Сорваться с неба

К вечеру... парень, то есть, Первый... в смысле, фактически, уже Арсений... Попов, вроде, (документы до сих пор не были у Шаста на руках, но Дима пообещал завезти их завтра утром, а к документам приложить Катю — его жену и их общую подругу — потому что самостоятельно он их доставить не мог) проголодался. Антон уж было подумал на радостях, что найденыш будет питаться святым духом, поэтому сначала от заявления «мне хочется поесть» — с его стороны, знатно опешил. Он уже успел перевернуть весь дом и кладовую в придачу и среди пыли откопать еще несколько каких-то детективных романов, два экземпляра автобиографии Олега Тинькова, которые выдали его маме в банке порядка семи лет назад, и завершила всю эту кесю-месю для мозга Арсения книга «Мэри Поппинс», на обратной стороне которой виднелась вдавленная гравировка «16 руб. 30 коп.». Очень модная, молодежная, интересная, а самое главное — новейшая книга. И запах соответствующий — изысканная сырость и дорогущая зеленая плесень, а ведь это последний писк современной моды, не тяп-ляп! По крайней мере Шаст надеялся, что не зря он выращивал в кладовке эту зеленую срань порядка нескольких лет. Авось на сыр для мажоров там наскребется и моды, и дороговизны, и современности. — Что ты хочешь? В смысле, я думаю, ты еще ничего из нашей еды не хочешь, так как толком про нее не знаешь? Хотя в книгах должно было упоминаться очень много всякой жратвы. Взять хотя бы «Обломова» — там на этом весь роман стоит. Или «Мертвые души»... — Антон, пока говорил, то и дело открывал-закрывал дверку холодильника, отчаянно надеясь, что что-нибудь путевое туда само собой наколдуется или надуется попутным ветром. Учитывая то, что верить в сказки про скатерть-самобранку в свои двадцать восемь — идея не очень, Шаст уже не надеялся ни на что. Мышь же, которая повесилась там, внутри, на ниточке от чайного пакетика — тоже помочь ничем не могла, даже если бы сильно захотела. Тараканы, которые на грани голодного обморока уже не разбегались от включенного света, а из последних крох сил ползли через балкон к соседям — подавно. — Я хочу есть, — не пытаясь показаться бестактным, перебил его только в будущем Арсений, а пока еще самый обыкновенный «Чудик». Хотя... Сказать, что он «обыкновенный», это скорее использовать литоту, которая после войдет в историю под названием «преуменьшение года». Шаст вертелся по сторонам, до сих пор силясь найти что-нибудь съестное. Пачка непожаренного арахиса? Фу, нет, такое он даже после недельной голодухи не стал бы есть. Может, крупинки гречки? Ага. Лучше сразу пойти, насыпать ее в угол, там же встать на коленки и стоять, пока не онемеют ноги, в знак наказания за проявление крайней степени тупости. Наконец взгляд его припарковался на знакомых баночках, и решение тут же нашлось. — Слушай, я попрошу Катю прихватить в магазине какой-нибудь перекус для тебя, хорошо? А пока что из еды только питье... Будешь пить кофе? — Вопрос этот вышел по всему своему содержанию столь нерешительным, словно Шаст опасался, что Чудик оторвет ему за такое предложение голову и после выбросит ее в окошко, как полный воды гондон. — Да, — произнес Арсений и с промедлением кивнул. Шаст сделал себе устную пометочку, что ему, кроме остального, предстоит объяснить этому «космическому товарищу» невербальные жесты и то, как правильно ими пользоваться. А то он пока что на имбецила с подобными заторможенными маневрами смахивал. Вдруг в голову Антона взбрела удивительная, как ему показалось, смехуевинка. А что, если... — Держи. — Он, загадочно улыбаясь, пододвинул кружку к гостю. — Я там воду добавил, чтобы ты не обжегся. — Что еще было туда добавлено, он решил утаить, чувствуя на самом кончике языка тягучий вкус приближающегося восторга. И в то же время Шаст немного опасался, как бы у этого инопланетного не завалялось где-то среди суперспособностей отличное чтение человеческих эмоций или тупых мыслей. Но вроде нет. Кружка была принята с максимальным спокойствием и в некоторой степени отчуждением, которое и вовсе никогда, сколько он ни обращал внимания, не покидало бледное лицо. Шаст, до предельного сосредоточенно наблюдая за чужими движениями, казался максимально дружелюбным, особенно со своим невинным, годами отработанным взглядом из-под ресниц. Но то, что на данный момент кипело в его покрытой тонким слоем копоти душонке, явно не выражало тех заявленных дружелюбных намерений. И вот первый глоток кофе уже сделан, а Антон с хищным прищуром только сидел да выжидал, когда же жидкость потечет по извитым ультрамариновыми светящимися линиями стенкам горла. Ему не хватило лишь доли секунды, чтобы осознать, почему же ничего не происходит. Горячий кофе огромным всплеском прилетел ему же в лицо. — Ты че, блин?! — Шаст взлетел со стула, отшатываясь к кухонному гарнитуру. Задницу неприятно кольнуло от резкого приземления. По лицу каплями стекал приготовленный гостю кофе. Соленый кофе. — Сам блин! Я не буду это пить! Антон, отлепив салфетку от уже наполовину чистой щеки, только сейчас вновь вернулся к лицу Чудилы, на котором отразились некоторые перемены: под глазами ярким пурпурным огнем вспыхнуло множество мелких точек. Антону ни за что не могла бы прийти на ум причина их наличия там, так как никаких выемок, складочек, пупырок, и прочих указателей их адекватного существования банально не наблюдалось там — на щеках. Какую службу служил данный дизайн в горошек — тоже пока не было возможности расспросить, ибо сперва стоило до конца оттереть свою хлебожуйку. — Ужасно, — дополнил Чудик, по паспорту Арсений (про что Антон всë еще забывал), насупившись. — Вы все пьете это? М-да. Шутка года, Антон Андреевич. Зал пошел менять штаны — уссались все до единого. Потоптавшись на месте и наконец решив дальше не ломать комедию, Антон вернулся к своему стулу. Тому, который вот уже три минуты лежал, отдыхал на полу, завалившись на бочок. А нечего было так резко вскакивать, тогда и стулу не пришлось бы падать. — На самом деле, нет... Только ты. — Он сделал паузу, слишком увлекшись зрелищем, как с бледных щек, медленно угасая, сходят те самые загадочные пурпурные кругляшки. — Просто... Э-э... Это была шутка... Минутка. Прибаутка. — Утка. Незабудка. Мы играем в рифмы? — хлопая ресницами, серьезно спросил Чудик. — Нет. Это прозвучало для заполнения неловкой паузы. Я просто решил юморнуть и добавил тебе в кофе ложку соли. Мы, естественно, не пьем его с солью. Мы пьем его с сахаром. — Антон открыл стоящую на столе сахарницу и окунул палец в кристаллики. Ему хотелось сфокусироваться хоть на чем-нибудь, только бы замять эту тупую ситуацию, которую он же и создал. Гений комедии собственной персоной, куда подписывать автографы? — Здорово. Забавно. Я почти смеюсь. Антону после сказанного таким комично-значительным тоном захотелось расхохотаться и одновременно с этим умереть от негодования собственной жизни. Уж в следующий раз он, пожалуй, постарается пошутить с этим чудом-юдом, когда поведает ему все прелести разносортного человеческого юмора. Он расчехлит свой накопленный годами опыт в постиронии, черных шуточках, анекдотах категории Б и анекдотах про Штирлица и Мюллера, и в конце концов этот так называемый Арсений перестанет говорить подобными фразами «прикольно, почти ору», и будет с Антоном на одной волне. Все радужные перспективы дальнейшего развития событий, мурашками растекающиеся по сознанию Шаста, прервал звонок в дверь. Должно быть, это уже Катя с паспортом подоспела.

.・。.・゜✭・***・✫・゜・。.

Но с порога, вместо Кати, на Шастуна смотрела Маша, демонстративно тыча раскрытым паспортом ему в лицо. Подобное поведение никогда не казалось ему чем-то эксцентричным или, не дай бог, из ряда вон выходящим. Миногарова сама по себе была человеком... весьма своенравным: ты ей слово — она тебе два; ты ей три — она четыре, ты ей пять — она не выдержит и двинет по ебалу. Но Антона всегда тянуло к таким волевым и характерным людям — сам он мог показывать подобное поведение, разве что если соберется сдуру накричать на ебущего собственную ногу кобеля, сорвавшегося с поводка хозяина. Шастун был по натуре своей двухметровой палкой-улыбалкой. По-другому — добряком. Образовалась проблема. Хотя, скорее всего, она и не рассасывалась вовсе, просто постоянно находила тысячу и один способ новой интерпретации, а сейчас он был, можно сказать, даже божеский — по шкале абсурдности едва ли достигал троечки в натяжку. Просто, если Маша в курсе всей подноготной той ситуации, которую он вчера заварил — это тревога. Это только могло значить, что Поз рассказал Кате, а Катя, как закадычная подружка Маши (благодаря их дружбе на данный момент в человеческом словарном запасе присутствует фраза «противоположности притягиваются», которую придумали, глядя на них) рассказала ей. Маша же — билет в один конец, не расскажет. А вот кому еще надумает трепаться Поз — вопрос времени. Если через неделю к Антону заявится телевидение и целый вагон журналюг с дюжиной дюжин вопросов, он скорее немного удивится, что они так поздно. Он-то их, гляди, не позднее чем через сутки ждал. Миногарова, о которой единственно и известно, что она простая, как три рубля одной монеткой, звучно захлопнула сначала паспорт, а потом рот Антона, который тот так любил открывать, когда не надо и в прямом, и в переносном смыслах, и одновременно столь элегантно держа свой изящный стан, проплыла в квартиру, попутно заявляя: — Рот — это тебе не дверца жигулей, чтобы нараспашку держать, — бросила она в своей обыкновенной, по первому ощущению, недовольной, но, если вслушаться и в принципе долго знать ее поведение — вполне себе энергичной и более того — заинтересованной в происходящем, манере. Антон реагировать не собирался — пустая трата времени. Машу не переделать и не переклеить, тем более когда она и без этого продолжала ежедневно быть отличной девушкой. Эрудированная, внешность ангельская, характер — живой, бурлящий. Так еще и благотворительностью в свободные минуты занималась. Одним словом — посыпанная красным перцем маршмеллинка со вкусом ванили и хорошего подзатыльника. Антон эту несносную барышню всей душой платонически любил и полным гордости голосом называл лучшей подругой. — Ты ведь осведомлена уже, да? — Шаст перевел тему на что-то посущественней сравнений его рта с жигулями. Особенно когда эти самые «жигули» даже не пиво — тогда там вообще нечего ловить. — Лунные блики ярче тумана. Не так много, чтобы мою частичную осведомленность можно было посчитать достойным звания «знаю». — Маша, в чем Антон с самого начала был уверен, сохраняла рамки дозволенного, не шастая по всей квартире вот так сразу. Просто слишком уж показательно вертела головой, в поиске источника того, ради чего она здесь, в такой мороз, зажимала в продрогших, обветривавшихся и покрасневших пальцах корочку паспорта. — Это теперь его новое имя? — булькнул в себя Антон, прямо в чужих руках раскрывая бордовую книжечку. — Нет, что ты, титул. — Фраза была произнесена не требующим возражений тоном. Сквозь толстым саваном опустившуюся на них тишину было слышно, как Антон хлопнул глазами. — Выдохни, Шастуняра. Пошли уже, покажешь, какое ты там на прогулке «полезное ископаемое» успел подобрать.

.・。.・゜✭・***・✫・゜・。.

«То есть, он ни разу в жизни не пробовал сырники?» — Нет. И он даже не думает, что это что-то связанное с сыром, потому что пока еще не знает, что вообще сыр из себя представляет. «И он даже не подозревает, что зима у нас скоро кончится, и вся улица зацветет?» — Я только планирую подготовить его нервную систему к такому шоку. «Но лучше побыстрее возьмись за обучение правил приличия» — Ты намекаешь на то, что он с тобой не поздоровался, или на то, что он в принципе не обращает на нас обоих внимания? В любом случае это еще цветочки. Ему многое, помимо этого, придется понять и принять. «Неужели он даже алфавита не знает?» — Нет, почему же, знает. Правда, понятия не имею откуда. Но он уже читал книги. Очень много книг. «А строение тела, вроде бы, ничем от вашего не отличается, а?» Шаст не выдержал и скосоебил рожу так, будто ему в глаза брызнули лимонным соком. — Маш! Он, между прочим, нас слышит и понимает. Но Арсению, увлеченному рассматриванием паспорта, было абсолютно до фонаря на разговор каких-то там представителей человеческой расы, стоящих возле подоконника. Сам он сидел на облюбованном диване и даже не поднял головы на выкрик Антона. — Мне остаться? — Маша перевела тему с одной большой проблемы на проблему поменьше. Антон, залипающий на сияние тонких трубочек в чужой вороной копне, вопросительно промычал, отрывая взгляд с такой неохотой, точно ему там медом подмазали. — Я говорю, ты это чудо на свою кровать в спальне сегодня переместишь, чтобы мы тут на диване легли? Поз не приедет, другим пацанам, по твоему сухонькому лицу вижу, ты тоже не звонил. А с этим субъектом — я верю в твою невинность и честь, — ты в одной кровати еще не спал. Или?.. Антон сообразил со скоростью загрузки операционной системы «виндоус двести» — последней версии. — Нет, нет, нет! Как тебе вообще такие предположения в голову приходят?! Я с ним не спал, в смысле... Рядом не засыпал, если ты об этом... Да и он, походу, вообще удобный в этом плане — всю прошлую ночь бодрствовал и книжки читал. Конечно, я нам постелю. Спасибо тебе. — Японская бабайка некрашеная, Антон, за что спасибо-то, изволь спросить? Брось это, ты же сам понимаешь, что мне тоже не в кайф в пятницу на другой конец города в свою одинокую однокомнатную клетку тащиться. А у тебя, прости, мой милый добрый друг с доширачной башкой, есть всё для хорошего вечера — интерактивное развлечение в виде неопознанного существа, ныне зовущегося Арсением Поповым, и приятное общество — то, которое состоит из тебя, если ты вдруг не уловил. И, в конце концов, эту чудную пирамиду комфорта завершает адекватная, широкая и до одури удобная ванна с горячей водой, текущей без перебоев. — В голосе двадцатидевятилетней Маши, недавно продавшей просторную трехкомнатную квартиру на отшибе ради комфортного обитания в центре, собралась вся вселенская тоска, на которую жалко было бы смотреть, возьмись ее произносить не такая девушка, как она, со своей-то душевной организацией и незаурядным характером. Антон легонько пихнул подругу в бок, на выдохе посмеиваясь. В двух словах — просто Миногарова. Он без таких людей в своей жизни не стронулся бы с места. Или пропал. Теплые, текущие тихим ходом ручейки нежных мыслей о том, как же ему повезло встретить таких друзей, прервал знакомый голос с необычными и до сих пор не сошедшими на нет нотками странного акцента: — Меня зовут Арсений, а тебя? — На Миногарову неподвижно уставились голубые глаза. В кои-то веки Чудик соизволил обратить на весь внешний мир свое внимание.

.・。.・゜✭・***・✫・゜・。.

— Я ничего не понимаю, — значительно сбросив с себя всю ту раннюю спесь, расстроенно отозвался Арсений. Антон, сидящий напротив него, с некой степенью боли понял, что психика Чуды-юды сейчас очень изящно сделает своему хозяину ручкой и самостоятельным путем вернется на собственную планету, где всё по-прежнему легко и просто. Маша третировала его с более зловещим энтузиазмом, нежели Позов еще вчера. И Шасту было не понарошку очень сильно жаль паренька. У него как раз от этих самых объяснений всеми оттенками фиолетового засветилась голова, точнее, ореол кругляшей в ней, наверняка тщетно пытаясь одновременно осознать получаемую в данный момент информацию, отложить ее в памяти и рассчитать, как в будущем ее следует применить в своей правильной интерпретации. Маша открыла портал куда-то на пять этажей ниже преисподней. И сама же теперь изумлялась тому, что не способна загнать всю вылезшую оттуда ересь обратно. — Так, давай снова. Я на этот раз буду записывать. Кошка? — она взяла ручку, открыв блокнот, который Шаст, глубоко вздохнув, с нелегким сердцем вытащил из закромов под названием «красивые блокнотики, которые я купил, чтобы смотреть на то, какие они красивые» и брать их оттуда было категорически не положено. Писать в них — вообще преступление, по статье сродни 210 УК РФ. Ореолы один раз моргнули слишком ярким светом. — Котята, — ответил Арсений таким жестким и напряженным тоном, будто зачитывал вслух книгу про сталинские репрессии, а котята на самом деле вообще являлись дьявольскими отродьями. — Молодец. Собака? Антон, закусив губу, ждал. Он внутренне держал кулачки за чужой успех. На этот раз лампочки моргнули с легким перебоем. — Собачки?.. Нет. Щенята. Антон выдохнул. Тот факт, что Чудик посчитал, будто потомство собак — это «собачки», вершил с его сердцем что-то подлое, но очень теплое. Он наверняка еще долгое время будет тайком улыбаться с этого. Маша, записав, кивнула и хмыкнула. — Дальше — сложнее. Готов? — Она заранее понимала, что Арсений не ответит, поэтому приняла молчание, как что-то само собой разумеющееся. — Козы? И как называют акт рождения ей нового потомства? Шастун понимал, но вслух не решался говорить Миногаровой, что это тупая и бесполезная затея. Зачем существу, живущему на Земле не более двух суток, знать, что детей коровы почему-то зовут телятами, а не «коровятами», а лошадей — жеребятами, а не «лошадятами». И почему лисы, как и волки, — щенятся, а не «лисятся» и не «волчатся»? Почему? Да Шаст сам сейчас над этим вопросом сидел и голову ломал, хотя прожил на этой планете всю свою немаленькую жизнь, то есть, целых двадцать восемь осознанных лет! А это ведь, если на двое суток поделить, почти пять с половиной тысяч подобных сроков выйдет! Поэтому Антон старался Арсения подбодрить как мог. Сидел и смотрел на него жалостливыми глазами и криво улыбался, пожимая плечами. П — поддержка. — Я помню. Они от чего-то котятся. Козы. Котятся. И приносят не... Козят, а козлят. От слова «козел», я сделал вывод. Антон слышал в нотках серого голоса, что Чудик продолжал не врубаться, что, зачем да почему. Самое противное, что и сам Шаст не понимал этого. И зачем он потакал тому, как этому бедняге сейчас забивали голову какой-то второстепенно важной херью — по этому пунктику он тоже, к сожалению, недовъехал. — Маш, зачем ему всë это? Я думал, ты как самый рационально мыслящий человек из всего моего окружения, даже не уступая Позу, возьмешься за что-то поважнее. А не за подобную туфту. Вдруг он сюда прилетел с какой-то экскурсией, я не знаю, выполнять миссию по уничтожению нашей солнечной системы, а мы его вот так сразу... — Антон не договорил, сдуваясь на половине речи, как огромный, кружащийся в потолке шарик, который в полете половину пути еще и пропердел очень громко, смущая всех на вечеринке. — Лунные блики гораздо ярче тумана... — Маша вновь выкинула какую-то знакомую загадочную фразу, но Антон сразу понял, умея читать микро-эмоции на лице подруги, что та озадачена происходящим не меньше. — Шерлок Холмс... сказал, — неловко подытожила она и тут же, чтобы не встречаться с убавившими свою яркость зелеными глазами, уткнулась в список, дописывая восьмую строчку. Шаст успел разглядеть из-под ее руки следующее: «Курица — цыплята. Несется». Да уж. — Я хочу есть. Я не наелся соленым кофе. — Арсений невольно прервал важные переговоры двух друзей, пока еще слава богу не бывших (но до этого наверняка могло дойти, если бы они оба не отвлеклись). У Маши на понимание сказанного ушло меньше пяти секунд. — Шастун, ну ты и конский лишай нестриженый. Извини меня, конечно, если я неправильно перевела его неземную речь, но ты что, напоил Арсения соленым кофе? Дурачок совсем? — Маша вытаращила на Антона свои голубые, цвета спокойного летнего неба, глаза. Кажется, на это самое доселе спокойное небо ни с того ни с сего налетела стая синих туч, которые там же собирались описаться. — Кстати, запиши еще, что детей лягушек зовут головастиками. — Антон решил не очень умело перевести тему. Ведь Маша, с которой они дружат со второго курса для Шаста и с третьего курса для Миногаровой, должна была понять без подтверждений, что Антон из КВНа уйти может, а вот КВН из Антона — нет. Не имея никаких идей, кроме как вздохнуть, Маша стала разбирать пакет с продуктами, который притащила на кухню еще полчаса назад, но не разгрузила, потому что Шастун затеял разговор, после растянувшийся на тридцать с хвостом минут. А всё лишь потому, что, открыв холодильник, в котором одиноко существовали только куриные яйца, душа Шастуна пробудилась для рассуждений. Он невзначай брякнул Арсению, что это дети курицы. И что они должны были вырасти цыплятами. А там уже, как говорится, пошло-поехало. — Будешь бутерброд? — Маша достала свежий багет, пошуршав бумагой, в который тот был завернут. Арсений поднял голову, очевидно, среагировав на знакомое слово. Конечно, Поз ведь вчера попытался накормить его этим же способом — тыкая в лицо хлебом с колбасой и сыром. Как будто другой еды для этих человеческих отпрысков в целой Вселенной больше не существовало. — Что это? Маша, откусив край от багета, с наполовину набитым ртом, объяснила: — Перетертые в пыль колосья пшеницы, которые потом смешали с водой и засунули в печку, чтобы они там хорошенько пожарились. Маша жевала с таким аппетитом, что Арсений, всë время держащийся отстраненно, подался всем корпусом чуть ближе к хлебу, глазами обследуя каждую выступившую на корке неровность. Миногарова, завидев заинтересованно принюхивающийся нос, сунула длинную палку багета настолько резко, так что Арсению именно по нему же и прилетело — по самому кончику. Несмотря на то, что пахло вкусно, он отшвырнулся назад как ошпаренный. Антон закатил глаза. И это он еще тут «конский лишай нестриженый»? Миногарова, если вдруг до сих пор не желала этого признавать, так-то тоже тот еще номер. — Маш, пока ты его не убила, давай лучше пельмешек сварим? Ему должно понравиться! Кому вообще не нравятся пельмени? — Мне. — Маша, наивно думающая, что может спокойно приблизиться к Чудику, чтобы посмотреть, всë ли в порядке с его бледным и будто бы немного обрубленным кончиком носа, очень ошиблась, так как Арсений не позволил сократить расстояние между ними даже на метр, окатив ее предельно серьезным выражением лица, в котором черным по белому было писано, что он не позволит посягнуть на его выделенную территорию. Равнодушно пожав плечами на этот вполне понятный выпад, она решила не заходить за очерченную полосу, возвращаясь к месту у холодильника. — Я ненавижу пельмени. И я говорила это тысячу раз, но ты всë равно продолжаешь после каждого моего повторного объявления этого факта делать такое выражение лица, как будто я, вместо этого признания, на государственном уровне заявляю, что отныне буду практиковать уринотерапию и тебя обязательно в это дело втяну. — Она улыбнулась до лучиков под глазами, глядя в озадаченное лицо Шастуна. А Шаст в этот момент думал, что Маша даже приуменьшила степень его выражения лица. Каждый раз слушая предложение «я не люблю пельмени», он оценивал свой внешний вид так, точно ему заявили, что отныне он будет вытирать жопу варежкой из наждачки. Просто потому что в том мире, который он сам себе ежедневно воображал, не существовало людей, без постороннего вмешательства отказавшихся от пельменей. В крайнем же случае всем подобным «добровольным аскетам» нужно моргнуть три раза, если их держат в заложниках. — Что такое пельмени? Шаст перевел взгляд туда же, куда сейчас смотрела Маша — на Арсения, вросшего в коричневый кухонный уголок с корнями. Пока еще слишком пугливый и предельно осторожный касаемо всего — даже тон его голоса дребезжал аккуратностью заранее подобранных слов, манеры подачи себя и выражения не только речи, но и лица — держать все эмоции при себе, будто это что-то самое важное в его жизни — так только Кощей прячет свою смерть на конце иглы в яйце в какой-то там самой далекой в мире жопе дьявола. Да и навряд ли жопы дьявола в принципе так распространены, чтобы к тому же делиться по категориям удаленности... Маша, пританцовывая и параллельно кусая хлеб, сказала: — Да гадость это полная. Вареный хлеб с перемолотой ляжкой или какой-то другой неаппетитной частью тела от коровы, завернутой внутрь. Даже Антон подавился воздухом, что уж говорить про Чудика, который, скривившись, позволил всем фиолетовым палочкам вновь скрыться в гуще темных волос. — Не слушай ее, она неправильно преподнесла это Блюдо Богов. А вообще, можно просто чай с печеньками попить и не заморачиваться. — За двое суток более-менее разобравшись в изменениях некоторых черт лица Чудика при назревающем вопросе, Антон вставил: — Это... Блять, да, это сладкий хлеб, который... Испекли в духовке. Маша, прожевав, вклинилась в разговор: — Шаст, не умеешь, не берись, не кончаешь, не ебись. А булочка тогда, по-твоему, чем от печенья отличается? Это же тоже сладкий и выпеченный хлеб, по твоей теории! Антон нашелся тут же, так как к подобным нападкам со стороны Миногаровой привык: — А булочка мягче! Печенье просто почти как сухарь, только сладкий и чуточку нежнее. Маша, подхихикивая, указала пальцем в сторону Арсения. Сквозь нарастающий смех она пояснила: — Будем ли мы говорить ему, что сухари — это, опять же, хлеб из духовки, который намеренно решили засушить еще раз до такой степени, что его стало невозможно разгрызть? Антон заметил шевеление где-то среди обивки кухонного дивана — Чудик встряхнул плечами. Наверняка он хотел смести весь тот бред, который упал на эти самые хрупкие плечи, потому что лицо его буквально кричало о сделанном Шастуном предположении. И самое комичное было в том, что бред, упавший на его голову, по-английски значил «хлеб». Вот и сказочке конец. Чудик, как единственный слушатель, уже готовился сойти с ума. — У вас что, нет другой еды, кроме разных видов хлеба? В этот раз ни Антон, ни Маша, не ответили. Они просто сошлись на мнении всем заварить доширак, но не стали особо пудрить внеземные мозги насчет того, что это вообще за блюдо такое, обошлись одним коротким: — Это очень много штук длинного и тонкого вареного хлеба. У Арсения в итоге кое-как сложилось свое представление о еде в этом мире.

.・。.・゜✭・***・✫・゜・。.

Все знали о шастуновской проблеме со сном, и никто из друзей не задавал на этот счет лишних вопросов. Ну, надо Антону, чтобы с ним рядом кто-то засыпал, ну и ладно. Они ведь не хуй мамонта из музея спиздить обязаны для его крепкого сна, а просто находиться рядом — это можно пережить. Сам же Шаст давно перестал искать пути окончательного истребления этого недуга. Он продолжал жить, как живется, плыть, как плывется, жрать как жрется, срать, как... В общем, против течения не шел и особо по этому поводу не заморачивался. Тем более всë, что можно было, он уже сделал. Врачи задумчиво почесали свои, безусловно, очень умные котелки, которые в данном случае варили с трудом, и развели руками; сходить к хорошему психологу еще в детстве у мамы не было времени (и наверняка желания), а на психоаналитика уже во взрослой жизни во время учебы тупо не хватало денег. Решил оставить всё, как есть, но попытавшись искоренить проблему другим образом — темнота кошмарных снов рассеивается, когда он спит не один. Не так-то ему было важно, кто рядом — любимая девушка, подруга, друг, напарник, бомж из парка Авиастроителей или человек с гендером осенних листьев, использующий местоимения «вжух, треск, шкшх» и другие шуршащие звуки. Маша, узнав о том, что Арсений планирует вторую ночь подряд не спать, вызвалась быстро слетать до библиотеки и взять несколько необходимых книг. Шаст, пытающийся доказать непреклонной Миногаровой, что она далеко не женщина-халк, пусть и метр восемьдесят пять ростом, и что он, вообще-то, сам планировал завтра прогуляться и Чудика заодно прогулять, потерпел неизбежное поражение. Впрочем, надежда на другой результат у него умерла уже давно. Это же Маша. А имя «Мария», где-то бытует мнение, переводится как «Госпожа». И всё тут. Все книги, которые она смогла дотащить, в основном представляли собой словари и энциклопедии. И среди этой кучи научной литературы завалялся лишь один, внесший свою художественную лепту, «Маленький принц». Маша объяснила его присутствие тем, что для Чудика перемещение по другим планетам может быть актуально. И он обязательно должен был отвлечься после полной загрузки мозгов чем-то менее непонятным. — Понимаешь, одно дело, что он сейчас активно изучает наш мир, другое дело — мы ничего не получаем в ответ. Антох, ты же знаешь, я в теории заговоров не верю и верить не собираюсь, но вопрос сам собой встает ребром: почему он ничего не говорит о себе? Или это ты что-то недоговариваешь, а он тебе уже пояснил за жизнь свою житуху? Слово за слово, хером по столу... Извини, просто даже я в тупике. — Маша, лежа в другом конце дивана, в темноте размахивала руками, рисуя тающие в воздухе узоры. Они по самым человеческим традициям пожелали Чудику спокойной ночи еще двадцать минут назад, встретив непонимающий взгляд глаз цвета расколотого льда. Как будто без этого ночь не будет спокойной? Или это утверждение, в случае чего, спасет их всех от конца света? Арсений проговаривать прямым текстом читаемые в его лице мысли не стал, да и сам Шаст, умница, понял без слов. — Мне нечего недоговаривать, он мне ничего не говорил. Мне о нем известно ровно столько же, сколько и зеркалу в прихожей, в которое он пару раз с интересом посмотрел. Я не думаю, что он тут по четкой миссии стирания нашего людского рода с лица Земли. Я больше верю в то, что он просто слишком печется за свою инопланетную жопу. Типа, нам не стоит его бояться, поскольку он сильно боится нас. — Антон, лежащий возле «стенки» дивана, в очередной раз умилялся тому факту, что у них с Миногаровой, какими бы разными людьми по натуре своей они не были, совпадал хотя бы язык телодвижений. Он тоже лежал и размахивал руками. — Я помню, Шаст, что ты тот еще законченный оптимист. И тень твоего оптимизма заключается в том, что, даже если дела пойдут из ряда вон хуже обычного, ты будешь до победного это отрицать. И ждать, пока всë решится «само собой». Просто помни, Тох. Я тебе сейчас предъяву не кидаю. Тем более, куда мне, если я тоже верю, что этот чудак-не-человек и вправду может... банально опасаться за свой зад. Антон, глубокого зевнув, причмокнул и запустил руку в волосы: — Завтра попытаюсь выманить из него парочку слов. — Ага, так он тебе всё и расскажет. — Маша перевернулась на бок, поворачиваясь спиной к Шастуну. — Но если всë-таки расскажет — ты, естественно, мне тоже позвони и скажи. — Окей, буду решать проблемы по мере их поступления, — повторил Антон свою своеобразную мантру и, глянув на подругу, прикрыл глаза, укладывая руки на груди. Маша, как ранее Поз, в силу этой реплики со всей готовностью поверила. Каким бы моментами безответственным Шастун не был, он всегда почему-то заставлял других людей верить в то, что у него всë получится. А у него чаще всего и получалось...