Сорваться с неба

Наступил март. Очевидно, в говно он там наступил, потому что на улице начался ожидаемый грязный кошмар, главным минусом которого оказалась в итоге не сама картина поплывшего собачьего дерьма вкупе с потекшими серыми кучами некогда белого снега, а то, как они замерзали при малейшем изменении климата, образуя собой смертоносный гололед. Четыре всадника апокалипсиса нервно курили в сторонке, наблюдая за этими яркими предвестниками весны в лице чумазых комков снега, сосулек, гололеда и... Постоянной характерной вони. Несмотря на все эти нелестные характеристики собственных наблюдений, Антон наступления весны практически не заметил. Он мучился одним очень странным вопросом, который однозначно не давал бы ему нормально спать, но кошмары не разрешали этому явлению занять нагретое местечко. Он начал подозревать что-то неладное. Конкретно происходящее в его квартире. И он не мог даже толком сформулировать, что же глодало его душеньку. Ощущалось это как тот самый надоедливый комар в летнюю ночь, который периодически пролетает мимо уха, но в абсолютной темноте шансы поймать этого длинноносого кровопийцу крайне малы. Изредка на Антона накатывало смутное то ли предчувствие, то ли догадка, за которую он никак не мог ухватиться. Впрочем, всё остальное время он не чувствовал ничего, кроме постоянного ощущения ответственности. Шаст видел себя молодой мамулей с первенцем, с которого даже по истечении месяца совместно прожитой жизни не стоило спускать глаз, во имя собственного же блага. Потому как любая хоть немного ответственная мать, если их ребенок будет сидеть без присмотра в комнате слишком тихо, скорее забеспокоится, нежели обрадуется. Поэтому и Антон, когда Арсений где-то в зале вел себя достаточно бесшумно долгое время, бросал все свои дела, проекты, готовку, стирку и обычное ковыряние в пупке, замаскированное под решение важных жилищных вопросов по типу оплаты коммуналки, и бежал со всех ног проверять, что там его дитятко могло учудить. «Дитятко» почти всегда ничего особенного не чудило. За исключением пары случаев. Самым опасным местом для «минуты затишья» — коей Шаст именовал подобные моменты — была кухня. На прошлой неделе Арсений пошел самостоятельно приготавливать себе бутерброд, вдохновившись словами поддержки со стороны Антона-ленивой-задницы-Шастуна, банально не желающего переставать быть единым целым с диваном, к которому он прилип, как зеленая козявка к пальцу. Арсений вернулся спустя три минуты, чего Шаст, решивший почесать задницу, по правде говоря, совершенно не ожидал, поспешно вытащив руку из штанов. Чудик заявил, что им нужно сходить в магазин за новыми огурцами, потому что старые совсем горькие и резиновые. Антон выслушал, кивнул. А потом вспомнил, что последние огурцы он собственноручно выкинул в мусорный пакет неделю назад, и поспешил вернуться на кухню. Перед ним на тарелке «веселый молочник» — доставшейся ему от мамы, приезжавшей в прошлом году на майские праздники, лежал удивительного вида бутерброд. Антон не был до конца уверен, но, кажется, он открыл новую форму жизни. Приблизившись вплотную к столу, он понял, что Чудик имел в виду, когда говорил про невкусные огурцы. На ловко отрезанном куске хлеба поверх творожного сыра лежали... Два полумесяца алое-патчей. Антон быстро приготовил им двоим новые бутерброды и поклялся себе, как можно скорее, вытащить из холодильника два тюбика согревающей мази для поясницы, которую Арсений с такой же легкостью мог принять за майонез в интересной упаковке. Хоть Шаст и приближение весны не заметил, ощущал он себя так, точно прошло по меньшей мере полгода с момента той самой январской встречи возле магазина. Может быть, это просто очень насыщенная и одновременно тривиальная по своему движению жизнь с Арсением имела тенденцию течь настолько медленно. Ему даже моментами казалось, будто бы, вместо всего лишь дня, он прожил неделю. А вместо недели — полтора месяца. Пока что Шаст намерен был списывать всё это на довольно стрессовое изменение бывшего уклада бытия. Ему так и не довелось узнать от Чудика то очень многое, что его волновало. Чаще всего Антон был подкуплен двумя вопросами, вместо одного, но только чтобы прошлый, слишком тяжелый вопрос был отложен. А что ему оставалось делать? Раз хочет Арсений, чтобы не спрашивалось подробностей о сути собственного происхождения, а звучали только глупые расспросы о чем попало, значит, пусть будет так. Это не столь плохо, если задуматься. Шаст успел уже узнать, что их — Арсения — раса вертится, ожидаемо, не вокруг Солнца, а вокруг какой-то другой ерунды, но тоже светящейся и круглой, причем цвет которой отнюдь не светло-желтый, как принято, а голубоватый и моментами насыщенно синий. Именно поэтому глаза Арсения на самом деле только под солнечным светом ультрамариновые, а так-то они должны быть почти фиолетовыми. Ну, а еще у них там время совсем другое, причем в силу каких-то нераскрытых для Шаста обстоятельств, почти отсутствующее. Арсений пытался в адекватное объяснение через различные законы — мол, у них из-за диаметра, площади окружности и удаленности от Светила совершенно другие представления об этом и без того нечетком понятии, но Антон, из законов знающий только «закон Архимеда» и то, тот, который про сижку после обеда, не понял ни хуя. Арсений, бездушно взирая на чужие старания осознать, что он сам же нес, в итоге просто сказал, что условно там, откуда он родом, одна минута равняется одному земному году, но это если говорить в охренеть каком относительном смысле. И в конце добавил, что ему совсем не девятнадцать миллионов лет, что он посчитал в уме, опираясь на собственные же рассуждения, а, переводя сразу на человеческий, тридцать шесть, так что Шаст может отставить свои жалкие пробы провести математические расчеты. Игнорируя наставление Чудика не углубляться во временные рамки вообще, ибо он всё равно ни капли и даже половинку от капли не поймет, Антон, кивнув, тут же задумался о том, что Арсению, должно быть, тридцать шесть минут... И пофиг, что был в тот момент абсолютно не прав. Следом покрытую русым дошираком голову посетили рассуждения о том, как он ранее сказал, что чувствует себя мамашкой для ребенка... Он уж точно не думал, что окажется настолько близко к истине, если бы Арсению всерьез оказалось тридцать шесть минут от роду. Общими мозговыми усилиями они в тот вечер пришли к тому, что Антон не будет больше заморачиваться по поводу этого вопроса, потому что единицы времени как таковой вообще не существует, а самому Шастуну на любой другой планете тоже могло бы быть на самом деле чуть ли не триллионы лет, потому что всё от начала и до конца абстрактно. Шаст тогда же, почти слушая очередную нотацию о том, что вся эта херабора реально не имеет значения для двух планет, находящихся за дециллион световых лет друг от друга, втайне позавидовал тому, что, если так подумать, на своей планете Чудик мог праздновать тот же день рождения полторы тысячи человеческих лет, прямо как и новый год, а потом случайно открылось, что Арсений вообще понятия не имеет, о каких праздниках Шаст взялся тут чесать языком. Антона накрыло волной жалости так, что он не смог даже на кончик пальца вылезти из-под нее на протяжении целой недели, издавая булькающие звуки. В итоге пришлось смириться с тем, что ему нужно проявить милосердие и сострадание по отношению к чужому несчастию. Заглянув в паспорт некоего Попова Арсения Сергеевича, историю приобретения которого Дима так ему и не поведал, но обещал это сделать при личной встрече, он условился устроить Чудику настоящий праздник, как и написано в корочке — двадцатого марта. А именно — через неделю. С шариками, гостями, красными от дергания ушами, подарками, небольшой попойкой и тортом в ебальник под конец вечера. Арсений, разумеется, пока что не знал об этом. Такое незнание испокон веков называлось «отличный сюрприз». Не сказать, что Антон совсем расслабился или, еще лучше, смирился, но ему определенно стало легче реагировать на приступы леденящего душу холода со стороны Арсения. Наверное, потому что их становилось всё меньше, а в памяти то и дело воскресали доказательства того, что он не такой, каким нарочно (или не нарочно) пытается себя выставить во время защиты. Шаст потихоньку начинал верить, что Арсений всё чаще распознает в его лице союзника. Поэтому когда тот резко посреди разговора вставал на дыбы, поднимал свои выразительные темные брови, как машина — дворники, ему уже не хотелось убежать на другой конец города, чтобы покурить или закатить истерику на весь белый свет. Ладно, где-то в глубине души всё же хотелось сделать это одновременно, присовокупляя драматичным броском красивого стеклянного бокала в стенку, и чтобы тот под музыку на фоне, полную отчаянного трагизма, в замедленном действии разлетался на тысячи осколков, но в остальном он держался молодцом и старался прекратить неприятный разговор мирным «хорошо-хорошо», в уме прибавляя «вредный кусок жопы». — Я так не хочу сегодня готовить, может, сходим в кафешку? Это не очень далеко, а я там сто раз был. Оттуда же возьмем что-нибудь на вечер? А? — Антон, улыбаясь, только завершил проектирование макетов, над которым работал не первую неделю, поэтому готов был, пока дух его пребывал на подъеме, сделать что-нибудь необычное. Уже озвученное предложение, конечно, по уровню необычности не могло сравниться с тем же предложением прыгнуть из самолета с высоты семь тысяч метров, а для большей необычности еще и без парашюта, но тоже наверняка подходило под названую категорию. — Ты считал? Действительно сто? В прошлый раз был юбилей? А ты отпраздновал? Ты говорил, вы тут всё празднуете. Даже день, когда кто-то пописал в воду. Или тот день, когда Земля делает оборот вокруг Солнца, что для меня гораздо тупее мочи в воде. И взять хотя бы день дырок от бублика... — Арсений, только услышав приближающиеся к залу шаги, отложил «Бесов» Достоевского, которые так удобно мигом пристроились у него на коленях. — Стой! Я не хочу слышать, как ты продолжишь осквернять оставшиеся праздники. Особенно не хочу слушать про Пасху, которую люди празднуют, потому что один странным образом зачатый человек две тысячи лет назад умер, а потом магическим образом воскрес. Во-первых, потому что это не по-христиански, а во-вторых, тебе еще на эту самую Пасху вместе со мной куличи жрать и яйца красить. — Какие яйца? — Арсений, если Шаста не подвело его идеальное, двух с половиной минусовое зрение, немного изумился. — Обыкновенные, какие еще? Потом биться ими будем. Так все делают. — Антон плюхнулся на диван, осторожно вытягивая свои ноги подальше от Арсения-я-дорожу-своим-личным-пространством-Попова. — А можно я не буду в этом участвовать? Шаст нахмурился и выразительно поднял светлую бровь, заметив так долго не появлявшиеся у Чудика мелкие фиолетовые точки на щеках. Он нарочно молчал об этом. — Ну и не надо. Хотя ты бы победил, у меня почти всегда яйца первыми трескаются. Какая-то неудача на этот счет. — Безмятежно пожал он плечами, получая Оскар за шикарную актерскую игру, так как в голове его шел бой не на жизнь, а на смерть, пока его, неоспоримо, очень умные мысли пытались первыми добежать до сознания хозяина. — Буду знать... — пролепетал Чудик, и точки на его щеках принялись светиться пуще прежнего. — А Миногарова, так вообще всю нашу компашку из года в год перебивает, точно она эти яйца железом красит, а не луковой кожурой и красителями китайского производства. И всё же происходящее на чужих щеках интересовало своей неоднозначной природой. К тому же несказанно радовало то, что сегодня был один из трех дней, когда Шастун в праве задать очередной волнующий вопрос. — Маша?.. Яйца?.. Антон аж дернулся от неожиданного повышения тона и, слегка прибздев, на всякий случай отодвинул от взъерошенного Арсения ноги — мало ли что. — Почему нет? — Антон уставился в упор в синие глаза. Упор его слетел тут же, когда собственный взгляд против воли переместился на светящиеся пурпурным цветом области скул. — Это же прикольная традиция. Арсений в ответ посмотрел на Шастуна таким взором, в котором, помимо загадочного смущения, бегущей строкой отражалось «на горе стоит дубок, толстый и негнутый, по глазам твоим я вижу, что ты ебанутый». Шасту, хотя бы ради приличия, тоже пора было начать смущаться. — Какие яйца ты имеешь в виду? — наконец, спустя три секунды, ощущаемых, как трехгодовое молчание, прозвучал тихий вопрос со стороны Арсения. В гостях у тараканов в голове Антона сегодня был, вместо многоожидаемой музыки, заедающей в башке ни с того ни с сего, обыкновенный белый шум. А потом кто-то из тех тараканов-приколистов в его голову притащил кассету с карикатурным смехом из сериалов нулевых, и он не выдержал. Заржал в голос, сгибаясь пополам и издавая то ли хрюкающие, то ли кашляющие, то ли задыхающиеся звуки. — Конечно же, куриные! — еле выговорил Антон, наконец осознавая причину чужого замешательства. Вероятно, те точки у Арсения на щеках вспыхивали при особо ярких эмоциях, ибо в прошлое их появление он был скорее в раздражении, нежели в замешательстве или стыде. — Какой позор... — заключил Арсений и покачал головой. — Чудо-юдо рыба-кит, вот ты кто. Пойдем одеваться, что ли? А то нас там уже заждались великие дела! — Антон, наверное, мог сказать, что успешно познал психологию арсеньевского «я», но решил быстро перевести тему, чтобы не смущать его. Ибо зачастую чужое искренне выраженное смятение или любая другая для его природы сильная эмоция только на первый взгляд представлялись десятью сделанными в их отношениях шагами вперед, а потом, не успевал Шаст даже начать в это верить, как те рывком срывали с себя маску и, уже не стесняясь, орали безумным голосом, что на самом деле он совершил пятнадцать шагов назад, хуепутало этакое! Антон не хотел так часто отдаляться от выстроенных мостов, а потому встал, двинувшись в сторону прихожей. Арсений, на щеках которого медленно погасли фиолетовые веснушки, убрал книгу с колен и встал следом.

.・。.・゜✭・***.・✫・゜・。.

— Ты только глянь, забор месяц назад как упал, так и стоит до сих пор... — Шаст, сидя за столиком и ожидая, пока им принесут меню, пальцем указал в окно, чтобы чем-то занять вертящегося, как волчок, Арсения. Тот вдруг остановился, точно загрузку его системы кто-то наглым образом прервал. — Так «упал» или «стоит»? Антон скривился. Точно, как же он мог забыть, что собственная речь для Чудика, даже по истечению прожитого среди людей месяца, не была от «а» до «я» понятной. Повторно анализируя сказанное, Шаст пришел к выводу, что ему стоило несказанно радоваться удаче до сих пор не быть высланным с этой планеты вместе со справкой за манеру выражать мысли. Единственной причиной такой милости наверняка стала только невозможность сделать нечто близко подобное в современных условиях общественного развития. — Ну, то есть, он упал и теперь... Стоит нетронутый... — От дальнейшего позора Антона спасла пришедшая с долгожданным меню в руках официантка. Арсений, ожидаемо не спрашивая ничьего мнения, перетянул огромную книгу на себя, совершенно забыв о некогда изученных правилах приличия. А ведь ты сам, Антох, четырех недель не прошло, как просил его забыть все до единой буквы из прочитанного, на что тогда жалуешься? Внутренний голос звучал несправедливо как справедливо. — Что такое «холодец»? — водя пальцем по строке, спросил Арсений, на макушку которого Шаст пялился тридцать секунд от нечего делать. Ну, просто тянуться через весь стол, чтобы на меню вверх-ногами посмотреть — смысла не было. Антон набрал в грудь воздуха и начал: — Ты ведь желе уже ел, значит, знаешь, что оно из себя представляет? А теперь вообрази, что это блюдо — тоже желе, только без ягоды. Арсений взглянул на него: — Прозрачное желе — это «капля» — японский десерт. Я по телевизору слышал,— ответил он весьма душным тоном. Иначе говоря, в своей самой обыкновенной интонации. — Буду знать. Но ни капля, ни Япония здесь ни при чем. Это желе... соленое. Внутри него, вместо ягод, находится мясо. А желе образуется от... вареных хрящей, костей и прочих частей животного. Чаще всего этим животным является свинья. — Антону для завершения этого отвратительного рассказа не хватало только в конце вставить «извини», чтобы прозвучать еще более жалко. Арсений же посмотрел на него взглядом, явно намекающим, что мозг, в случае Антона, вещь наживная, да и вообще не то чтобы такая важная, раз он городит тут такие невообразимые города. Тем не менее он перевернул сразу две страницы, уходя подальше от картинок со студнем. — Если я попрошу «селедку под шубой», мы можем забрать шубу с собой, а селедку оставить нетронутой? Я не хочу есть рыбу. И у кого из них двоих тут еще «мозг — дело наживное»? Антон как можно дольше старался держать мхатовскую паузу. Это самое «дольше» длилось не больше двух с половиной секунд. Он прыснул в ладошку. — Что смешного? — Арсений, как обычно, выглядел до отчужденности серьезно. Это должно было смутить Антона, но вместо этого смеяться потянуло еще сильнее. — Ничего, просто... Нет шубы. Шуба — это слой салата, под которым лежит селедка. Вот и весь фокус-покус. Ловкость оригинального названия и никакого мошенничества. Арсений выглядел в высшей степени неудовлетворенно, точно познал жизнь и разочаровался во всей сфере русской кухни в один этот короткий миг. — Дай-ка я сам выберу, что нам нужно, пока ты со слезами отсюда не ушел... — Длинные пальцы потянули тонкую раскрытую книгу на себя. Антон уже немного мог пояснить за вкусы Чудика, а потому сразу перелистнул на десерты. Когда через пять минут к ним подошла официантка, он готов был сделать заказ. — Можно мне борщ, а этому молодому человеку сырники с тыквенным соусом. Когда девушка скрылась из их общего поля зрения, Антон, точно чуял, что этот вопрос будет задан, предупредительно вставил: — «Молодой человек» — общепринятый оборот речи, с которым тебе, увы, просто придется свыкнуться. Тут все так обращаются к парням и мужчинам. Никто не станет говорить тебе: «Молодой «космо-бой» или «стар-мэн», помогите мне достать вот эту лабуду с верхней полки». Арсений сдулся, после чего Шаст и понял, какое ожидаемое содержание вопроса он упустил шанс прослушать. — Три дня прошло. Я могу задать вопрос? — они сидели в тишине уже четвертую минуту, что было проверено Шастом, пока он дважды включал экран телефона. В первый раз просто забыл, зачем вообще взял этот кирпич в руки, с тупым видом пялясь на обои с незамысловатыми зелеными линиями, а во второй раз проверил окончательно. — Можешь. — Спасибо. Помнишь, тот день, когда мы встретились... Арсений встрял в удачную для его понимания паузу тут же: — Конечно, помню. Двадцать седьмое января две тысячи восемнадцатого года. Шестнадцать ноль восемь. Мое внимание зафиксировалось на вышедшем из магазина субъекте в черной куртке... — как всегда, перебил он, и Шаст окончательно понял, что все прочитанные правила вежливого тона действительно окончательно и бесповоротно выветрились из чужой головы. — У тебя, несомненно, до хуя крутая память, но позволь мне договорить. Спасибо. Я так и не задал вопроса. А вопрос вот в чем... Я знаю, что ты не очень расположен балакать на эту тему, но попробовать стоит. В тот день, когда мы встретились, мир остановился, и я это прекрасно помню. Поэтому теперь я имею все основания думать, что это, ебать, уж точно не просто так произошло, потому что, допустим, матрицу заело. Всего одно подтверждение от тебя — твоих это рук дело, или нет — и я на сегодня, завтра и послезавтра от тебя отстану. — Антон плотно сжал губы, точно боялся лишним словом, неожиданно слетевшим с языка, спугнуть и без того не склонного к откровенностям Арсения. Пока со стороны Чудика томительно висело молчание, Шаст основательно задержал взгляд на знакомом интерьере заведения. Будучи студентами, они быстро с Миногаровой облюбовали это тихое местечко, где не так много, но и не слишком мало посетителей, а кормят дешево, разнообразно и крупными порциями. Такие чересчур лестные отзывы всегда в подобных случаях наводили на какой-то подвох, но, сколько бы с Машкой они там не зависали, никто ни разу с отравлением после посещения не сваливался. А остальное не так-то важно. Ничем особенным похвастаться кафешка не могла, и именно это делало ее убранство столь милым сердцу. В ней просто было хорошо, точно время застыло прямо с момента ее основания. А судя по абажурам в углах и люстре с множеством стеклянных висюлек цвета молока в чае — стояло оно в этой части Воронежа с прошлого века. — Не рук, а сознания. — Звук чужого голоса вдруг выцепил Антона из теплых вод размышлений о прошлом. — Да, я имею к этому прямое отношение. Шастун порывисто вдохнул, но, следя за переменой эмоций на бледном лице, так же резко выдохнул, опустив плечи. — Ладно, я обещал не напирать, — сказал он, будто бы для собственного успокоения. Тут же подоспела официантка, издалека напоминающая своим видом ребенка, но далеко не миловидную девочку, а проворного мальчугана лет одиннадцати, будто бы уже познавшего всю тяжесть жизни — короткие волосы и глубокие круги под глазами создавали именно такой образ. Она быстрыми и выработанными движениями поставила на стол два заказа и удалилась слегка странной походкой — мелкими шажками на носочках. Антон любил рассматривать людей. Без фанатизма подмечать какие-то крохотные детали в них и через призму своего восприятия мира делать их по-бытовому прекрасными. Прекрасными не как картины эпохи Возрождения, не как сошедших со скульптур богов, а просто как людей. Смотреть на мелкие шрамики над бровями у мужчин и понимать, что эта отметка, скорее всего, появилась там по воле ребяческих передряг во дворе; смотреть на россыпь веснушек на чужих щеках, которых у него самого никогда не было, и желать подойти к человеку и сказать, что они прекрасны — и люди, и их веснушки. Всматриваться в крохотные причудливые перья аккуратной шляпки на седой голове бабушки, гуляющей в парке со своей внучкой, и просто растягивать губы в отчего-то грустной улыбке, точно он душой старше этой женщины в миллионы раз. — А где сыр? — Арсений вроде даже не заметил, как Шаст стеклянным взглядом уставился на вымощенную камнями стенку за его спиной, пока принесенный суп стоял нетронутым порядка сорока секунд. О Боже. Точно. Сырники без сыра. Проблема каждого россиянина, волнующая своей несправедливостью похлеще коррупции. — Знаешь, понятия не имею. Это блюдо из творога, которое никто за сотни лет его существования не сподобился переименовать в «творожники». Но это вкусно, поверь. — Шаст наконец придвинул к себе обожаемый борщ и взял ложку. — Ты пытался найти значение моего имени в интернете. Забыл закрыть вкладку, когда ушел в душ, — неожиданно начал Арсений, заставив Шаста пролить содержимое первой ложки обратно в тарелку. Он неловко зачерпнул большую картофелину обратно и пробормотал: — И ничего не нашел. — И ничего не нашел, — повторил за ним Арсений, точно неудача, постигшая Шастуна, была чем-то очевидным, как три агрегатных состояния воды. — «Авис» — значит «быть рожденным». «Дэймос» — просто «родиться». Эти понятия только на вашем языке не сильно отличаются по смыслу, да и это сейчас не так важно. Я тебе сказал про статус. Это он и есть. У вас каждый в четырнадцать получает паспорт, у нас в возрасте со степенью развития, равняющейся в вашей системе примерно шестнадцати лет — статус. До этого момента всех зовут Ависами и Дэймосами, добавляя лишь первую букву того статуса, который нам дадут после. Шаст с красноречивым плюхом вновь-таки уронил картошку в суп, понимая, что еда, как нарочно, временно отменяется. Арсений же ел спокойно, успевая и говорить, и на значительных паузах жевать. — У нас восемьсот девяносто две буквы в алфавите, мы не теряемся и практически не можем друг друга перепутать, если ты думаешь об этом. Как пример, у вас тут тоже каждый второй Сергей или Дмитрий, а никто не чувствует особого дискомфорта. Ну, так-то да, думал Шаст, у которого среди более или менее близких знакомых уже насчитывалось три Сергея и два Дмитрия. — А потом ты получаешь первый статус, который определяет твое будущее на ближайшие годы. А потом, в тридцать два, второй. Получение второго статуса — это то, с чем тебе придется жить окончательно. Как... Предсказание дальнейшей судьбы. Навсегда. Например, «Рሃæсሁ Авис» — «рожденный быть создателем», как первое имя. «Вƙҽс Авис» — «рожденный быть словом». И знаешь, в итоге как получается? Ему, рожденному под этим именем, открыты все двери стать, по вашему.... писателем. Или поэтом. Или оратором. В общем, мастером слова. И он им, естественно, в будущем становится. — Арсений закончил, но так, будто бы был готов к комментариям, вопросам и дальнейшему проявлению интереса касательно рассказанного. По крайней мере, Шаст посчитал именно так и чуть ли не затаил дыхание, понимая, что что-то, кажется, между ними сегодня произошло. Точно шелкопряд, лениво ткущий для них доверие, решил вплести еще одну крепкую ниточку. — Разве вы не можете противиться этому? Вдруг кто-то из вас не захочет быть писателем? Музыкантом? Да хоть дворником, какой в этом смысл? — Антон временами даже забывал, что должен дышать — так стремительно он утопал в этой несомненно самой серьезной их беседе за весь прожитый вместе месяц. — Можем, конечно, только имя у тебя тогда будет «рожденный быть бунтовщиком». Потому что та свита, которая при помощи временных воронок следит за будущим, увидит все твои действия и, как следствие, даст характерное имя. Всё банально. Обыкновенная судьба, которую у нас, в условиях развитой системы пространственно-временного аппарата, нельзя обыграть. У нас — точно нет. У вас, как знать, может, можно. — Арсений не поднимал взгляда. Он уставился на вилку, крепко зажатую в руке, и тут же принялся орудовать ей. Шаст чувствовал тоскливый, царапающий грудную клетку скрежет внутри. Что-то в Арсении заставляло его думать, что судьба решила оборвать ему все пути на достижение личного счастья с самого рождения, как дети отрывают крылья зеленоглазым мухам. Взгляд у него был такой: делал сердцу настолько больно, что хотелось после зрительного контакта, сломя голову, тут же нестись к кардиологу. А потом Шаст вспомнил, соединил, и все органы его ухнули вниз. Арсений сказал, что в тридцать два выдается второй статус. Окончательный. Арсению сейчас тридцать шесть. Статус был выдан не так давно. А теперь он здесь. Один. Потерянный и запуганный. О Боже... — Я... Я не спрошу у тебя про статусы твоих имен, пока ты сам не будешь готов к этому. И не подниму этот разговор чисто из праздного любопытства, или когда настанет очередь задавать вопросы. Расскажешь, когда примешь решение сделать это, договорились? — голос подло застрял где-то на полпути к горлу, искажаясь до хрипоты. Антон прокашлялся, выпустив ложку из пальцев. Какой тут борщ, когда перед носом такое!.. — Спасибо. Большое. — Арсений поднял глаза, и Шаст несказанно обрадовался тому, что сидит. Иначе его бы подкосило, как пулей. Этот взгляд вошел в его голову и взорвался внутри, растекаясь по всему телу. Да уж. Доверие между ними, вроде как, частичное, а пиздос от его ощущения — самый что ни на есть полный. Арсений закончил есть, а Шаст даже не начинал. Голубые глаза стрельнули взглядом на тарелку с супом, и Арсений нарочно небрежно указал на нее пальцем: — Можно мне попробовать? Антон спокойно отдал ему тарелку. Раз уж у него аппетита больше не наблюдалось, так как он в прямом и переносном смысле был сыт по самое не хочу после такой пищи для ума, которую ему подкинул Чудик, можно было, не жадничая, отдать свой заказ. — Я нам с собой на вечер сырники возьму и пирог с вишней. Ты, может, еще что-нибудь хочешь? Арсений утер губу от оранжевой капли и моргнул: — Салат... Который назван... Как великий полководец... Почему-то. — Цезарь. Отличный выбор. Шаст улыбнулся и попросил забавную официантку вновь подойти к их столику. Он понял, что с этого момента что-то в его жизни перевернулось, но еще до конца не осознал, что именно.

Что-то внутри, похоже,

Сорвалось, раскололось,

Произнося «о боже»,

Слышу собственный голос.

(Иосиф Бродский «Мексиканский романсеро»)