Сорваться с неба

— Так дело не пойдет, — сказал Антон, когда они принялись собираться в театр и дошли до момента выбора одежды. Его порядком не устраивало, что Чудик собирался в своих, безусловно, весьма изысканных, но всё же лохмотьях тащиться на постановку. — Очевидно, оно не пойдет. Ему нечем. Оно неодушевленное. — Арсений через зеркало напротив вперил взгляд в длинную фигуру, стоящую в проеме между коридором и залом. Вдруг эта самая фигура проплыла мимо, скрываясь в другой комнате. — Это образное выражение. Я им выражаю свое негодование. — Донесся голос откуда-то из спальни. Вновь раздавшиеся громкие шаги свидетельствовали об обратном приближении. — У нас с тобой почти одинаковый рост, поэтому возьмешь мои брюки и рубашку. Будешь выглядеть, как приличный че... Просто прилично. А твои вещи давно постирать пора, ты в них сколько шатаешься уже? Наверняка грязные. — Антон, вернувшись, кинул на тумбочку вытащенную из шкафа одежду. — Они чистые. — Арсений не сдвинулся с места, продолжая стоять у зеркала и коситься на принесенные вещи так, точно, если до них дотронуться, те в его руках неизбежно превратятся в кучу отходов. Антон спокойно приподнял уголки губ. Он пока еще не был расположен к конфликтам, так как Чудик сегодня аж до четырех часов дня вел себя вполне прилично. Особенно его настроение поднял инцидент, произошедший утром. Арсений, по его просьбе, должен был разогреть покупные блинчики с вишней. Антон зашел на кухню ровно в тот момент, когда тот, дождавшись, пока микроволновка дважды пропищит, приказал ей «заткнуться». На вопрос Шаста, зачем он это сделал, Чудик с самым искренним видом сказал, что думал, будто бы без этого работать она не будет, и потому что сам Шастун так недавно сделал. Антон задыхался с этой дурашливой замашки порядка двух минут. И теперь, вспоминая это на протяжении всего дня, также не мог удержаться и моментами подхихикивал. — С чего бы вдруг они были чистыми? Ты что, застрахован от попадания всяких пыльных какашек на их поверхность? — иронизировал Антон, «катышкой-убиратушкой» счищая с собственного пиджака всякую прилипшую дрянь. — Да, застрахован. Они чистые, — с нажимом повторил Арсений, так что Антон решил отступить, добродушно пожав плечами. Хочет ходить, как свинтус — он ему мешать не будет. Главное, чтобы в театр сподобился переодеться. — В театре есть дресс-код. По крайней мере, во времена, когда я последний раз его посещал, был. — Антон кашлянул. — Пожалуйста, смени свое... Обличие на что-то не столь одновременно и старомодное, и слишком современное. Арсений без лишних возражений, но и без особого рвения принялся стягивать с себя штаны. Антон, издав какой-то нечленораздельный звук, очень схожий с кошкой, которой придавили дверью хвост, поспешно отвернулся. Никакого приличия у этого... О боже. И пока Шаст старательно делал вид, что зеркала, через которое он мог увидеть буквально всë, чего ему не следовало видеть, в этой комнате не существовало, в голове нарисовалась еще одна нерешенная проблема. Светящиеся палки в чужой башке... Антон на свой страх и риск повернулся, ожидая, что Чудик завершил обряд переодевания. Арсений в тот момент озадачено застыл, оттягивая стороны уже надетой на себя рубашки, явно не понимая, что с ней нужно делать. — Как?.. — единственное, что жалобным тоном вырвалось из его рта. Он не знал, как ему поступить с пуговицами и петельками, точно трехлетнее дите. — Жопой об косяк. — Антон бросил на тумбу шапочку-докер, взятую с верхней полки, и пошел застегивать черную рубашку. — Это обязательно? Не припоминаю, чтобы ты поступил так же, прежде чем разобраться со своей одеждой. — Арсений внимательно принялся следить за нехитрыми движениями длинных пальцев. Пробубнив «просто забудь», Антон сосредоточился на проталкивании пуговиц в петельки. Честно говоря, сосредоточение покинуло его тело, толком не успев сформироваться там, пока глаза неминуемо возвращались не к черной ткани рубашки, а к тому, что было под ней. Поразительно схожий с обычным мужским телом торс... И всё же кое-что разительно отличалось. Вдоль каждого ребра пролегали светлые линии, чуть толще, но такого же замысла, какие были у Чудика на фалангах пальцев. Линии эти, Антон сделал наблюдение, в повседневной ситуации не светились так ярко, как, например, ночью или в какие-то моменты, значение и причины которых он еще не смог разгадать. Антон умолял руки побыстрее толкать пуговицы и, самое главное, от нервных и оттого рваных движений не трястись. Вряд ли Чудик оценит, если он ни с того ни с сего начнет вести себя хуже эпилептика во время припадка. Тело перед ним вздрогнуло, когда рука по неосторожности зацепила бледную кожу, подушечкой пальца касаясь холодной груди. — Вот и славно... Слушай, я-то уже привык к твоим... Антеннам меж волос, но на людях эти светюльки надо бы как-то спрятать. Надень вот это, окей? — Антон протянул в чужие руки лежащую на диване шапку и сделал шаг назад, чувствуя себя так неловко, точно это он считанными минутами ранее начал стягивать перед Чудиком штаны. Но причина неловкости, как ни странно, крылась совсем не в возможности случайно подсмотреть на белоснежное, как и всё остальное тело Арсения, полупопие. Просто неуютно. Странно. Перед самим собой как будто за что-то совестно. Быстро накинув верхнюю одежду, они наконец-то вышли из квартиры. Дима уже прислал смс, уведомляющее о том, что они с Катей в магазине рядом с театром покупают воду. Катя и Арсений еще ни разу не встречались, а потому Шаст не знал, какой будет эта встреча. И заранее опасался, оптимистично прикидывая в голове всё самое отвратительное. И кто вообще первым пустил слух, что он оптимист? Кажется, это он же сам и был, когда после школы настырно уверял маму с бабушкой, что без труда поступит на бюджет. Опасался он не зря. Стоило им только переступить порог магазина, как Арсений стал делать что-то фантастически ебанутое. Свинья везде свою грязь найдет. Арсений же везде найдет повод устроить пиздец. Он просто начал со всеми здороваться. Антон шикнул на него, когда тот уже успел привести в ахуй по крайней мере шестерых людей возле полок со второсортными книгами и журналами разных направленностей. — Правила этикета гласят, что нужно первым здороваться с каждым человеком, когда заходишь в помещение... — не понимая, в чем его вина, нахмурился Арсений, когда Антон подтолкнул его в сторону Кати и Димы, которые устремили на них свои взгляды. — Я тебе уже трижды сказал, чтобы ты забыл про эту худоебину. Мы с тобой отныне живем по другим правилам. И вот тебе первое из наших правил: здороваться только с теми, кого лично знаешь. И, да, один, повторю дважды, один раз, чтобы ты вдруг не перепутал чего. — Шаст перестал контролировать чужую спину, поравнявшись на левую сторону. Он вяло помахал стоящей в нескольких метрах парочке Позовых. — Значит, подавать всем девушкам руку, когда они выходят из автобуса, тоже не надо? — Нет, не надо. Они уже подошли. Дима понимающе улыбнулся, глядя на озабоченное лицо Шастуна. — Привет, Поз, — выразительно сказал Арсений и встал как вкопанный. Антон быстро вставил: — Кать, прости, он очень даже приветливый и вежливый, просто мы буквально только что договорились, что он будет здороваться только с теми, кого знает... Катя от души рассмеялась, а потом протянула свою руку Чудику, чтобы побыстрее познакомиться. Этот вечер точно обещал быть необычным.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Арсений вышел из театра пораженным. Он весь сиял. В буквальном смысле сиял — на щеках загорелась звездная пыль веснушек, свет от ореола пробивался даже сквозь плотную ткань шапки, и, только они скрылись за поворот, выходя на почти безлюдную улицу, он будто бы позволил перевернутому полумесяцу, пролегшему поверх его бровей, зажечься в полную меру. В темноте, наступившей рано по причине зимы, это выглядело особенно завораживающе. — Катя сказала, что представляла тебя совсем не так. Она думала, что ты больше будешь походить на инопришеленца с какой-нибудь планеты Рикки-Тикки-Тави, чем на человека... В любом случае она приятно удивлена, — начал Антон осторожно, чтобы не прервать поток восхищения, обильно лучащегося из Чудика. — Там очень... архитектурно... — точно не слушая всё сказанное ранее, как раз вымолвил тот, смотря под ноги. — Эти люди на сцене... Они... Правдоподобно изображают чувства. Они же не на самом деле? Антон уже научился довольно хорошо понимать моментами неразборчивые конструкции сказанных им предложений, поэтому ответил тут же: — Актеры не изображают чувств, они и вправду их чувствуют. Насколько мне известно. И, да, тут такая же история, как в кино. Это всё не реально. — Антон шмыгнул. Мороз очень крепко сковывал щеки февральским холодом. — Катя и Поз в браке? Антона немало забавляло, что Чудик взял себе за правило не называть Диму по имени, а только по сокращенной фамилии, как привык делать это с первой же встречи. — Да, уже несколько лет живут долго и счастливо вместе. Сам посмотри, какие они влюбленные. Повезло же людям так удачно встретить друг друга... — легкая усмешка заставила две температуры вмешаться, вызвав поток пара перед лицом. — Они не всегда были рядом друг с другом? Вы не всегда знаете, что будете вместе с кем-то конкретным? Я думал, это что-то естественное. Предусмотренное и предугаданное. Антон усмехнулся. В его душе созрел порыв по-товарищески приобнять чужие плечи и похлопать по одному из них. Он еле заглушил его другим порывом — порывом адекватности и опаски за личное пространство. — Разумеется, нет. — А как еще они должны понять, что обязаны быть вместе? — Никак. Сердцу не прикажешь, как говорится. Ну, знаешь, я не лучший кандидат для объяснения понятия любви, но многие умные дядьки-поэты давным-давно уже сравнили это и с чудом, и с загадкой, и с болезнью, и с несчастьем, и с проклятьем, и еще бог весть с чем. Мне же кажется, это какая-то непостижимая для обычного простолюдина хуйня. Типа, взять хотя бы того же «Мастера и Маргариту» — просто люди, которые встретились в рандомной части города, а потом жить друг без друга не могли. Не хочу называть эту историю идеальным примером, потому что они там в конце немного померли, и всё же. — Немного помолчав, Антон добавил: — Может, они родственные души. Но я не верю в такое: не можешь же ты идти себе спокойно по улице, и на тебя ни с того ни с сего свалится предписанный тебе по судьбе человек. Бред. — Он сказал это и отчего-то сильно чертыхнулся. Точно споткнулся о несуществующий камень. Судя по ощущениям, даже не о булыжник, а вообще о валун. Мысль за мыслью рикошетили по углам его головы, так что он не мог уцепиться ни за одну, какие бы напряженные старания для этого не были приложены. Вообще, он врал напропалую. Брехал самую беспардонную ложь и не краснел. А даже если краснел, то только от мороза. И брехня эта заключалась в том, что еще как Шастун верил в теорию соулмейтов. Очень даже. Да только кто он был такой, чтобы рассуждать о волшебном шарме этой тайны соединения двух душ? Длинная карандашная каракуля, шедшая по закоулку Воронежа в черном, пропахшем шоколадными сигаретами пуховике, постоянно шмыгающая от потекших на морозе соплей и через предложение вворачивающая в свою речь мат? Антон считал, что не то чтобы совсем недостоин даже верить в нечто подобное, но по крайней мере всех прав на это точно не имеет. Шаст перестал шмыгать, намеренно став дышать ртом. Пар вырывался из-под губ и холодил обветренную кожу, как какие-то неправильно высказанные слова. Арсений больше не обронил ни слова.

.・。.・゜✭・***.・✫・゜・。.

Прошли те заветные три дня, которые «по договору» должны были истечь, прежде чем Антон задаст свой первый вопрос по поводу сущности обитающего в его квартире субъекта. Среди тысяч претендентов на право быть заданным первым одержал победу один, по Шастуновской традиции, не блещущий умом вариант: — Что означал тот набор цифр, который ты мне высказал вслед, когда я собирался уходить? И почему это, мать твою, вообще подействовало на меня?! — очень хотелось дополнить, но Шаст понял, что это будет вопрос вне установленной очереди. — Твое имя, — спокойно отозвался Арсений, разглядывая под всеми углами принесенные курьером суши. С этим самым курьером он, кстати, предпринял попытку заговорить о погоде, как того велела вежливость, но Шаст вовремя нашел в кармане недостающие пятнадцать рублей и закрыл за растерявшимся парнем дверь. — На тот момент я умел выражаться и мыслить только кодами вашей Солнечной Системы, ведь цифры всегда проще, чем слова. А у вас их еще и так мало оказалось. Всего десять, включая ноль. Разум Антона перестал обрабатывать речь Чудика еще после слов «твое имя», направляя всю свою энергию на ужасные визги от тысячи летящих в него встречных вопросов. Он задумчиво теребил мочку уха. — Как же ты узнал, как меня зовут? — Шаст пытался приказать себе перестать стоять истуканом, но переставать почему-то не получалось. — Если ты помнишь, я взял твою руку. Оттуда считал нужную информацию. Ничего криминального, только те структуры, в которых стоило удостовериться ради безопасности. — Арсений очень голодными глазами смотрел на еду, а потом очень нетерпеливыми глазами на застывшего Шастуна, и так попеременно на протяжении десяти секунд. — То есть, наши буквы для тебя автоматически перевелись в цифры, так? И у этого перевода есть какая-то строгая система? — Шаст начал потихоньку отмирать, когда понял, что его очень настырно буравят взглядом. Он быстро распаковал палочки и открыл соевый соус, чтобы как-то выйти из оцепенения. — Да и да. Антон замер с наполовину открытым имбирем, вновь силясь облечь в слова какую-то из своих дум. — А... — начал было он, но был прерван: — Это уже четвертый вопрос. Я не заметил трех из них, шедших до, потому что живу у тебя уже девять дней, за время которых ты мог бы своевременно озвучить каждый, но теперь лимит исчерпан. Я хочу есть. Пожалуйста. Шаст наконец окончательно пришел в себя, и выглядел он при этом так, точно только что проснулся. Кивнув, он быстро поставил будущий ужин на большую тарелку и потащился в зал, где их уже ждал включенный на Кинопоиске телевизор. Три дня прошли поразительно быстро и удивительно спокойно. Чудик почти всё время читал, позавчера впервые попробовал научиться писать, что ему, естественно, далось очень легко, поэтому на следующий день он решил попробовать писать двумя руками одновременно. Это с первого раза сделать не получилось, но спустя час упорных трудов он мог уже хвастаться и таким умением. Шаст же наблюдал за этим, как родитель на утреннике у своего ребенка в костюме божьей коровки, который нескладно, но очень старательно рассказывал стишок. Он практически все эти три дня провтыкал в ноутбук, приняв крупный заказ на отделку сайта, а потому виделся с Арсением гораздо реже. Наверное, он мог назвать это чем-то вроде перерыва в их «сложных отношениях», ибо привыкнуть можно ко всему, но на это требуются огромные силы. И каждый раз, когда Арсений спокойно приходил в его комнату, сообщая о своих успехах, Шаст говорил бодрое «молодец», а после чужого удаления с его территорий, как придурок, улыбался окошку с открытым фотошопом. Дважды ему даже казалось, что Чудику становилось скучно без его внимания, на это особенно намекало чужое тихое подкрадывание к рабочему столу, за которым обитал Шастун, и следующие сразу же громкие просьбы научить пользоваться компьютером. Но Шаст понял, что ни хера тот не соскучился, когда, отделавшись простым «давай сначала ты разберешься с телевизором», Арсения точно ветром сдувало из спальни. А уж как пообещал, так и нужно было это выполнять. Чтобы в дальнейшем Арсению не приходило в голову отвлекать его от работы каждые двадцать пять минут, нужно было дать ему освоить телевизор и надеяться, что какое-то время он будет занят только им одним. Такая себе затея, но к ноуту Шаст тоже не намерен был его подпускать, иначе это грозило тем, что вся их «большая семья» не иначе как могла в скором времени потерять единственного кормильца в доме, причем в лице не Антона Шастуна, а Макбука Шастуна. Но ни одно дело не делается на голодный желудок. — Почему ты ешь другое? — Арсений посмотрел на сэндвич в чужих руках, который принесли в картонной коробке вместе с роллами. — Потому что у меня аллергия на рис. А в этих штуках он есть. А еще там рыба, огурец, творожный сыр и прочая херь. Говорят, вкусно. — Антон с аппетитом откусил кусок поджаренного хлеба и закатил глаза от наслаждения. — Что такое «аллергия»? — Арсений по очереди разглядел каждый отличавшийся друг от друга внутренним содержимым кубик и кругляшок с такой дотошностью, точно ему в художке задали написать с них натюрморт: живой, не грустный, дышащий, с воздухом, вкусный, к тому же со всеми тенями. — Когда организм на какой-то внешний раздражитель реагирует очень остро. Типа, есть аллергия на хавчик, который ты можешь съесть и впоследствии либо опухнуть насмерть, либо не в буквальном смысле умереть от чиха. Она может вылезти на что угодно, будь то даже клочок шерсти с жопы персидского кота. — А вдруг у меня аллергия на роллы? — вновь спросил Чудик, кинув на Антона взгляд из-под ресниц, из-за которого Шаст чуть не поперхнулся листом салата. — Не бойся. Тебе, по-моему, из нашей еды пока что заходило всё. И, на случай чего, у меня под рукой в аптечке супрастин есть. Он правда не сомневался, что Чудику без всяких там аллергий придется по душе и эта человеческая еда. Люди понапридумывали достаточно вариантов того, чем позавтракать, пообедать и поужинать, так что внеземным существам даже за пятнадцать лет беспрерывной обжираловки не перепробовать половины всяких яств. Чего только стоит сыр с плесенью да стухшая сельдь, которую закатывают в банки и едят потом. Вот уж что Антон точно не взялся бы объяснять, так это возможные причины того, почему людям вообще нечто подобное взбрело в голову не только придумать, но еще и есть потом. Арсений нерешительно взял палочку, насадил на нее кубик ролла, продолжительное время обнюхивал его и в конечном счете отправил в рот, что сделал с явной нерешительностью. Антон хотел было заметить, что если макнуть в соус, будет вкуснее, но категорично отказался от этой идеи, как только заметил, что бледное лицо в отвращении скукурузило. — Мне не нравится что-то внутри, — еле выстрадал Чудик и проглотил кусок, зажмурившись. Оказывается, Арсению заходила не вся человеческая еда. Отныне всё, что было связано с рыбой, автоматически не имело его расположения. Это еще хорошо, что Шаст догадался заказать сет, состоящий из роллов с разными начинками, потому что чем-нибудь ему же явно пришлось бы кормить этого найденыша. Он, конечно, мог ограничиться одними супами в кружке за тридцать рублей, так сказать, дешево и сердито, но у него включился материнский инстинкт, о котором он не подозревал двадцать восемь лет своего не до конца осознанного существования. Детей всегда охота баловать чем-то новым, если ты хороший родитель. Вот и Антону хотелось Чудика чем-то баловать. Будь то походы в театр, просмотры кино или проба нового блюда. Нужно было разнообразить его новую жизнь хоть так. А то откуда ему знать, на который срок он сделал остановку в их мире?.. Пусть хотя бы чем-то это путешествие будет насыщено. — Смотри, это первый канал, но на нем лучше дольше пяти минут не находиться, если не хочешь совсем ебануться после новостей. Вот Рен-ТВ, но на нем тебе вообще не нужно находиться, если не хочешь поехать крышей окончательно. Вот тут Домашний — его можешь смотреть — тут постоянная клишированная драма для домохозяек, но лучше тоже не перебарщивай с экранным временем, мало ли, к чему это приведет. Вот это ТВ-Три, после которого ты начнешь верить в привороты на менструальной крови и в барабашек, поэтому тут тоже будь аккуратней. О! Пятница! На ней можешь зависать хоть весь день напролет, особенно когда там «Орел и Решка», хоть так о мире нашем побольше узнаешь... Хах, а это, кстати, тот самый музыкальный, который ты в день нашего знакомства врубил на всю катушку. Его чисто для души можно оставить. — Антон пролистывал один за другим каналы, давая им не самые лестные характеристики. Телевидению вообще можно дать хорошие характеристики, только если смотреть его закрытыми глазами через выключенный экран — уж так повелось с давних пор в этом мире. Он быстро передал пульт в красивые, бледного цвета пальцы, а сам выскользнул из комнаты, оставшись незамеченным хотя бы потому, что теперь Чудика куда больше привлекала не его и без того непривлекательная персона, а мигающий рекламой телевизор напротив и средство в собственных руках, при помощи которого он мог владеть этим огромным экраном целиком и полностью. Антон знал, что нужно делать. Во-первых, каким бы раздолбаем не называла его частенько мама, она определенно имела некоторые заблуждения на этот счет. Ибо для действительно путевой жизни у него было всё, что необходимо человеку: отличная память, умение пользоваться интернетом и прекрасно функционирующая рука. Даже две, если уж на то пошло. Быстро забив в поисковую строку цифровой код букв, он откопал в одном из ящиков стоящего у стола комода от Икеи наполовину исписанный чем-то раннее листок и принялся соединять всё в своей голове. Один. Один. Два. Девять. Блять, блять, блять, это не так давно было, думай, херов обладатель хорошей памяти! Один. Хорошо, молодец, беру свои слова обратно. Три. Один. Один. — Астравис?.. Или Астр Авис? Или Ас Травис? Или Астра Вис? Или... Лучше остановиться. Как бы то ни было, звучало всё равно красиво. Если это на серьезных щах реальное имя Чудика — здорово, что Антон выяснил это хотя бы спустя десять дней с момента их знакомства. А это наверняка его настоящее имя, так как он представлялся им дважды. В принципе, Шаст так-то не против, чтобы он называл себя так, а не Арсением, если тому захочется. С этим вопросом он и пошел обратно в зал. — Áстр-Áвυс. Но лучше продолжай называть меня Арсением. Шаст не успел даже переступить порога между коридором и залом, как в него точно дуло пистолета направился взгляд глаз вязкой синевы, и прилетело обнаруженное не больше минуты назад имечко. — Откуда?.. — Антон, словно виноватый котенок, на глазах хозяина перевернувший миску с молоком, прошел к дивану. — Догадался. Только думал, ты гораздо раньше заинтересуешься таблицей. Прошло сорок шесть минут с того момента, как я рассказал тебе о ней. Шаст оглянулся на телевизор — из-за того, что там транслировался какой-то весьма мрачный фильм про викингов, в экране отчетливо можно было различить отражение двух фигур. — Я не совсем против называть тебя... Ну, по настоящему имени. — Я против. И вообще это даже не имя, это... Антон с жадностью всматривался в изменения на бледном лице. Он ловил буквально каждый столь редкий момент, когда оно готовилось изобразить доподлинную эмоцию. Арсений скривился, дергая плечами. — Статус, — почти выплюнул он, отводя взгляд. Всегда смотрящий строго в глаза собеседника, в этот раз он не смог. Шасту показалось, что ничего интимнее он пока что в жизни не видел. Осознавать, что рядом с тобой скупой на любое выражение лица, кроме безразличия, пришелец начинает быть самим собой — к этому Антон однозначно привыкнуть не сможет еще достаточно долгое количество времени. Он готов еще десять суток, умноженных на тысячелетие, биться головой в безответную стенку, но точно знать, что в результате когда-нибудь получит вот это — нечто большое, живое и настоящее. — А что означал твой «статус»? Ох, зря ты это сделал, Антош. Почувствовал, что тебе отныне всё можно, да? Дурак. — Давай смотреть фильм, — отрезал вовремя опомнившийся Арсений, перекладывая пульт на сторону Шастуна. Во-во, а ты думал, что теперь лед между вами треснул, а доверие к тебе хлынет из всех щелей? «Ни о чем таком я и не думал!» — взбрыкнулся Шаст на собственные мысли. Именно об этом он и думал. — Арсений... — попытался было вновь Антон, заранее зная, что делать этого не стоило, чтобы не показаться жалким. — Фильм. Пожалуйста. Антону почудилось, что он даже с другого конца дивана услышал, как тот сглотнул, прежде чем повторить. Впрочем, он и так сегодня слишком много узнал о чужой природе. Нужно было реально сдать назад, а не нестись напролом, выжимая скорость на максимум. И если Шаст уже имел три отличных компонента для успешного существования в этом мире, то и терпение, как говорится, дело вовсе наживное. Он будет ехать медленно и ждать, сколько того потребуется. — Ну, как и договаривались, Ла-Ла-Ленд! Антон отдал половину своего сэндвича до сих пор голодному Арсению и взял пульт. День хотя бы кончиться обязан был прекрасно.

Я решусь на всё неизвестное,

на все безрассудное —

в море брошусь

густое,

зловещее, —

и спасу тебя...

Это будет

сердцем велено мне,

сердцем велено...

Но ведь ты же

сильней меня,

сильней

и уверенней.

(Р. Рождественский «Будь, пожалуйста, послабее»)