Сорваться с неба

Ранним утром Антон проводил Машу, которую из-за единственной откосившей сменщицы с «семейными обстоятельствами», случавшимися чуть ли не каждодневно, вызвали на половину рабочей ставки в зоомагазин, где она пока что с удовольствием подрабатывала. Отработать с девяти до половины второго и получить свои заслуженные восемьсот рублей, будучи временно безработной журналисткой, никогда не было лишним, поэтому Маша подскочила ни свет ни заря, так как в начале февраля светало по-прежнему поздно. Антон рад был и дальше потащиться спать, ибо половина восьмого — это недостаточно для его молодого и давным-давно не растущего организма, требующего здорового крепкого сна примерно на два с половиной часа больше. И как всегда, вся его жизнь заключалась в этом единственном, коротком, но имеющим слишком жестокую власть над обычным течением судьбы «но». Он бы пошел, но Арсений, очевидно, нашел его планы слишком скучными, поэтому тем же утром и в тот же час решил самостоятельно сварить себе кофе. Шаст прибежал на жалкие звуки сплющенного пальцем комара и лицезрел такой шедевр: Чудик скорчил столь комично-страдальческую мину, будто стоящая на столе кружка с кофе причинила ему не только физическую, но и преимущественно моральную боль. Даже, скорее, травму. Хотя и кофе называть то, что темной жижей бултыхалось в той же многострадальной кружке, можно было, только имея зрение минус сорок. — Это... Что за... Шлепок коровьего говна? Антон с отвращением разглядывал густую смесь, поворачивая свою ранее любимую чашку в разные стороны. Так как именно эта кружка была единственной, стоящей на столе, она же в итоге и попала под раздачу. Шаст пригляделся к остальному бардаку: открытая банка с манкой, рассыпанный кофе, рядом – столовая ложка. И кофе в стеклянной банке раньше было значительно больше... Так, стоп. — Ты сколько ложек в одну кружку положил? — Антон округлил глаза. — Ноль. Я не кладу ложки в кружку. — Арсений, сложив губы так, точно у него непрерывно на протяжении двух суток болели зубы, вздернул подбородок. Антону это действие не особо пришлось по душе. Честно говоря, ни одно слишком выебистое действие Арсения не приходилось ему по душе. Только проходилось, прямо по ее тонким струнам. — Чтобы тебе жилось в этом мире спокойнее, могу сказать, что это всеобщее употребление пропорций. Сколько раз ты воспользовался ложкой, чтобы положить в кружку кофе? И что ты, в конце концов, делал с манкой? Однозначно не кашу варил. — Это очевидно. Я заполнил кофе всю кружку. От основания до ободка, без пяти сантиметров, так как место для воды девяноста восьми градусов всё же должно было быть. — И, не опасаясь выпученных зеленых глаз, Чудик продолжил: — Я не совсем понимаю, что ты понимаешь под «манкой», определенно не сахар, как я думал? То, с какой силой Антон шлепнул себе фейспалм, говорило только о том, что на его лбу через пару минут выскочит шишка величиной с пятнадцатисантиметровую сосиску. — Слава богу, что ты еще майонез не видел. Сто пудов подумал бы, что это молоко, да и бахнул бы в кофе. Фу, отвратительно. Кстати, раз уж мы про это — окрошку делают не на молоке, а на майонезе. — Шаст, взяв тряпочку, потихоньку начал вытирать рассыпанную черную и белую дрянь. — Что такое окрошка? — А... Точно. — Антон, если ты забыл, ты не с друганом из соседнего подъезда общаешься, а с инопланетным существом, живущим в твоей квартире не более трех суток. Мозг вызывает Шастуна, сообщая, что он устал уже напоминать такие очевидные вещи! — Ты знаешь, что такое оливье? На удивление, Арсений кивнул: — Читал у Дарьи Донцовой на странице двести двадцать пять в ее семьдесят четвертой книге, строчка девятнадцатая. Там праздновали день очередного планетарного круга и делали это блюдо. Мозг вновь вызывает Шастуна: эй, братан, слышишь? Слишком много информации, мы уже устали без толку трепыхаться, пытаясь обработать всё сказанное этим субъектом. Отстань. И в чем же он был не прав? Арсений, точно читая всë это замешательство в остром лице, просто поразительно, но сам соизволил объяснить хотя бы что-то: — День очередного планетарного круга — это по-вашему «новый год», теперь тебе ясно? — Пидорасно. — Да простит его Арсений, Антон в тот момент просто действовал на автомате. Даже, скорее, на охотничьем ружье. — Не придавай последнему значения. Скажи лучше, как ты всё это запомнил? У тебя типа... Такая сверхспособность? Или как это у вас может называться? Ох, по тонкому льду бродишь, Антош. Шастуна уже, откровенно говоря, допекли разговоры с собственным разумом, поэтому он втянул воздух, чтобы потом нервно выпустить его из надутых щек, с характерным подобному «пу-пу-пу». К внутренним опасениям всё же стоило прислушаться. Шаст понял, что точно ребенок играл с запретными спичками, задавая этот вопрос, только когда голубые глаза, всего момент назад раскрытые так широко, будто бы и вовсе готовые распахнуться и рассказать всë, что они видели, хищно сощурились, прикрывая тем самым всю свою раннюю искренность. Вот вечно Шаст так — сует свой нос, куда солнце не светит. И ему самому, кстати, теперь тоже, во всех смыслах, ничего не светит. Арсений медленно, якобы нехотя, отвел взгляд, уставившись на кухонные занавески с сиреневыми бабочками. — Расскажи об окрошке. — Словно по божьей воле, он перевел тему. Антон, поняв, что пялится на те же самые занавески, которые ему три года назад мама подарила на новоселье, в попытках придумать оправдание данной слишком девчоночьей цветовой гамме, с мычанием вернулся в реальность. — А, окрошка, да... Как по мне, это остатки оливье, залитые водой с майонезом. У нас со всей едой так. Чем изощреннее — тем вкуснее... — Антон умолк так же неловко, как и начал этот разговор. Он сам по себе был парнем далеко не робкого десятка, но тот взгляд, которым, точно оголенным проводом по башке, лупила его эта неприступная Синеглазка, заставлял всё тот же измученный в край и от того бедный мозг закипать. А температура кипения в нем вот-вот готова была достичь той шкалы, когда он и вовсе откажется одновременно контролировать процессы дыхания и координации движений. Шасту не было так нестерпимо неудобно даже, будучи ребенком, с лужами во дворе беседовать, как потом выяснилось, на глазах у мамы и старшей сестры, чем с этим... Индивидом. Может быть, тот вовсе не угадывал его мысли, а читал, проникая прямиком в разум? Чем-то же непостижимым он, ясен пень, должен был обладать? Вздохнув в четвертый раз, Антон пришел к выводу, что рефлексировать на эту тему нелепо. Особенно, когда ссущим прямо ему в душу образом не знаешь про этого инопланетного ничего. — Я приму к сведению. Приготовь мне кофе. — Вид Арсения по-прежнему хранил герметичную маску напускной идиллии с самим собой и одновременной отрешенности от всего того внешнего, что до него дотрагивалось. Антону, наконец взявшему себя в руки, хотелось одновременно закрыть лицо и, используя защитную реакцию, рассмеяться, вместе с тем заорав: а ты не охуела ли часом, дурында, блять, духовно-богатая?! Но у него имелся и третий вариант на этот случай: — А волшебное слово? — Антон мог со спокойной душой выбросить собственный мозг в окно — он ему больше не понадобится. Он более чем уверен. — Эфл он аомо. Шаст впервые, с часа их тогдашней встречи возле магазина, заметил во взломанном льду синих глаз проблеск эмоции. Хищной, насмешливой, до уродливого любезной. И даже после такого внутри него зажегся огонек какой-то едва уловимой надежды. Надежды на что — он сам еще не понял, но она грела, даже если просто тлела. — Эм... На самом деле, я имел в виду «пожалуйста». Просто, если ты хочешь показаться вежливым, проси другого человека сделать что-то для тебя, используя это слово. В силу этикета оно зовется волшебным. Типа, тебе автоматически не могут отказать. И я, если ты против, не буду спрашивать у тебя, что значит твое заклинание. Как только голубые глаза моргнули, вся та пелена эмоциональной уязвимости исчезла из их свечения, точно выгорела на солнце, насильно убитая. — Я против. Не спрашивай. Сделай мне кофе. Пожалуйста. — Арсений даже на толику не постарался вложить в это самое «пожалуйста» хоть какую-то вежливость. «Просьба», если не приказ, по-прежнему звучала слишком серо и безжизненно, как ложка сухого молока, которую после применения внутрь никто не запил. Антон подумал, что неплохой идеей было бы харкнуть Чудику в кружку с кофе и выдать за чистую правду то, что они все так всегда делают. Только вот чреват этот поступок был тем, что однажды и сам Шаст, он себя знал, попросит с лени сделать себе кофе и встретит фатальное поражение, выпив кружку с инопланетным плевком. А вдруг он после этого обретет какие-то несущественные способности и станет чем-то вроде кровосиси, как Эдвард из «Сумерек»? На способности тех же «Людей Икс» он в данном случае мог даже не замахиваться. И пока он стоял и варился в собственных мыслях, на плите, в турке, варился его авторский кофе. На самом деле, ничем от стандартного способа приготовления тот почти не отличался. Просто в конце, на самую пенку, он просеивал через сито сахарную пудру с ванилью. И вновь Шаст подумал, что этот инопланетный пездюк обойдется без ванильной сахарной пудры, еще чего. И сразу же без пенки. Да что мелочиться, без кофе вообще! Нашелся тут хозяин-барин, делайте ему всё по заказу. — Держи. — Он протянул чашку в чужие руки. Ох уж этот извечный контраст между действиями и мыслями. Шаст ненавидел эти противоречия, но и делать с ними ничего не собирался. Замкнутый круг за замкнутым кругом. А что с него — человека — взять? А вот взять, например, Арсения, так у него всё идеально — действия с мыслями не расходятся. Хочет он вести себя как сноб, он себя и ведет как сноб. Наверняка еще и мыслит как сноб, куда уж без этого. Арсений принял чашку и молча стал пить. Антон ждал секунду, ждал две, продолжал надеяться и верить, прождав три секунды, но на пятую не выдержал: — Между прочим, когда какую-либо твою просьбу выполняют, также принято говорить «спасибо» или «благодарю». Даже если тебе сделали что-то незначительное. Благодарить других стоит всегда, понял? — он скрестил руки, но стоял с таким лицом, точно вот-вот готов был отодрать чужие губы от чашки, вылить содержимое в окно и все-таки наплевать туда до краев, возвращая кружку на прежнее место. — Я это знаю. В книгах часто так делали по поводу и без. Не думал, что это действительно так важно. — Арсений продолжил потягивать кофе из светлой чашки в красную крапинку. — И? — Ну, тогда спасибо. — И снова этот небрежный тон. Метафора с плевком вышла на новый уровень, потому что Антон, сколько ни обещался, никуда не плюнул, а Арсений, решив воспользоваться моментом, наплевал сполна. Прямо ему в душу. Шаст мало того, что имел противоречивый характер, так еще и имидж королевы-драмы всегда носил с собой — не дай бог, такой клад прямо из-под носа спиздят. — Ну, тогда не за что, блять. — Антон развернулся, вылетая вон из кухни. Он даже сначала не поверил своим ушам, когда услышал шаги за спиной. — Почему же, есть за что. Ты куда-то уходишь? — Арсений вместе с кофе плыл за ним по коридору. — Да. Подышать воздухом. — Антон, натягивая стоящие через одну пару тапок от волшебных джорданов обыкновенные черные берцы, не собирался обращать внимание на двусмысленность фразы. — А в квартире воздуха нет? Аномальная зона? — Да, целый Чернобыль — Жопа Отчуждения. Это место, зовущееся квартирой, на данный момент для моего здорового существования непригодно. Я здесь задыхаюсь. — «От той духоты, которую ты тут постоянно разводишь», — Антон дополнять не стал. И пока у него стоял выбор между тем, чтобы открыть окно и подышать или просто покинуть стены дома, он молча кинул ключи в карман пуховика и, застегиваясь до подбородка, вышел.

.・。.・゜✭・***・✫・゜・。.

Изначально Шаст бесцельно валандался по улицам Воронежа и выглядел при этом так, точно снимался на премию «самый грустный клип 2018, всем смотреть до конца, никто не останется равнодушным», а потом «надышался свежим воздухом», кислород ударил в голову, и он поплелся в сторону библиотеки. Жаль, что он не додумался перед своим драматичным уходом так же драматично схватить пакет с книгами, прочитанными Чудиком за ночь. Но так как это совсем не вписывалось в тот самый сопливый образ, с одной стороны его даже можно было понять. Он обещал еще два дня назад, что принесет словарь крылатых выражений — обещал, будь добр, выполни. Обещал принести сборник правил этикета — неси. Антон, за время прогулки осознавший, что если он продолжит истерить подобным образом ежесекундно, то никакой образ нормального человека у Чудика в его даже не башке, а Дворце Советов не состряпается. А он должен состряпаться, хоть убейся, потому что Антон уже успел взять на себя ответственность за это дело. Постараться стать лучшей версией себя, чтобы объяснить чудному существу весь мир. Без психов, хлопков дверьми и истерик. По крайней мере, постараться минимизировать подобное. Он ведь сам притащил его домой, значит, поздно крыльями махать, когда дело уже сделано. И вот сейчас, столкнувшись с первой неудачей, когда он уже готов был выставить Чудилу на улицу, Шаст, вместо этого, выставляет на улицу себя. Очередное противоречие, кажется, впервые привело его к какому-то разумному поступку. А вообще, никакой этот ваш «минус на минус» плюс что-то не дает. Минус на минус дает только один нескончаемый пиздец. А непонимание на непонимание дает, сейчас будет неожиданность — непонимание! Шаст докурил и, туша сигарету о заледеневшие железные листы водосточных труб, шмыгнул. Забыл надеть шапку, дурак. Поэтому и приходилось стоять, как последний додик, в этом тоннелеобразном капюшоне и хлюпать носом. Вдаваясь в анализ его мыслей, многие знакомые наверняка сделали бы вывод, что они слишком уж депрессивны и пессимистичны, как у человека с синдромом вечной жертвы. Но и Шаст бы тоже, не оставшись в долгу, ввернул, что он не на приеме у психолога, чтобы кто-то копался в его башке онлайн и без регистрации. Чтобы во Вселенной был баланс, Антон имел веселый нрав и не такие веселые мысли. Но и дед-инсайдом года он тоже не был. Даже близко не стоял. Вот сейчас, например, пока по лестнице на шестой этаж поднимался, вообще жизнь так сильно полюбил, что умереть за нее готов был. К чертям собачим умереть прямо на этой самой сто восьмой ступеньке. Первый раз он с облегчением выдохнул, как только увидел, что дверь в его обитель цела. То есть то, что квартира не взлетела на воздух — уже можно было вычеркнуть из тревожного списочка, который он принялся составлять сразу же после того, как окна дома исчезли из собственного поля зрения. Второй раз он выдохнул, открыв дверь: гарью не воняло, газом тоже; на пороге никто не развел костер, чтобы жарить маршмеллоу, а ноги не наступили в лужу по причине затопленного водой из какого-нибудь незакрытого крана пола. Шаст мысленно убрал в сторонку первый списочек по поводу квартиры, приступая к следующему. В прихожей Чудиком не пахло. В зале, заглянув из той же прихожей — тоже. В спальне — и подавно. Он был-то там единожды. В коридоре между спальней и кухней — тоже. По мере приближения к последнему дверному косяку, Шаст, у которого от тишины в этих стенах уши свернулись в трубочку, шел на цыпочках всё медленнее и медленнее. Арсений резко вышагнул из-за стенки возле холодильника, не издав ни единого звука. Антон без надобности схватился за сердце: — Еби тебя весло, что сюда привезло! Я чуть не откинулся, дурак, блин! — Он медленно прикрыл глаза, отдуваясь. Вот это нагрузка на сердце, конечно. Сначала лестницы из-за неработающего лифта, теперь еще и стресс вон какой. Как бы к концу дня-то не окочуриться... — Сам блин. И от тебя воняет. Так же воняло, когда мы встретились. — Арсений, выросший посреди прохода, сделал шаг вбок, расчищая путь. Антону, только что зашедшему на кухню, открылась забавная картина. На столе стояла его любимая кружка со свежесваренным кофе. — Я запомнил твою технику. Это тебе. — Арсений до сих пор не выражал ни единой эмоции, на что Шаст после прогулки реагировал менее насыщенно. Подумаешь, у него в доме поселилась хуманизация мема «я похуй, мне камень», ну и что теперь из этого? Обосраться? Спасибо, он воздержится. — Это сигареты. — Антон хлопнул глазами, врастая в порог. — Нет, это кофе. Тебе. Даже Москва начала верить слезам после подобного заявления. — Да, в смысле, нет... В смысле, — Шаст, ну-ка проверь, ты когда с прогулки возвращался, ничего на улице не оставил, ну, там, мозги, например? Или словарный запас? Или способность мыслить адекватно? Не? Ладно. — Я курил. Поэтому от меня так несет. Да... Это кофе. Как ты сказал, мне. — Антон даже спиной почувствовал, как на него уперлись с ожиданием два синих глаза. У него на этот счет уже чуйка выработалась. Шаст расценил этот поступок как извинение. Очень неумелое, ибо пока что, за неимением у Арсения социальных навыков, по-другому было совсем никак. И самое главное, что заставляло сердце Антона качнуться волной — он не учил его этому. Чудик сам расценил, что должен что-то в этой ситуации сделать — извиниться, хотя, по сути, было не за что. А он всë же попытался и не прогадал, хотя у него были на это все шансы. Походу, Шаст впервые осознал, как чувствуют себя отцы, когда родное дите впервые называет их «папой». Он сел, подвинул чашку к себе и понюхал содержимое с таким подозрением, точно думал обнаружить внутри внеземной магический плевок. Но Чудик, он надеялся, в своих намерениях почище него самого будет. — Я принес тебе из библиотеки, как и обещал, словарь фразеологизмов и сборник правил этикета. Ночью будет, что почитать. И там еще этот... Как его... Ремарк, во! «Черный обелиск», кажется. — Антон отпил немного из чашки и изумленно поднял брови, глядя на Арсения: — М-м-м, у тебя слишком хорошо получилось передать тот особенный тонкий вкус! Я даже теперь сомневаюсь: точно ли ты делал это первый раз, или у вас там на планете тоже кофе варят? — Шаст постарался с заискивающей улыбкой выпытать у Арсения хотя бы какую-никакую информацию о его прошлом местонахождении, то есть гипотетически о той планете, с которой этот Лунтик свалился на его голову. И как прогнозировала вчера Маша — этот фокус вновь прошел безрезультатно. — Я ночью собираюсь спать. — Арсений скрестил руки, и, прищурившись, склонил голову. — Или ты думаешь, что я черпаю жизненную энергию из первых бликов солнечных лучей? Мне тоже нужен сон. И еда. И вода. — Он выждал секунду. — Я хочу есть. Пожалуйста. Жидкий вареный тонкий хлеб под названием «доширак» окончательно переварился шесть часов тридцать девять минут назад. — Но ведь ты до этого не ел трое суток почти! И не спал две ночи подряд! — Антон и без того имел слишком круглые глаза, а когда удивлялся, так те вообще становились похожими на спелые зеленые яблочки. — Четверо. Еще сутки до нашей встречи. Сразу отвечу — со мной всё было в относительном порядке, потому что я использовал архивные запасы энергии. Теперь мне нужно их пополнить. И для этого мне пора поесть. И потом еще трижды. Нужно восстанавливаться. «Ага, значит, пищевые ритуалы почти идентичны. Еда три-четыре раза в день. Уже хорошо» — про себя почти радостно подметил Антон и допил кофе. Чудик, сам того не желая, уже дал ему чуточку того, чего он от него так ждал. Информацию. Любую информацию о его жизни и любых ее составляющих. — Я спал. Я исследовал ваш сон — нам не нужно спать десять часов для усвоения и обработки полученной за день информации. Достаточно шести. Поэтому этой ночью я, как и вы, спал. Антон выдохнул. Значит, Чудик даже больше похож на человека, чем сам он предполагал, увидев его впервые. Шаст подумал, чем бы Арсения с утра накормить. Так-то, не нарушая его представлений о мире человеческом, надо бы накормить той едой, которую едят на завтрак: бутерброд с чаем — сразу нет. По лицу Арсения читалось, что одна только мысль о хлебе уже выводит его из себя. Хлопья с молоком? Ага, те из-за влажности размякли и теперь выглядели и пахли так, точно их кто-то до них уже ел (возможно, и не раз вовсе). Каша? Нет. Антон не думал, что Арсений захотел бы увидеть на кухне пиздец апокалиптических масштабов — совсем где-то рядом со взрывом на Чернобыльской АЭС — тогда-то уж точно Чернобыль Жопа Отчуждения настанет. Кроме того, если Антон и боялся в жизни чего-то сильнее, чем змей и пауков с огромными задницами, так это свернувшегося молока и комочков в манке. Он избавит и себя, и Чудика от зрелища его кулинарных неудач. Антон мелко забарабанил пальцами по столу, активно думая. Вдруг его осенило: — Хочешь, я омлет нам сделаю? Тож жрать капец хочу, а он просто и быстро делается. — Уточню кое-что. Первое: «жрать», это? — всё это время стоявший около холодильника Арсений с осторожностью выдвинул стул и, отодвинув его от стола на добрый метр, сел с той же присущей каждому его действию осторожностью, точно опасался, что Шаст мигом подбежит и поменяет стул на бутылку. — Очень утрированное значение слова «есть». Есть с нажимом, сильным аппетитом. Быстро, жадно, жестко. — Ага, и радикально, блять. Объяснятель года нашелся. Филолог со стажем. Межгалактические переводчики, если бы такие существовали, схватили бы с руками и ногами, Антох. — Я думаю, доступно объяснил. — Шаст бы на месте Арсения не стал в данный момент перечить. — А че второе? Арсений послушно, точно прочитав чужие мысли, перевел фокус на следующий вопрос: — Омлет? — Э-э... — Антон подумывал, как бы ему сейчас со своими не самыми умными и понятными объяснениями обосраться так, чтобы потом штаны еще можно было отстирать. — Это... Несформировавшиеся дети курицы. Жареные. Фактически зародыши, или чуть-чуть сформированный сперматозоид петуха, который заключен в куриную яйцеклетку... И мы как бы можем это дело отварить, пожарить, добавить в крем, в корж, в соус, или выпить сырым — говорят, помогает голосовым связкам. И также взбить его с молоком, что мы и будем делать, если надумаем есть омлет. Кстати, яйцо вылетает у курицы из жопы, а если она продолжит сидеть на нем, то получится цыпленок. А так — просто яйцо. У курицы из-под жопы, да... Так ты будешь омлет? — Обосрался он до каши. Такое уже не отстирать. Кажется, в сравнении с тем, что он тут нагородил со всякими куриными жопами да яйцами, идея предложить заплесневелые хлопья с молоком уже не казалась таким долбоебизмом. «Только вот у нас молоко... оно... В общем, им ссут коровы из своих огромных квадратных сисек, за которые дергают их люди. Да, я сам без понятия, как они додумались до этого... Так что ты будешь на завтрак?» — Антон подавился слюной и решил, что в следующий раз будет выбирать выражения. Его мозг в тот момент мог разве что процитировать мем «а что так можно было, что ли?!» — да и только. — Я хочу узнать, это действительно так отвратительно, или ты, за неумением объяснять, утрировал. Готовь. Пожалуйста. — Теперь Арсений решил вставлять свое слишком резкое и твердое «пожалуйста» на любую просьбу. Шаст же решил, что этому говнюку пока что лишним не будет. — Кроме того, что я не умею объяснять, есть еще одна причина, по которой тебе может не понравиться это блюдо — я и готовка имеем отрицательную процентную совместимость. У нас совсем не сходятся знаки зодиака — я овен, она — слишком сложная херота. — Давай попробуем, — произнес Арсений вроде как... Нежно? Нет, бред, просто будто бы заключил в эту фразу всë — давай попробуем. Вместе. Давай попробуем просто потерпеть друг друга, попробуем ужиться, попробуем понять. Антон повернулся к Арсению слишком резко, поэтому тот крохотный намек на улыбку, всего на мгновение блеснувший в его тугих чертах лица, моментально ускользнул, потому что его «рассекретили». Антон почему-то почувствовал на языке медленно растворяющуюся горечь, которая постепенно потекла в горло, а оттуда и в легкие, сдавливая, как под прессом. Он костерил себя за то, что по природе такой — как бутылка с газировкой, которую после мощного встряхивания решились открыть сразу же, не думая. Все эти резкие движения, поступки, действия, решения... Если уж и продолжать ветвь сравнений с бутылкой газировки — Арсений выглядел как та же бутылка, только с разницей в том, что с нее предусмотрительно спустили все газированные пузырьки и аккуратно открыли. Нельзя Шасту с ним так поступать — заставать врасплох. Не сейчас. Не так мгновенно. — Знаешь, не попробуешь — не попробуешь. — Антон постарался подавить разыгравшуюся внутри бурю вспыхнувших эмоций, так что аж кишки скрутило и перевязало в тугой бантик — с праздником, блять! У нас тут до двенадцати часов траур, а потом — дискотека! Он открыл холодильник и положил на стол к не убранному со вчерашнего вечера молоку четыре яйца из тех десяти, которые буквально вчера купила Маша. — Итак, смотри, для начала разбиваем все яйца в чашку...

.・。.・゜✭・***・✫・゜・。.

Вечером Антон решил, что Чудика пора просветить в сфере киноиндустрии. Кстати, он сполна оценил омлет, сказав, что куриная задница может творить удивительно вкусные вещи. Антон, после того как перестал кашлять из-за резкости этого заявления, ответил что-то неразборчивое, изначально по своему содержанию должное значить неуверенное согласие с данным фактом. Всë-таки не каждый день приходится слышать подобное за столом, с куском того самого «удивительного и вкусного» из куриной жопы прямо во рту. Только они перекочевали из кухни в зал и открыли на плазме Кинопоиск, выбор Антона пал на фильм «Оно», который он, несмотря на недавний выход, посмотрел уже трижды только ради тупорылых шуток про мамку от главных героев, и из-за того, что все друзья ему твердили, что он похож на этого ебаного Пеннивайза и самого актера, который его играл. По правде говоря, именно этим фактом он больше всего мотивировал свой самый первый просмотр. Арсений же, увидев рядом яркую обложку «бабушки легкого поведения», тоже вышедшей буквально полгода назад, засопротивлялся. Ему чем-то очень сильно не угодила клоунская рожа на весь экран телевизора, поэтому он заимел желание посмотреть на уродливую женщину, которая на самом деле мужчина, сидящую на шпагате между двумя людьми. Поразительно, какие у них, оказывается, разные грани понятия прекрасного. Чтобы не устраивать мощную пиздиловку за право выбора, Антон потащился в коридор, поискал в порванном кармане пуховика монетку, оставшуюся, как сдача, с покупки сигарет, и вернулся к сидящему в том же излюбленном углу дивана Арсению. Ехидно хихикнув, он предложил: — Смари, давай так, у меня есть монетка с разными сторонами. Первая сторона, — он, плюхнувшись на почтительное расстояние от Чудика, чтобы не задевать рамки чужого личного пространства, вытянул руку с монеткой: — Это решка. Не спрашивай, я сам без малейшего понятия, что это значит. Просто там циферка с обозначением стоимости этой монеты. А, кстати, монета, это типа деньги, на которые можно что-то купить. Всё что угодно, по сути. — Я знаю. Читал. Стоимость тоже знаю. У тебя в руках пятак. — Арсений гордо поднял подбородок и тут же, сделав полукружное движение головой, опустил его, не встречая глазами того зависшего между удивлением и похвалой взгляда. — Ага, ясно, а на обратной стороне — орел. Мы поступим таким образом: я подкидываю монетку, выпадает орел — я выиграл. Решка — ты проиграл, идет? — Шаст с силой сомкнул губы, пытаясь сделать вид, что просто решил облизнуть их, а не уржаться до колик в животе от очень хитрожопого одурачивания Чудика. Ибо тот однозначно не должен был понять игру слов. А тот и не понял, доверчиво кивая. — Я согласен. — Настолько наивно и простодушно прозвучали эти слова, что Антон внутренне чертыхнулся. Он только-только, кажется, начал прокладывать хлипкий мостик к доверию этого внеземного существа, и сейчас же самым бессовестным образом, точно табуном лошадей, собирался пробежаться по этому мосту и сломать его, обводя вокруг пальца. Возможно, когда-нибудь его постигнет за это карма в виде насравшей на голову вороны перед самым важным мероприятием в его жизни, но с другой стороны — смотреть «бабушку легкого поведения», как самый первый фильм в жизни человеческой расы, это буквально статья 110 УК РФ — доведение до самоубийства. Причем, до конца не ясно, чьего именно — то ли Арсений, осознав, в какой мир он попал, при первой удачно сложившейся возможности сиганет в окно, и Антон, не по преданности даже, а по собственному желанию кинется вслед, то ли наоборот. Шаст определено не хотел, чтобы этот фильм стал первым и последним в их совместных попытках познать глубины различных человеческих киновселенных. «Оно», конечно, с какими-то намеками на гейщину или оргию — так сразу даже сложно понять — тоже был такой себе гарантией, но Антон надеялся и верил, что у него вполне себе приличный вкус в этих делах. В принципе, по мнению Шаста, у каждого человека, считающего, что «бабушка легкого поведения» — это насилие над глазами и разумом людей, уже присутствовало некое представление о хорошем вкусе. Антон подкинул монетку, проводив взглядом ее многократные вращения в воздухе. Выпал орел. Арсений настолько разочарованно вздохнул, когда ему была продемонстрирована монета, что Шасту пришлось пообещать ему обязательно посмотреть другой фильм, но чуть позже. Желательно без него вовсе. Так как он хотел в свои двадцать восемь лет остаться с головой, наполненной мозгами, а не требухой после того, как целых полтора часа будет смотреть на образ накрашенной бабки-Реввы в юбке. Признаться, даже самая простая требуха, в сравнении с данной, пугала его в меньшей степени. Антон, на радостях вспомнив, что у него где-то в закромах припрятаны две пачки карамельного и сырного попкорна, оставшиеся после недавней ночевки с Машей, поспешил на кухню. — Ты куда? — заметив, как диван под вставшим Шастуном выгнулся, Арсений предупредительно сжал подлокотник, застеленный пупырчатым чехлом бордового цвета. — Сейчас приду! — Антон уже перешагнул порог зала, оставив нахмурившегося Чудика за спиной. Он уже не увидел, как на чужом лбу тем же холодным фиолетовым свечением вспыхнула окруженная неполным месяцем точка. Арсений был по меньшей мере озадачен. Его так удивляло, что на вопрос о будущем местонахождении в пространстве можно ответить просто уведомлением о скорейшем возвращении. Значило ли это, что на вопрос «где ты был», можно ответить «чай пил»? Походу, можно было. Антон именно так, если перебрать хранилище памяти, на что-то подобное уже отвечал. Отсюда возникала еще масса нерешенного: можно ли на вопрос «как дела?», ответить — «без пятнадцати семь по местному времени», или «да, дождь сегодня шел» — кажется, нет. Вообще не связано. Но уточнить у Антона стоило. Потом, после фильма. Арсений примчался на кухню, как только услышал, как ему думалось, череду выстрелов. Антон, стоящий, как ни в чем не бывало, возле микроволновки, в которой, по предположениям Арсения, происходил как минимум неизбежный апокалипсис, война миров и крушение всей Вселенной, открыто для беседы хлопал глазами. Шаста же недоумевающий вид Чудика не смутил. — Что происходит? Конечно, Антон, может, и заметил слегка помятое изумлением лицо Арсения, но тот избитый и пренебрежительный ко всему и вся тон просто не мог выбить хоть каких-то эмоций из этого ходячего куска безразличия. Так что он, не научившийся за несколько суток читать чужие эмоции, точнее, их отсутствие, аки поэму, не обратил внимания, пожимая плечами: — Зерна кукурузы взрываются. Будем сейчас их хавать под фильмец. — Микроволновка дважды жалобно пропищала. Не дав повторить этот заунывный крик в третий раз, Шаст открыл дверцу, предварительно пробубнив «заткнись». — В смысле, не хавать, а есть. Употреблять в пищу. — Прихватив два горячих пакета, он, ладонью слегка отодвигая Арсения с прохода, почапал в зал. Арсению, с напором выпустившему воздух через нос, ничего не оставалось, кроме как двинуться следом. Антон отбил у него желание есть попкорн примерно на тринадцатой секунде рекламы Одиниксбет. Во-первых, потому что Шасту пришлось достаточно заметно для приличного расстояния между ними двумя приблизиться, ибо так удобней делить попкорн, вследствие чего и сам он чувствовал себя так, будто своей жопой залез Чудику на голову и уселся, свесив длиннющие ножки, точно лианы, так еще и Арсений — он ощущал (на расстоянии пятидесяти сантиметров сложно было не ощутить) — напрягся до такого состояния, что лицо его отныне являлось методичкой по невербальному выражению дискомфорта. Как только мужские оры из рекламы закончились, Антон, чтобы как-то устроить им расположенную к приятному просмотру атмосферу, всучил в чужие руки пакет с сырным попкорном, а сам отодвинулся на другой конец дивана. После слов Арсения «оно воняет немытыми ногами», он потянулся и рывком отобрал бежевый пакет, меняя его со своим — карамельным. После того, как в новом пакете Арсения взорвалось одно зернышко и последовавшим за этим «оно взрывается и вызывает этим подозрения» — Шаст отобрал уже два пакета, сказав, что отдаст любой из них, когда Арсений прекратит баловаться. Через три минуты Арсений отмутил обратно карамельный попкорн, заранее удостоверившись, что там больше ничего не собирается взрываться. Наконец, к пятой минуте фильма, они сосредоточили на нем всё свое внимание.

.・。.・゜✭・***・✫・゜・。.

Но уже к десятой минуте, после смерти мальчика Джорджи, Арсений с озадаченным видом медленно повернулся к Антону, безмятежно грызущему ноготь на большом пальце. И, крайне серьезно глядя ему в глаза, сообщил: — Нам нужно было помочь ему. Антон подумал, что он шутит, просто очень оригинально. — Ага, бежим, аж волосы назад, — он фыркнул и, протерев руку об домашние штаны, вновь вернулся к пачке с попкорном. — Не в нашем случае. У нас обоих волосы недостаточной длины для подобного эффекта. — Не дав Антону открыть рот, Чудик добавил: — Почему никто не спас этого мальчика? Кто-нибудь, пусть и не мы, должен был предотвратить его смерть. Или хотя бы попытаться сделать это. — Арсений говорил это с таким внушительным упреком, и до Шаста в итоге доползло, что он не шутил сейчас. Набрав воздуха в легкие, Антон убрал пакет с коленок. Тот испуганно зашуршал, явно подозревая, что что-то грядет. — Ты же не хочешь сказать, будто считаешь, что происходящее в телеке транслируется для нас как прямой эфир? Давай сразу: всё, что там происходит, не происходит в данный момент, ок? В конце концов, там же было написано, что события разворачиваются аж в восемьдесят девятом году! — под конец он всплеснул руками, застыв с искривленными уголками губ. Чудик для внушительности ответа выждал три секунды. — Неужели у вас нет машин времени, которые могли бы делать это? Черты лица Антона невольно разгладились, но это не означало, что он окончательно сбросил с себя озадаченность. — А у вас они, типа, есть? Арсений моргнул, и Шаст удивился, как можно было так отлично уметь передавать эмоцию под названием «разочарование» одним подобным действием. — Мы и без них справляемся. — Он отвернулся, уставившись на стеллаж с детскими фотографиями Антона, на которых он за розовые бантики дергал какую-то зареванную девочку в полосатом платье. Хулиган. Шаст не знал, что его во всей этой ситуации раздражало больше всего — что у них с Чудиком опять не клеился разговор, или что тот по-прежнему был безразличен ко всем его словам и тем жалким, но столь искренним попыткам в диалоги. Он бы заикнулся о том, что такими темпами через неделю они придут к тому, что Шаст захочет дать ему пиздюлей. Но вот незадача — Антон ведь даже в мыслях боялся раздавить муху и тем самым совершить насилие над природой, да и Арсений на нечто аналогичное наверняка своим излюбленно-холодным тоном ответит, что не собирается брать никаких человеческих «пиздюлей», чем бы они по природе своей не являлись. Даже неосязаемым предметом — он не возьмет, а Антон может не предлагать. Пусть себе оставит. Ага, Шасту же больше достанется. На самобичевание, так сказать. Пока он размышлял о смысле правильной раздачи пиздюлей, мозг как-то ненароком проворонил, что Арсений снова, хоть и одним мизерным словечком, но заикнулся про свою планету. У них не было машин времени, но они и без них продолжали жить себе припеваючи — это если следовать чужим рассказам. Какой-никакой, а полезный факт. — Давай, чтобы не ссориться, я сразу поясню — этот фильм был снят полгода назад, и события там — выдумка. Он снят по книге, а всë, что пишут в книгах — зачастую выдумка, только если там не стоит метка «основано на реальных событиях». Мы не живем в реалиях, где канализационный клоун хрустит мальчиками в желтых дождевиках, как сухариками «корочки» за одиннадцать рублей. Очень много снятого контента — это просто невероятно качественный и приукрашенный пиздеж. Уяснил? — Антон заметил, как у сидящего в профиль Арсения сверкнул в голове ореол из закругленных на концах спиц. Он уже составил некоторое мнение, что тот таким образом запоминал информацию или обрабатывал ее для того, чтобы после запомнить. А может, нет — откуда ему знать точно? Вдруг он так себя успокаивал, чтобы не бросаться с кулаками на слишком тупорылых, в сравнении с ним самим, представителей человеческой расы? И опять же — откуда и об этом знать точно? — От данного знания мне определенно станет проще дальше смотреть этот фильм. Кажется, это звучало как просьба продолжить просмотр. Антон щелкнул по пульту. Новый рекорд был поставлен спустя целых двадцать восемь минут, когда после сотни пропущенных комментариев Антона о том, какой Ричи в этом фильме мистер шутник восемьдесят девятого года, и после таких же пропущенных шуток о том, что у всех неудачников есть лох-радар на неудачников, и все они имеют чисто американскую привычку гонять своей бандой на великах, — что он выяснил, когда два месяца назад посмотрел первый сезон «Очень Странных Дел», — Арсений вновь повернул голову, уставившись на него со знаком вопроса в глазах. Не буквально — Антон просто научился немного различать его микро-выражения. — Ты сказал, что фильм выдумка. Настолько выдумка, чтобы в нем не были учтены законы физики? И законы логики. Шаст переспросил. — В этом фильме, я сделал вывод, вымышленные законы физики. Потому что когда все эти субъекты, — он проигнорировал замечание Антона о том, что «субъекты» так-то зовутся людьми или хотя бы «ребятами», — прыгают в воду с такого пригорка, не меньше чем... восемь метров и шестнадцать сантиметров высотой — с точностью до миллиметров не могу сказать, ибо могу допустить неточность — просто не могут не разбиться о дно, если учесть тот факт, что в следующем кадре они свободно стоят там, куда прыгали. Антон понял, что он имеет в виду, только после шестого повторного просмотра названных с точностью до секунд кадров. И то, скорее по интуиции, нежели по объяснению Чудика, ибо ему пока что еще рано было пытаться растолковывать что-то людским языком. Он двое суток назад в принципе говорить начал, так что пусть немного повременит со сложными речевыми конструкциями и больше внимания обратит на легкую практику. Несостыковка действительно присутствовала, но Шаст, несколько секунд почесывая отросшую щетину, ничего не объяснил, в итоге разводя руками. — Прокол режиссеров. Это люди, которые, типа, ответственны за то, что снимают. За кино свое, короче. — Он уже потянулся вновь включить фильм, но заметив, что Арсений продолжил сидеть, повернувшись лицом к его лицу, осекся. — Еще что? — Почему мужчина не заметил, что вся комната окрашена в красный? Он дальтоник? Все остальные... Ребята... Заметили и начали убирать. А он? Антону было стыдно признаться, что даже на четвертый просмотр фильма все эти детали и ляпы он бы ни за что не заметил. А если бы и заметил, то не придал бы им никакого значения. Ну, авторская задумка, может, такая. А он что, со своим уставом в режиссерский монастырь лезть, что ли, должен? — Вообще хз... В смысле, не знаю. Наверное, ты прав, и он просто дальтоник. Или тупой. Или конч. Или тупой конч. Или... Давай лучше продолжим смотреть, а то, чую, меня потом уже не остановить будет. Не успев полноценно вспыхнуть, кружки в голове Чудика затухли. Он явно ожидал, что сейчас придется запоминать очень важную информацию. И это медленное угасание вновь заставило Антона разочароваться. Он, к сожалению, не ходячий словарь или еще лучше — энциклопедия, чтобы знать каждый пук динозавра, жившего за восемьдесят лет до ледникового периода. И это его почему-то безмерно удручало. Под конец фильма Шаст взмолился, чтобы Арсений не стал расспрашивать, почему главные герои так смачно полезли лизать друг другу рты. Ибо у него самого перевернулось знание о поцелуях, пока он мысленно готовился к объяснению. Он вообще все оставшиеся полчаса сидел в такой отважной и напряженной позе, точно готов был в любую секунду сделать морфологический разбор каждой шутки про девственность и члены от его любимца Ричи, но и этого делать, к счастью или сожалению, не пришлось. — Там, кстати, вторая часть планируется сниматься. Как тебе для твоего первого опыта? — Антон потянулся забрать наполовину недоеденный карамельный попкорн из чужой хватки, но Арсений этот порыв засек первым, быстро всучив пакет прямо ему в руки. — Не с чем сравнивать. Антон почувствовал в этот момент много чувств, начиная от «да ты одурел совсем? Это же шедевр мирового кино!» до «ну и пожалуйста, завтра свою бабку-трансгендера смотреть будешь», но прежде всего гордость. Арсений без году неделя существовал на Земле, а уже выражался как истинный человек. Даже ради такого завершения дня он готов был перетерпеть все те сегодняшние стычки. Антон не сумел подавить зевок, глянув на часы. Время детское, всего одиннадцать вечера, но он так сильно замотался сегодня, что было бы неплохо угостить свою подушку слюнями пораньше. — Я спать собираюсь пойти, ты?.. Короче, я тебе постелю здесь, на диване, а ты сам разберешься, хорошо? — он не без улыбки заметил, что взгляд голубых глаз тоже немного подернулся завесой усталости. А он даже больше человек, чем я предполагал еще сутки назад — с этой вовсе не новой мыслью он закончил взбивать чужую подушку и запульнул ее в левый угол дивана. Улыбка сползла с лица Антона ровно в тот момент, когда уже собственное одеяло похоронило под своей тяжестью ноги. Сегодня придется спать одному. То, что в комнате напротив находился Арсений, его вовсе не успокаивало, если даже не пугало еще больше. Ему же необходимо было засыпать с кем-то прямо рядом, чтобы удачно избежать нападок кошмаров. А он так забегался сегодня, что совсем забыл позвонить хотя бы Сереже или тому же Жене. А теперь придется молиться, надеяться и верить, что завтра он, по пробуждении, не утонет в собственном холодном поту.