает. Скажите, что это не учебник, а то я решу, что у вас других интересов нет. — Это «Франкенштейн» Мэри Шелли. — «Франкенштейн, или Современный Прометей». Занятная книга. Если не путаю, то ей было столько, сколько вам, когда она её написала. — Вы читали? — Само собой. Не совсем мой профиль, но в школе мне нравились ужасы. Вас ещё не успела напугать миссис Шелли? — Пока нет. Он улыбнулся и подошёл к кабинету. — Вы не ко мне случайно? — Случайно к вам. Я хотела попросить вас о помощи. Мне нужно написать эссе про современных учёных. Из знакомых, занятых научной деятельностью, у меня никого нет, кроме вас. — И вы хотите побеседовать о моей работе? — В общем, да. Понаблюдать немного, если это возможно. Если вы против, то… — Вероника, заходите. Я помогу вам чем смогу, но в сочинениях я не силён, уж простите. — С текстом я справлюсь. Спасибо большое. Он проводил меня в лаборантскую и предложил чай. Я устроилась в кресле рядом с рабочим столом и приняла из его рук кружку. — Как в прежние времена, — заметила я, ощутив приступ ностальгии. — Вы вспоминаете наши занятия? — он сел за стол и выпил немного чая. — Конечно, Павел Константинович. Чем конкретно вы сейчас занимаетесь? Он рассказал о теме своей кандидатской, почему он оказался именно здесь, а не занимается наукой в своём университете, который объективно оснащён лучше. У нас преподаёт его товарищ, которому он помогает с исследованием — находит подходящую литературу и работает на подхвате. Взамен Павлу выделяют этот тихий уголок для науки. — У нас нехватка места для подобных целей. Всё отдано для проведения учебных занятий. Дома у меня тоже нет такой возможности, поэтому, можно сказать, что я переселенец, или мигрант. Что-то делаю там, что-то здесь. — А я точно не помешаю? Мне как-то неловко. — Не волнуйтесь. Кстати, если у вас есть такая возможность, то приходите завтра в это же время. Здесь будет мой товарищ, сможете расспросить и о его деятельности. У него больше уклон в термодинамику. Насколько я помню, вам этот раздел был по душе. — Отчасти. Мне больше нравилась оптика. Ваше влияние сказалось. Я бродила по лаборантской и рассматривала всё, что плохо лежало: какие-то весы, секундомер, термометр, амперметр, вольтметр. На стенах висели объявления для преподавателей, выцветший портрет Абрама Фёдоровича Иоффе и репродукция работы Леонардо да Винчи «Витрувианский человек». — Спасибо, — я улыбнулась ему, — но это всего лишь эссе, не хотелось бы доставлять столько хлопот. Да и мне, наверное, уже пора, вам нужно работать. — Вероника, останьтесь ещё ненадолго. Я хочу спросить, почему именно я и моё исследование? — Я же объяснила. Я больше никого не знаю, кто был бы так близок к настоящей науке. — Это понятно. Я имею в виду, почему не какое-то громкое дело? Почему не квантовая физика? Ядерная? Или астрономия? Я уже молчу почему физика. — Не знаю. Я бы могла сказать, что вдруг вы станете современным Эйнштейном, то я бы хотела написать про вас первой. Но на самом деле я просто верю, что и в петербургских университетах могут произойти нужные человечеству научные открытия. — И вы бы хотели об этом написать. — Да. Всё дело в моём тщеславии, — мы лишь дружно посмеялись. — Пусть будет так. Я взяла свои вещи и подошла к двери. Обхватив дверную ручку, я поняла, что не могу уйти, не спросив его: — Павел Константинович. — Да? — Я действительно кажусь вам зубрилой? — Нет. Вовсе нет, Вероника. Это была шутка, я просто не хотел здороваться как обычно. Вам пора? — До свидания. — Успехов вам с эссе. Я закрыла дверь и бросилась домой. Если бы не его шутка в тот день, я бы и не заметила, сколько в ней правды.