Ещё одна весна с тобой

У Арсения, кажется, весеннее обострение. Так думает Антон, когда этот неугомонный в какой уже раз бежит фотографироваться к какой-то стене со всратым граффити. Конечно, такое бывало часто, но сейчас прямо много. Арсений позирует, чуть приседая, растопыривая коленки, выглядывающие из рваных штанов, напротив стены с какой-то кривой надписью, а потом бежит смотреть фотки. Антон ворчит, Антон устал. За прогулку он щёлкал Арсения (и не по носу-кнопке) раз двадцать. Хочется домой, загрести этого шиложопого в объятия и завалился спать. Все таки, заслуженный выходной, хоть и в Питере. Он кутается в свое худи — на улице холодно. Питер, как всегда, неприветливо смурной, со своими дождями и вечно хмурым небом. Народу на улицах относительно немного, что странно. Арсений опять впихивает ему телефон в руки и лезет на блоки, сваленные неподалеку. — Арс, ну опять? — тянет жалобно Антон и хмурится. Арсений улыбается во все зубы, таращит невероятные голубые глаза и весь светится — прям личное Солнце Питера. Нет, личное Солнце Антона. Он дрыгается на этих блоках, фыркает и спрыгивает, громко топнув. Опять трусит к Антону и забирает телефон. — Не опять, Шаст. Снова. — щурится по лисьи Арсений. Листает фото и придирчиво удаляет из них половину. Антон наблюдает за ним и фыркает. Арсений скуксил такую привередливую мосю, что тут не фыркай, а смейся, но Шастун устал. — Арс, пошли домой. — Шастун подходит ближе, хочет притянуть его к себе, но в переулок заворачивает кто-то, громко говоря по телефону. Они молча ждут, пока он пройдёт. Арсений что-то бурчит себе под нос, берет Шастуна под локоть и тащит на главную — поймать такси. Шастун просился домой раз пять точно, и Арсений уже раскален до крайней степени — сейчас он готов Антону поддаться. — Шаст, тебя из дома вообще не вытащить. Мы в Питер приехали культурно отдохнуть или дома валяться? — Арсений щурится, по-злому. Он по городу соскучился, все-таки Питер — это его. А Москва, она чужая, в ней не по себе иногда. — Культурно отдохнуть. — фырчит Шастун. — Что ты тут не видел, родной? Ты же его раз сто оббегал, везде фотки успел нащелкать. — ворчит Антон почти ласковым тоном, и Арсений хохлится. Смотрит на него чуть снизу вверх и хмурится. — Я может соскучился. И что, что оббегал, могу ещё сто раз. — бурчит Арс, опуская взгляд и пиная кроссовком камешек на дороги под колеса автомобилям. Антон улыбается своей яркой улыбкой, щурится. Арсений смотрит снова, и не может больше обижаться. — Ну вот что ты со мной делаешь. — недовольно говорит Арс. — Уже обижаться не могу совсем. Тон этот твой… Антон смеётся фальцетно, прикладываясь руками и лбом к его плечу. Арсений лыбится довольно — будто ведро сметаны съел. Что-что, а эта привычка Шаста нравилась ему безумно, что уж говорить про его смех. — Нравится мне, когда ты громко хохочешь. — напевает он себе под нос внезапно всплывшие строчки песни, и Антон смеётся громче. — Неважно днём или ночью. Машина останавливается напротив них. Разрумянившийся Антон влазит на заднее сиденье первым, за ним Арсений. Водитель уточняет адрес, они двигаются. — Блин, давай дома эти песни послушаем. — шепчет склонившись ему на ухо Антон, щекоча кожу горячим дыханием. — Я их давно уже не слышал. Арсений улыбается ему в ответ, кивает. Сжимает ладонь, лежащую на сидушке, согревая свои ледяные пальцы в руке Антона. Антон теплый. Прям кот кудрявый. Арсений бы прямо сейчас упал в него целиком, и не вылезал, сколько бы не ворчал, что засиделся. С Антоном ему не скучно, по крайней мере после недели разлуки. Шаст сжимает его пальцы, трёт большим, разогревая. Смотрит из-под своей кепки, и от этой жухлой зелени его глаз, того тепла, что они излучают, уже даже промозглым ветер Питера не страшен. Они доезжают удивительно быстро, даже пробок не было. Как дети малые, на перегонки забегают в подъезд и до квартиры, что бы потом хихикая трястись над дверью, потому что ключ, зараза он такая, не попадает в замочную скважину. Заваливаются в квартиру. Арсений по привычке хлопает по включателю света, но ничего не происходит. — Сука! — ругается Антон, запнувшись об арсовы тапки. — Арс, где свет? — Отключили. — хмыкает Арсений и жмёт плечами. Скидывает обувь и на ощупь ставит на полку. Наконец, щурясь на свет, выходит из темного коридора на кухню. Ставит чайник. На улице скоро стемнеет, уже сумерки, Арсений выглядывает в окно. Антон топает за ним, зло пыхтя. Прикрывается ладонью из-за света и падает на кухонный стул. — Нужно бригаду вызвать, если ещё не успели. — размышляет он, доставая телефон. На экране висит уведомление «Вспомните, что было три года назад.» Антон тыкает на него и вылазит слайд-шоу фото из его старой квартиры, в которой он толком не жил, все время ошиваясь в Питере у Арсения и в отелях. Скрин чата с мамой, где она отправляла фото куртки из магазина. Пара собачек с улицы. Опять фото куртки, и Антон её узнал. Взгляд словно заволокло, он погрузился в воспоминания. Холодный вечер, ветер с реки и молчаливый Арсений, кутающийся в забытую Антонову куртку и ворчащий на сплетённые руки. Раний-ранний рассвет, и горланящие парни чуть дальше под фонарями. Весна, когда все растаяло, но по-прежнему холодно. Тогда они только начали встречаться. Та ночь, проведенная вместе за маленьким столом и чашками чая, разговорами обо всем и ни о чем, неловкие прикосновения и опущенные неуверенные глаза, кажется отпечатались в памяти перманентно. Дрожащий от Питерского холода Арсений в ярком пледе на плечах и подогнутыми босыми ногами, смотрящий своими голубыми как июльское небо глазами. Его прекрасный смех, улыбка до десен и трогательное обогревания рук об уже теплую чашку. Только вот ночью, на той скамейке, они были цвета грозового неба, а слова будто хотели оттолкнуть, но разили жалостью в тоне. Антон помнит. Хорошо помнит. — Анто-он. Я спрашиваю, ты звонить собираешься? — Арсений треплет его за плечо и Антон отвлекается, вскидываясь на месте. — Э-э… Нет? Я… — он опускает взгляд на телефон. — Смотри. Арсений щурится, вглядываясь в фото. — Куртка? И… — букву он проглатывает и давиться. Глаза распахиваются, и он уже взбудораженно смотрит на Антона. — Та самая что ли? Антон медленно кивает и улыбается. Смотрит в такие же ярко-голубые невероятные глаза напротив, только уже не в узкой кухоньке. И нет в его глазах непонятного отчаяния, только светлая грусть и теплая, едва заметная улыбка. — Такие дураки были. — фырчит он, смотря куда-то сквозь. Вспоминает. — Моя любовь тебе шлёт привет? — на музыкальный лад пытается подпеть Шастун, но получается так же ужасно фальшиво, как и тогда. Арсений улыбается ещё шире и тихо смеётся. — Ну ты и дурачина. — он всё ещё пофыркивая, усаживается напротив и тянет руки к ладоням Антона. Тот выпускает телефон и укладывает их в горячие руки Арсения, уже мытые, мягкие и сухие. — Любимый дурачина. — Любимый, Арсень. И ты — любимый. Свет неожиданно освещает коридор.