Сорваться с неба

Холодный пот липкой влагой скопился под шеей и коленными складками. Антон со скрипом разлепил глаза. Он никогда не понимал, исходя из каких источников сцены кошмаров в фильмах показывают совершенно противоположно реальности. Хотя, может быть, это только он, единственный в своем репертуаре, никогда не вскакивал в постели, как в зад ужаленный какой-нибудь пчелой с зубами в три ряда из того самого плохого сна, а, напротив, еле-еле силился вырваться из картин тех же отвратительных сновидений. Он был уверен, что так прытко, как это снимают в сериалах и описывают во всяких книгах, ни за что не вскочил бы в постели, сгибаясь пополам, даже если бы на него спящего вывалили таз с помоями или кипятком. Или с кипяточными помоями — это если на крайняк. Оторвав веки друг от друга, он понял, что до сих пор ночь. Или не ночь, так как зимой не поймешь, наступило ли в итоге утро, или темные краски мрака с сегодняшнего дня решили остаться на ПМЖ в этом мире. В любом случае за окном было не видно ни зги. В то же время, уже окончательно открыв глаза, Антон понял еще одну вещь. В комнате ощущалось, помимо собственного, еще чье-то присутствие. На первых порах, по всем законам человеческой природы, его организм принялся метаться между двумя общеизвестными «бей» или «беги». Он быстро протер пальцем заспанные глаза и увидел темную фигуру, сидящую на краю постели. Оснований для «бей» было больше. Потому что, во-первых, каков шанс, что он до сих пор спит, а это просто продолжение сна? А-ля композиция под названием «картина в картине». Во-вторых, даже слабеньким ударом можно было окончательно убедиться в первом. Ну, и в третьих... Какого вообще члена? Антон уже успел выставить руку, чтобы очень мужественно вмазать черной тени леща, но эта негодяйка-тень обладала более быстрой реакцией. Его руку сжали знакомые пальцы со светящимися фиолетовым серебром линиями вдоль всех фаланг. Хватка быстро ослабла, тень встала и отошла на два шага от кровати. Наконец кашеобразные остатки сна растворились в сознании Антона, и он понял, что не спит. Арсений невозмутимо стоял возле окна и смотрел на него в упор, ничего не говоря и не спрашивая. Антону почему-то после реакции «бей», захотелось использовать реакцию «заори, как тварина». Посреди ночи и после кошмара мало кого порадует подобное поведение не только почти что незнакомого инопланетного субъекта, но и обычного друга со школьной скамьи. Мало того, что напугал до кирпичей в штанах, так еще и молчит, стоит. Но прежде чем его рот открылся ради того, чтобы из него весенним ручьем потекли самые отборные маты, которыми даже нечисть опасаются прогонять, Антон заметил одну деталь: равносильно тому, как Арсений своим присутствием напугал его, он своей попыткой вмазать леща, тоже не привел того в экстаз. Более того, Антон не был бы поспешен в выводах, сказав, что Арсений моментами способен на более глубокие эмоции, чем он ожидал, ибо тот стоял с едва различимым испуганным смятением в лице. Но это также не отменяло того факта, что Антону спросонок могло ой как сильно померещиться. — Что ты тут делаешь? — наконец, силясь сделать охрипший голос, вроде как, вполне дружелюбным, спросил он. — Стою. Боже, абсурд. Абсурд, из которого Антон не выбирался уже добрую неделю. Вдох-выдох, счет до десяти, перечисление всех статей УК РФ за убийство (навряд ли там числился пунктик про внеземные формы существования, но ладно), и заново: — Понял. А что ты делал возле меня в такое время? Ты же недавно сказал, что умеешь спать. Арсений стоял, до сих пор не шевелясь. Только губы двигались, точно в не до конца анимированной картинке. И глаза вкупе с фиолетовыми линиями на шее горели в темноте. Антона, вполне возможно, и напугало бы это, но он пять минут назад проснулся от более пугающего кошмара. — Я наблюдал у тебя на протяжении трех ночей неоднозначную реакцию в виде странного шума из твоей спальни. Сегодня решил проверить, что это. «И как, проверил, проверяльщик херов?!» — так и хотелось буркнуть Шасту, но самоконтроль у него был отменный. Или тупо мозг и речевой аппарат посреди ночи не до конца согласованы. Да и Арсения еще больше отстранять как-то не хотелось. Они и так в общении между собой пока что будто бы по недоделанной дороге ехали. То щебенка километр, то асфальт триста метров — так периодично. И неизвестно, кто-нибудь вообще возьмется доделывать эту дорогу или нет. — У меня такое постоянно. Постарайся в следующий раз просто забить. — он сладко зевнул, переворачивая подушку. — И, да, прости, что напугал. Защитная реакция. Люди, хули. Но ответа не последовало. Арсений безмолвно вышел из спальни моментом ранее, не оставив и следа, намекающего на его присутствие. Перекладываясь на другой бок, Шаст уже полностью был уверен, что приснившийся сон во сне куда больше подходил к объяснению произошедшего, нежели существующая реальность.

.・。.・゜✭・***・✫・゜・。.

Утро Антон встретил на удивление спокойно. Артиллерийская атака кошмарных снов обычно прекращалась после четырех, поэтому остаток ночи (фактически, утра) он любовался на избитую черную пустоту перед глазами и не более того. Иногда после этих нападок невозможно было уснуть, иногда с трудом, но получалось, а изредка вырубало практически сразу после них. В общем, та еще лотерея. Он насвистывал что-то себе под нос и периодически орал на пельмени, чтобы эти летающие тарелки не слипались. Собственно, именно на эти звуки на кухню моментально приплыл Арсений, с порога спрашивая, с кем Антон беседует. Его немало удивила пустая комната, но он до победного стоял с таким лицом, будто ожидал, что из-за шторки вот-вот выйдет тот самый гость, с которым Шастун разглагольствовал в такой странной и довольно эксцентричной манере выражения. И он уж точно не ожидал услышать, что Антону было приятно общество себя любимого и каких-то белых мячей для гольфа в кастрюле. Проще говоря, шторка осталась неподвижна, так как гостей, играющих в прятки, не было и в помине. — Какие мне тут гости, когда с тобой вон как весело... — Антон выловил ложкой пельмень, чтобы попробовать на сырость. Тот упал с плюхом в кастрюлю. Он еще раз выловил его, и пельмень еще раз прыгнул к своим товарищам по варке. После еще одной неудачной попытки он принял решение варить пельмени до готовности, как написано на упаковке. За это время он успел трижды разорвать крепкие брачные узы между двумя представителями семейства пельмешей, тем самым расторгая их брак окончательно. Беднягам предстояло продолжить свою дальнейшую жизнь не то чтобы отдельно друг от друга, а вообще в разных тарелках. Потому что любовь на расстоянии невозможна — вот и вся истина. — Прежде чем с утра идти есть, нужно помыть руки. И вообще, там, умыть лицо, почистить зубы, только потом за стол. — воспитательница детского сада «Тропинка» была бы очень довольна тем, что двадцать пять лет назад заложила в голову трехлетнего светловолосого Антошки такие правильные слова, так как гигиена на первом месте, а потом уже эти ваши Арианы Гранде, Леди Гаги и прочие. Он утянул за собой Арсения, всегда выглядящего так, как не выглядит даже бесчувственный робот, и поволок его в ванную. Раз гора не идет к Магомеду, значит, Магомед идет к горе. Но уже с порога их подстерегала небольшая неудача. Из стакана торчала и белела, как в одноименном стихотворении Лермонтова — одинокий парус — единственная зубная щетка с оранжевыми вставками. Предлагать Арсению чистить зубы пальцем для первого раза было глупо, если даже не опасно, с его-то неразгаданными, но однозначно имеющимися в полном комплекте инопланетными замашками. — Так, ладно, сегодня сходим в магаз, купим тебе персональную щетку, поэтому пока что зубы отменяются. Лицо вот этим умой, — он толкнул в сторону, как всегда, немногословного Чудика пенку для умывания. Шаст никогда и ни от кого не скрывал того факта, что умывался нормальными средствами для ухода за кожей, а не хозяйственным мылом, как якобы присуще их полу, потому что такие шутки, как использование ватных палочек, дисков, щипчиков для ногтей, пилочек и пенок для умывания в комплекте с тоником в бутылке в виде сидящей на попе кошки не должны иметь гендера. Антон выдавил на чужую подставленную ладонь два завитка, больше похожих на белую какашку рождественского эльфа, и проделал то же самое со своей ладонью. Он уже подносил руку к щеке, когда краем прищуренного глаза заметил, что Арсений с видом человека (существа), знающего на сто процентов, что надо делать, лизнул эту самую пену. Антон был под впечатлением. Конечно, не под таким, под каким хотелось изначально, но был. Он завидовал собственной выдержке, когда вместо криков «брось каку немедленно!!!», с не присущей ему ловкостью отодвинул бледные пальцы от покрытых крохотными мыльными пузырьками губ. — Это нужно намазать на лицо и растереть. На-ли-цо, а не в рот. — объяснял он тоном родителя, повторяющего любимому, но несколько глуповатому чаду, что спички трогать нельзя, у незнакомых дядь конфеты на улице не брать и пальцы в розетку не пихать. — Мне был интересен состав. Как мыло. Можно мыть. Не дожидаясь никакого ответа со стороны изогнувшего бровь Шастуна, Чудик принялся растирать остаток пены по лицу. Антон, ожидающий своей очереди к месту у раковины, всё время созерцал засветившиеся среди темной копны волос фиолетовые бусинки на конце уже знакомого ему ореола. В общем-то, умывание прошло удачно, только вот на моменте, когда Антону нужно было приступить к процедуре отлива после сна, Арсений отказался уходить, обосновывая это изучением анатомии человеческого тела на практике. Антон еле вытолкал его за дверь, крикнув: «смотри, Позов с проколотым носом!» — при этом указывая пальцем в абсолютно пустой коридор, после чего мигом закрылся изнутри. Арсений за завтраком не обронил ни слова, что было не в новинку. Поэтому Шаст не знал, обиделся он, не обиделся, или до сих пор глазами выискивал Позова с проколотым носом... Единственный раз Чудик только спросил, замешан ли в даже этом блюде хлеб, и, услышав положительный ответ, больше рта не открывал. Условно, конечно же. Так-то он его еще столько раз открыл, сколько насчитывалось в тарелке пельменей. То есть, не меньше двадцати точно. Антон решил не тянуть резину. Чем быстрее они вновь попытаются понять друг друга, тем будет для них же двоих лучше. Поэтому сразу после завтрака он приволок к Арсению в зал его волшебные ботинки, чтобы они сгоняли в супермаркет через дорогу — не ботинки, а они сами, так как эти резиновые подошвы, как уже выяснилось, были бесполезнее грязи из-под ногтя (даже инопланетного). Во-первых, он хотел показать Чудику «воронежский антураж» во всей своей зимней депрессии, такой же серой и унылой, как военные фотографии 40-х годов. Во-вторых, он обещался купить щетку. И в третьих — тупо размять булки. Удивительно, но из всех причин он решил назвать Арсению исключительно третью. Гораздо удивительней, что Арсений почти сразу же согласился, поспешно впрыгивая в свои волшебные коричневые говнодавы с серебряными вставками.

.・。.・゜✭・***・✫・゜・。.

— Что это? Антон слышал этот вопрос уже шестнадцатый раз. А это они пока еще ушли от входной двери магазина всего на десять шагов. — Это освежитель воздуха. Типа... Духи для туалета. Да и не только для туалета — для всех мест, где воняет. В доме, естественно. На себя лучше духами или дезиком попшыкать. Или вообще сообразить помыться, если уж речь зашла о вони. Но никак не освежитель пускать в ход. Арсений надолго умолк. Казалось, поезд его мыслей сошел с рельсов сразу после слова «дезик» или не менее странного слова «попшикать». Особенно же его смущало то, что эти своеобразные звуки в принципе стояли вместе, буквально друг за другом. Когда они прошли мимо мясного ряда, и без того белое лицо Арсения побледнело до такой степени, что Антон был уверен в неминуемом обмороке посреди отдела. — Ты чего? — он за плечи развернул его от зрелищ свиных бедрышек, заставив в упор глазеть на упаковки разных сортов кетчупа. — Они же... Мертвые?.. — «эмоциональность» Чудика в данный момент отражалась только в никакущем цвете лица. Всё остальное — тон, манера общения, выражение глаз и мимика — оставалось нетронутым, выкрученным до максимальной сухости и скупости. Снова ничего нового. — Еще хуже, если бы они здесь лежали живьем, не находишь? — вспоминая, что рядом с Арсением ему лучше воздержаться даже от самого незначительного телесного контакта, Шаст отпустил ворот темного костюма и махнул рукой, указывая на молочный отдел. — Нет, не нахожу. — продолжил Арсений, когда они уже двинулись. — А я нахожу, что ты, очевидно, будешь активным борцом за вегетарианство. Это когда человек не ест мясо, типа. Таких много сейчас. — Антон — человек простой — никогда особо не углублялся в думы думские по поводу точного понятия определения вегетарианцев. Не едят ли они только мясо или не едят к тому же яйца, творог и сыр; пьют ли они молоко или не пьют — вопросы касательно чего-то подобного не входили в рамки его «компетенции». Он вообще давно уже решил принять позицию уставшего от докучливого ребенка родителя, объясняющего всё так, как объясняется. А если не объясняется, значит, просто так надо и всё тут. Еще и на Бога, как на крайнего, всë спихнуть в конце концов можно. Правда, какова вероятность, что это хоть как-нибудь сработает на чуваке, прилетевшем из космоса... — Не буду, я же не человек. И мы сегодня утром съели больше двадцати пяти пельменей на каждого. Очевидно, в них было не только тесто, именуемое вареным хлебом, но и какая-то мясная составляющая. У Антона чуть на пол не упала банка с кедровым молоком, настолько он опешил от этого словесного поноса. Всего три предложения, а в какой гордый шок они его вогнали! Возможно, еще неделю, и Арсения уже будет не заткнуть, если дальше так пойдет дело с обучением. После долгого «э-э, гхм, хмг», пока он пытался выпутаться из топкой трясины собственных неозвученных рассуждений, Чудик бесцеремонно задал новый вопрос, не давая шанса закончить и так проигрышную попытку открыть рот для ответа. — Что это? Антон, словно эти слова для его стройного парада рассуждений прозвучали как «сезам, откройся!», наконец перевел взгляд: — А, это зефир в шоколаде. Куриные белки... Э-э... И сахар... По-моему... Наверное, взбитые. А, блять, это безе... В общем, эта консистенция сверху полита сладкой вкусной хренью, по цвету напоминающей какашки. — Я хочу попробовать. Со словами «пф, пожалуйста», он бросил полупрозрачную коробочку в корзину. Путь их завершался, где и суждено всем подобным путешествиям — на кассе. Арсений с тихим кошмаром, который лучился из его еще более посиневших глаз, взирал на то, как мужчина и женщина в очереди перед ними пробили целое ведро селедки, один бездвижный зрачок которой устремился прямо на него, смущая своей нездоровой желтизной. — Вам пакет нужен? — с натянутой доброжелательностью спросила кассирша, на что Антон ответил утвердительное «да, нужен». — Да, нужен. — невозмутимо повторил Чудик. Антон, глядя на поднятую бровь женщины, улыбнулся. Уже на улице он объяснил, что необязательно было повторять. Кассирша услышала и с первого раза. Чем-чем, но слухом люди не были обделены. Только когда необходимо прикинуться тупыми и оттого глухими. — Я думал, что мое согласие тоже должно учитываться, ведь она спросила про нас двоих. Разве нет? Антон всучил в его бледные руки второй пакет — который полегче. Раз уж Чудик выступал за идеи коммунизма, то и пакеты они должны нести вместе. Нет никакого «я», есть только «мы» — и прочая партийная лабуда. — Не всегда. Мы же не согласие на вступление в брак давали, а просто пакет брали. Здесь это не работает. — ему захотелось закурить. Как-то само собой всегда это получалось — только выйдешь на улицу, сразу инстинктивно рука тянется к карману, фактически, как после кофе натощак сразу тянет срать. Загадки непостижимой человеческой природы. Он краем глаза подсматривал за Арсением: тот оборачивался на каждый серый кусочек воронежских панелей так, будто перед ним стройным рядом возвышались все чудеса света вместе взятые. По правде сказать, завидно было глядеть. Антон, он был в себе уверен, не испытывал бы близко похожего интереса, даже если бы пережил тяжелой степени амнезию. Ибо серая птица, она и в Африке — серая птица. Серая птица, кстати, по-китайски, «хуйня». Получается, вся жизнь — серая птица. А Воронеж и подавно, особенно зимой. Как и большая часть России, по сути. Луч зимнего солнца небрежно ковырял облака, которыми по кускам было затянуто опечаленное небо. Антон не любил такую погоду. И не солнечно, чтобы писаться от радости, но и не облачно, чтобы впасть в депрессию, укрыться пледом и попытаться утонуть в кружке с горячим кофе. Ни в пизду, ни в Красную армию, это называлось. Что-то Антону как-то не нравилась его сегодняшняя гиперфиксация на всем, что связано с СССР. Так и до разговоров о репрессиях с расстрелами недалеко. — Вступление в брак — это у вас что-то очень важное? — спросил Арсений, когда Шаст любезно дернул его за локоть, не позволяя своими шикарными волшебными бутсами вляпаться в великолепное зимнее сочетание на снегу — желтого и белого и совсем рядом коричневого — так сказать, для разнообразия палитры. — Гораздо важнее пакетов, если ты об этом. Это когда два человека готовы жить друг с другом, делиться самым сокровенным и думать над какими-то проблемами вместе. Еще, там, конечно, преобладает понимание друг друга без слов, союз душ, а не только тел, и... В общем, любовь. И уважение. Эти вещи очень связывают двух людей, вступающих в брак. — Антон на ходу порылся в кармане и достал зажигалку. Закурил. — Зачем ты это делаешь? — очередной вопрос Арсения не заставил себя долго ждать. — Это называется «вредная привычка». Что-то немного выше уровня «поковыряться в носу» или «грызть ногти». Люди придумывают самые искусные способы справляться с беспокойством, по-другому, «стрессом». Кто-то крутит волосы на пальцы, кто-то кусает губы, кто-то каждый вечер заканчивает бокалом винишка... — Антон выпустил дым в сторону. Вдруг на этого инопланетного этакие гадостные пары могли как-то негативно повлиять. — Это делает приятно? — голубые глаза, в которые Антон с опаской моментами поглядывал, сощурились. — Нет. Скорее, это делает так, будто до этого было не как надо, а после того, как затянулся, стало как надо. — Шаст не был рожден, чтобы объяснять. То есть, чисто гипотетически, отцом ему не стать. Да он как-то никогда и не собирался, даже если бы Всевышний вдруг и сразу сделал из его мозга трехкилометровую библиотеку исторических справочников и словарей. — Хочешь попробовать? Только одну затяжку, еще не хватало убить тебя такой хренью. Куда там Шастуну становиться отцом, если он сам в свои двадцать восемь годиков тот еще притворяющийся взрослым подросток, предлагающий другому существу с интеллектом контуженого муравья попробовать «что-то запрещенное и очень взрослое»? — Давай. Антон скривил губы и стал человеческой версией мема с вытянутой рожей кролика из мультика Багз Банни. Вынув из пачки еще одну сигарету (ему не жалко, раз уж Чудик такой Мистер Брезгливость) и, всунув ее меж чужих пальцев, поджег. Арсений осмотрел зажатую в руках тонкую палочку максимально доскональным взглядом так долго, точно наугад пытался определить, сколько весит оберточная бумажка. Когда Шаст уже готов был, не вытерпев, крикнуть «да кури уже, мать твою, отец!», сигарета осторожным движением прильнула к бледным губам. Сделав такую длинную затяжку, что Шастун успел пятикратно позавидовать и одновременно посочувствовать чужим легким, Арсений выпустил дым. Даже не закашлялся. — Мне не нравится. — он отдал обратно недокуренную сигарету. Шаст, повернувшись, с камнем на сердце кинул ее в мусорный бак. Ну, не две же за раз курить, чтобы жаба не душила, правда? — Главное — полученный опыт. Попробовал, и ладно. Даже хорошо, а то я не хочу как-то в два раза больше тратиться на сигареты в месяц. — Антон говорил сам с собой, ибо Чудик бесцеремонно ушел вперед по маршруту больше чем на десять шагов. И если еще пару минут назад Шаст на пике радости от детской забавы в виде предложенной сигареты готов был сказать, что свет в конце тоннеля для их с Арсением отношений есть, то сейчас этот самый свет превратился в обыкновенный свет фар встречного поезда. Шаст рванул вдогонку, по ходу выкидывая наскоро доконченную сигарету в серый бочок. — Эй, слышишь! Придем домой и сядем вместе учить этикет! То есть, ты сядешь, а я буду контролировать! — кричал он, приближаясь к не повернувшей головы фигуре.

.・。.・゜✭・***.・✫・゜・。.

— Так, ну, это мы пропустим... — Антон прокашлялся и поспешил перелистнуть страницу с заголовком «не говорите матерных и некультурных слов», тем самым открыв книгу сразу на середине. — «При телефонном разговоре трубку кладет более старший». — он скорчился, что в переводе с эмоционально-шастуновского значило «че за на хер?» — Не, это тоже не то. Никто особо не пользуется. — тонкие его пальцы вновь побежали к корешку толстого переплета, но тут книга ретировалась из его рук в более бледные. — Я самостоятельно способен справиться с чтением материала. — Арсений вновь открыл первую страницу, остановив свой вечно изучающий взор насыщенных синевой глаз на слове «матерных», точно оно успело каким-то образом нанести ему непомерную обиду. — Нам нужно будет подробнее изучить эту тему. Антону хотелось ответить «да без б, ебать», тем самым как бы сделав предисловие к изучаемому на примере собственной повседневной речи, но желание воздержаться пересилило. — Хорошо. В этом деле я тот еще мастер на все руки. Арсений даже взгляда не поднял. Как по своему эгоистичному и даже самодовольному обыкновению делал это абсолютно постоянно. — Если что-то будет непонятно — читай вслух. — без прежнего запала бросил Антон, прежде чем достал из кармана телефон и принялся втыкать в его небольшой экран. Но буквы в тупорылом меме про голубых гусей почему-то не складывались в слова, будто в упоротом сне, когда текст обыкновенной газеты превращается в самый эффективный способ собственноручно призвать Антихриста. Глаза его неизбежно возвращались к сидящей в метре поодаль фигуре с антеннами в башке, а мысли, под стать глазам, целым составом тянулись разузнать, понять, и разгадать всё то, что таил в себе этот нечеловеческий организм. И интерес этот, с самого первого дня вспыхнув ярко-оранжевой искрой в голове, упрямо не желал гаснуть, какими бы самыми тяжеловесными оправданиями Антон не пробовал его затушить, затоптать и в конец погасить, чтобы впоследствии это дело не разгорелось до чего-то гораздо более худшего и опасного. Тогда уже не будет смысла цепляться за что-то вроде спасательных кругов — точнее, огнетушителей. — Я могу взять эту книгу? — неожиданно подал голос Чудик. Антон оторвался от внезапно включившейся рекламы распродажи крема после интимной депиляции в «золотом яблоке» и, округлив глаза, уставился в ожидании пояснения. Но он бы скорее дождался, что в его дом задом наперед на велосипедах заедут десять медведей и начнут танцевать балет, чем этого самого пояснения с другой стороны. — Э-мпф... Ты уже ее взял? Арсений подхватил, точно только этого и ждал: — Без разрешения. А тут написано: «Нельзя брать чужие вещи без спроса самого хозяина». И, кстати, невежливо общаться с человеком, смотря в гаджет. Ты должен уделять внимание разговору. Антон сжал переносицу двумя пальцами и тяжело вздохнул. Телефон реально временно пришлось отложить на стол. — Я сам буду учить тебя правилам этикета. А книгу можешь поставить на полку, потому что там пишут всякую брехотень. В этом доме ты можешь брать любые бытовые вещи без спроса. Для твоей личной гигиены мы попозже еще купим, и ты будешь пользоваться ими свободно. Типа, бери всё, кроме бритвы, щетки, телефона и ноута. Окей? — Я тебя понял. — Арсений закрыл справочник по этикету и положил его на самый низ небоскреба из книг возле дивана.

.・。.・゜✭・***.・✫・゜・。.

На самом деле, ни хуя Арсений не понял. Время только подошло к обеду, а Антон уже готов был утопиться в заваренном гороховом супе-пюре, купленном за тридцать рублей еще во времена, когда он был студентом. Сначала Арсений на всякий случай уточнил, можно ли ему взять ложку, и тут же проявил интерес к тому, не относится ли посуда к вещам личного пользования, и получил, как полагается, крайне отрицательный ответ. Потом Антон любезно предложил ему садиться и есть, пока сам он быстренько сгоняет выбросить мусор. Через пятнадцать минут, после выброса мусора заодно несколько минут покурив, он поднялся в квартиру и заметил, что Чудик с покорным видом стоит перед столом и голодными глазами смотрит на остывающий суп. Оказывается, в том же злоебучем справочнике для дворянских сословий восемнадцатого века было сказано, что садиться за стол и есть прежде, чем это сделает хозяин, нельзя. Антон, пока разогревал полностью остывший суп, плевался только так. В перерывах между бубнежом прыскал со смеху, вспоминая тот отверженно-жалостливый вид стоящей перед столом фигуры с идеально выпрямленной спиной. Пока они трапезничали, Шасту в голову закралась очередная мысль. Кажется, общество Чудика очень благотворно влияло на его мозг, ибо думать столько дум он не привык с момента сдачи экзаменов в выпускном классе и защиты диплома в унике. Но сама суть в итоге крылась не в его внезапно воскресших способностях пользоваться мозгом, а в том, что он мало-мальски стал замечать в ледяных глазах намеки на глобальное потепление. То есть, ледники таят, а жизнь становится проще. Но по поводу этого сравнения он не знал наверняка, потому что если брать в пример реальное глобальное потепление, то нечто подобное скорее обернется чем-то из разряда: сначала эта хуйня, а потом уже конец света, апокалипсис или внезапный взрыв солнца. Крохотные проблески эмоций он стал замечать именно тогда, когда Арсений делал что-то обыденное. Человеческое. Простое, как сложение двух двоек. Ему определенно пришлась по вкусу даже такая уебанская еда, как дошираки, заваренные в кружке супы и наполовину слипшиеся пельмени. Возможно, где-нибудь на своей планете Говнянке его кормили гораздо хуже, либо вообще не кормили, судя по его несчастному виду и бледной коже. Вдруг он по этой причине и сбежал с нее? Ой, а сбежал ли? — Слушай, мы с тобой тут уже неделю братаемся, но ты знаешь про меня гораздо больше, чем я про тебя. Может, если ты сам не хочешь ничего рассказывать, заключим договор? Допустим, один вопрос на личные темы раз в трое суток? Как тебе? Арсений замер с ложкой во рту. Он выглядел глупо, а потому даже как-то мило. Когда какого-нибудь крайне серьезного человека (и даже не человека) видишь в свете чего-то по-людски очень глупого и нелепого, всегда считаешь его милым. Шаст частенько замечал подобное и не понимал, как им такое вообще удается, ибо если он делает что-то глупое, то потом и выглядит не то чтобы глупо, а вообще пиздец как позорно, примерно на уровне обоссаных от смеха штанов где-нибудь на дне рождения одноклассника во втором классе. — Это будет письменный договор? — наконец, вытащив ложку и проглотив ее содержимое, ответил вопросом Чудик. Антон цокнул, откусывая ранее купленный батон: — Условный. На вере. — Разговаривать с набитым ртом за столом не положено. И даже некрасиво. Антон прожевал и цокнул, дополняя это дело красноречивым закатыванием глаз. — Кому нИкРаСиВа, тот пусть не разговаривает, а я тебе уже трижды сказал, чтобы ты забыл про эту хуету из книжки. У нас с тобой свои правила будут. Ты согласен? — он, конечно, имел в виду упомянутый ранее договор, а не предложение о новых правилах. Поняв, что инопланетная жижа, выскочившая на него, как черт из табакерки, возле той злосчастной пятерочки, может не уяснить ход его мыслей, он заметил: — Это я по поводу договора интересуюсь. Пойми, что я делаю это не потому, что замышляю что-то крайне дерьмовое против всей твоей цивилизации — я действую из благих целей. Ибо хочу, чтобы мы были... Друзьями. Как и все обычные люди, живущие под одной крышей. — правда, не все, как Шаст выражался, друзья — обычные люди — и тем более живут под одной крышей... Если честно, это уже наверняка друзья с привилегиями, или кто-то один из этих друзей в однозначной френдзоне... В конце Антон красноречиво хотел добавить, что им в любом случае придется вылезать из задницы, в которой они сейчас так глубоко сидят, а чтобы оттуда выбраться, ее прежде всего стоило поднять. Поэтому он берет ее и поднимает, прямым рейсом навстречу. Арсений аккуратно положил ложку рядом с тарелкой и уронил руки на колени. — В твоем предложении есть логика. И никакой опасности за свою цивилизацию я не чувствую и не собираюсь чувствовать. Я согласен. Если честно, Антону не нравилась такая манера общения многих людей. В чем прикол неотрывно смотреть в глаза во время диалога? Один разок поднял их, тем самым продемонстрировав, что они у тебя есть, и всё — хватит. А Арсений еще и смотрел так, что его взгляд каждый раз точно неизбежно стрелял навылет в глазные яблоки собеседника. — Когда наша договоренность сможет вступить в действие? — Через трое суток, как и условились. Собственно, Антон не настаивал и расстроен особо не был, потому что ему еще предстояло рассортировать по полкам тоннами приходившие в его голову вопросы касательно внеземной жизни этого существа, а ударить в грязь лицом каким-нибудь приплюснутым «а вы сможете отрыжкой сказать «привет» или чихнуть и пердануть одновременно?» не очень хотелось. — Хорошо. Я не против. И вообще я тут подумал... Ты же читал «Мастера и Маргариту»? — Читал. — Арсений доел и на свою тарелку больше внимания не обращал. Он обращал внимание только на тарелку Антона, на дне которой осталось чуть-чуть супа цвета детской неожиданности. — Что если мы на днях сходим в театр на постановку? Я думаю, тебе было бы неплохо начать культурно развиваться. Да и тебе тоже, Шаст, ты когда там последний раз был? За три столетия до начала летоисчисления? — Февраль, типа, всегда месяц Булгакова в одном из наших театров, я как раз недавно на автобусе ехал, афишу видел. Кстати, а ноябрь — месяц Достоевского. Я когда в вузе учился, три раза на одно и то же «Преступление и наказание» ходил... Арсений оборвал его полет воспоминаний одним словом: — Давай. Антон хмыкнул. — И Димку с Катей позову, чтобы веселая компания была. — Антон без энтузиазма поковырял родинку на косточке запястья и, чувствуя, как в воздухе назревает тотальная неловкость от тишины, поспешно опомнился: — Ну-с, разрешите откланяться, я пошел работу работать, деньги на билеты зарабатывать. А то две хари на честном слове долго не проживут. Наверное, Шаст только сейчас сполна почувствовал, как за последнюю неделю повзрослел. Если раньше он был веб-дизайнером и оформлял сайты для того, чтобы на выходные купить себе две бутылки пива, вместо одной, и чипсы на семьдесят рублей дороже средней цены, то сейчас в его руках было две жизни, которые сравнить с пивом и чипсами получалось с трудом. — Спасибо. — вдруг вновь раздался спокойный голос Арсения. — За обед. Антон еще раз за последние пару минут хмыкнул, но как-то более удрученно. Стыдно было самому себе признаваться, но он хотел, чтобы благодарность эта прозвучала немного нежнее. Но разум прекрасно понимал, что это так же практически невозможно, как требовать от нищего стать миллионером. Тут нужно только чудо. И вера. И им в компанию Надежду с Оксаной. А пока что нужно довольствоваться тем, что благодарность в принципе прозвучала. Это тоже прогресс. Даже, можно сказать, грандиозный рывок в их отношениях. И горько после этого усмехнуться. Это оказалось немного сложнее, чем ты предполагал, не так ли? — Я хочу посмотреть, как ты работаешь. — Арсений тоже встал. — Боюсь, это помешает моей... Э... Концентрации внимания. На самом деле, Шастун давно помышлял сменить имя на Гай Юлий Цезарь, потому что он тоже мог максимально продуктивно одновременно писать статью, болтать с Машей по телефону и слушать музыку, но для Чудика знание этого факта не являлось непременным и обязательным, так как Шаст, за долгое время одиночества, честно говоря, не очень-то и привык на постоянной основе делить свое личное пространство с кем-то. Он был вторым ребенком в семье, младшим и очень любимым. И со старшей сестрой у него никогда не возникало конфликтов по поводу территориального разделения, как это случалось у многих детей в подобных ситуациях, потому что Настя хоть и старше его на шесть лет, но комнаты они с самого начала занимали отдельные. За любовь мамы им тоже не приходилось бороться, как и за последний оставленный в холодильнике йогурт. А за личное пространство, к которому Антон так привязался — подавно. Становясь старше, мало что изменилось. В общаге он не жил — хватало средств снимать квартиру, поэтому тут тоже пролет. Он дважды состоял в отношениях, но и тогда о каком-то там «разделении пространства» речь не заходила. Ни с одной из девушек он просто не доходил до ступени «окончательный переезд в квартиру к парню», потому что никогда не был к этому готов и настроен в своих планах и стремлениях до предельного серьезно. А этот же Чудной, наплевав на законы логики и приличия, походу, не просто ступень, а целый лестничный пролет пропустил в их несуществующих отношениях, сразу начиная с переезда. Поэтому Антон и не привык. Ему нужно было побыть одному. — Ладно. Тогда я почитаю. Чудик сделал шаг ближе, и Антон сначала опешил от того, как нахально он сокращает расстояние между ними, этакий борец на свою неприкосновенность. А потом чуть ли не со стоном мысленно хлопнул себя по лбу, понимая, что ему следовало просто перестать стоять посреди дверного проема. Сплошное ни пройти ни проехать получалось. Точнее, и оно не получалось. — После того, как я закончу, можно посмотреть фильм. — прозвучало со стороны Антона тоном, не очень похожим на предложение. Скорее на очень осторожное сомнение в каждом вымолвленном слоге. — Да. Арсений повернулся вполоборота, задержался для приличия на секунду в коридоре и быстро скрылся за дверным косяком. Антон вздохнул и провел ладонью по шее. Он спокоен. Подумаешь, на него будто бы не запланировано кто-то (он даже не думал о том, что сам выступал в роли этого «кого-то») скинул тяжеленный мешок, наверняка с дерьмом, и дал выбор: тащить попахивающий балласт или скинуть. Подумаешь, он опрометчиво, как законченный оптимист, выбрал первый вариант и теперь тащился с ним до неопределенной точки финиша. Подумаешь — нужно просто привыкнуть. Он обязательно привыкнет.