Сорваться с неба

Наверное, не стоило переоценивать самого себя и идти на ужастик в одиннадцать вечера. От перспективы построить в штанах новый кирпичный завод не спасали даже сидящие на заднем ряду Позовы и двумя креслами левее Маша с Сережей. Ну, и Арсений, в запястья которого ему пусть и разрешено было вцепиться — успокаивал, конечно, но тоже не спасал. Резкие звуки приводили его в неописуемый ужас куда больше, чем выскакивающие дьявольские рожи со впалыми глазницами и неестественно широко разинутыми ртами. А в сумме всё это так или иначе выглядело до сердечного приступа страшно. Арсений же сидел непринужденно и до фени ему было на скрипы дверей, на стуки, на шорохи и на скрюченных тварей, ползущих по полу. Его ровно так же не впечатлили первые три части того же Астрала. Он вообще посреди второго фильма, доделывая клатч из жемчужного бисера, сказал, что на их языке Астрал-Авис значило бы «Рожденный Выращивать Мотыльков» — и так потом молчком просидел оставшуюся половину. Когда Антон особенно неожиданно даже для самого себя вздрагивал, он чувствовал, как чужая рука невольно оказывалась рядом, точно подставленная специально для того, чтобы за нее можно было в приступе накала остроты момента ухватиться. После сеанса он чувствовал себя так, точно по нему проехался поезд с цыганским табором — и громко, и тяжело, и будто бы пару раз за несколько купюр предсказали пиздец в жизни. И помыться еще во всех смыслах после такого хочется. Эмоционально помыться, чтобы стереть с лица земли отяжелевшие мысли, и буквально помыться, чтобы смыть на хрен самого себя — к тому же насквозь пропотевшего. Антон оглянулся — он всегда чувствовал, когда знакомая фигура начинала не присутствовать где-то рядом, и только потом приметил Арсения, чудным образом уже очутившегося двумя рядами выше, возле Кати и Димы, разводя с ними какую-то беседу. Вот везде он успевал засунуть свой обкусанный инопланетный нос. Они все дружной компанией вышли из зала, намереваясь спуститься в фаст-фудную через дорогу и чем-нибудь себя на ночь глядя порадовать. — Почему ты всегда, когда кто-то из нас зовет тебя «Арсом» выглядишь так странно, точно это значит «Рожденный Быть Одноклеточной Мандавошкой», или как там у тебя эти все формы переводятся?.. — Шаст немного выбился из общего потока, а вместе с ним, недолго думая, выбился и Арсений. — Как раз наоборот. Это имя у нас редкое, как колос кукурузы в пшеничном поле, и несет в себе исключительно положительное значение. Но тебе я его не скажу, — мигом отозвался Арсений, поправляя кепку, которую Шаст предложил надеть на вечер вместо докера. — Почему? — В каком-то смысле, ты смутишься его значением и впоследствии будешь мысленно чертыхаться, прежде чем вновь произносить его. — Арсений первым зашел в заведение, придержав дверь рукой. — Не буду, — где-то сзади попытался возмутиться Антон, но не был услышан, так как собственный голос потонул в приятной музыке и разговорах сидящих за столиками людей. В такое время и столько народа... Он заметил стоящий возле стенки столик, который уже оккупировали Катя и Маша, пока Матвиенко с Позовым зависали возле панели сенсорного меню. — Так что там за история с соседом? — спросила Катя, как только Антон сел на стул, расположенный прямо напротив того стула, где уселся Арсений. — С соседом? Японский бог с висюлькой! Ты нашла второго съемщика? Уже?! Миногарова, имевшая неизменный статус лучшей подруги, не рассказала ему о своем новом соседе? Вот это он выпал из жизни за какую-то августовскую недельку. Маша заправила светлую прядь за ухо и сложила руки вместе. — Не я его нашла, а он меня. Другого объяснения у меня нет. Во-первых, девочки-мальчики, он иностранец. Антон со значением присвистнул. — Во-вторых, Кать, да, это безопасно. Хотя бы потому, что он душечка, и потому, что работает в какой-то там сфере, подобной то ли ФСБ, то ли ФБР — в общем, что-то с поисками и расследованиями. За столом повисло молчание, полное неверия. Один только Шастун выкинул свое многозначительное «че?». — В-третьих, Арсений, — Миногарова вдруг устремила свой взгляд на нахмурившегося Чудика. — Ты бы видел, как вы с ним похожи. Только вот глаза, естественно, не такие голубые. Ну, и нос тоже не похож. А в остальном — такой же красивый, просто взрыв жопы. — Маша широко улыбнулась, глядя на Арсения, и если бы Антон не знал, что она бисексуалка с преимущественным перевесом в сторону любви к прекрасному полу, он бы подумал, что озвученное похоже на бессовестный флирт. Хотя, пусть даже Миногарова была бы натуральнее стопроцентного хлопка, облитого йогуртом с бифидобактериями и завернутого в китайский шелк, — даже тогда эти речи не были бы близко похожи на флирт. Маша могла остановить прохожего на улице и ни с того ни с сего брякнуть, что у него прикольная футболка с проволокой, крутой пирсинг с брюликами, что ему идут эти цепочки на кедах и это очень мило, и вообще «тебе бы на подиум, такой необыкновенной красотище, малыш!». Для нее это всë было чем-то само собой разумеющимся. Глядя на Миногарову сверху вниз можно было с уверенностью утверждать, что именно эта девушка создала комфортную харизму. И смелые уличные комплименты. Они, к слову, так и познакомились в институте. К Шасту впервые за весь курс обучения подлетела девушка, на которую он смотрел, не наклоняясь предварительно в три погибели и чуть ли не садясь на корточки, и сказала, что у него очень мягкая и яркая улыбка, точно во рту взорвалась галактика звезд. Пусть это было довольно странно, но потом, когда он вновь улыбнулся на эти весьма лестные речи в свой адрес, она добавила, что у него еще и зубы такие аккуратные и мелкие, один в один как у кота. Если бы Антон предложил кому-нибудь представить, что он одновременно Мария Миногарова, лучик света, хот-персон и сто восемьдесят пять сантиметров ходячей харизмы, он бы в конце извинился за то, что так часто повторялся и говорил равносильные друг другу понятия. — Он говорит с акцентом? — вдруг спросил Арсений, сцепив пальцы в замок. По потупленному взгляду Антон понял, что тот чем-то будто бы озабочен. — Ты просто сказала, что он иностранец. Маша, глазами окидывая его окаменевшие плечи и быстро после этого переглядываясь с Шастуном, точно тоже пыталась что-то понять, беспечно ответила: — Не-а. Я, конечно, не выясняла, сколько он тут живет, но говорит, вроде, без акцента. Знаю только, что он из Англии. Из Западного Йоркшира, кажется. Арсений нахмурился еще больше, не проронив ни слова. Только настырнее продолжил ковырять взглядом деревянную поверхность стола и прикусывал нижнюю губу. Неясно, что в принципе способно было привести его в столь смятенное поведение. Антон еще раз дословно прокрутил состоявшийся диалог в памяти и не нашел ничего такого особенного, кроме Машиного «взрыва жопы» от его красоты, но и тот в данной ситуации был явно не при чем. — Да какой тебе «тулуп», когда я вообще про Есенина говорю! — Ну врежь мне тогда, что ли, раз такой умный! Это возвращались вместе с едой на подносах Матвиенко и Позов. Как всегда, что-то очень активно обсуждая в своей присущей данным дискуссиям манере «есть мое мнение и неправильное», причем что Дима, что Сережа — оба придерживались оной, поэтому зачастую, не находя уступок или смирения со стороны собеседника, начинали капать друг другу на нервы. И мозги. Антон еще несколько раз взглянул на Арсения, рассеянно теребящего голубые салфетки прямо в подставке, делая себе пометку попытаться аккуратно расспросить о том, что его сегодня так взволновало, только когда они окажутся одни и желательно дома. А пока стоило продолжить беседу, которую начал Матвиенко, и сказать, почему он не поддерживает его точку зрения по поводу того, что во время зомби-апокалипсиса бейсбольная бита с гвоздями — не самое лучшее оружие для борьбы.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

— Маша сказала, что я красивый. Никогда не задавал этого вопроса, потому что не видел надобности, но в общечеловеческом смысле, я в самом деле красивый? Антон так и замер на пороге, не успев снять левый ботинок. Распрямился. Хорошо, что в коридоре никто из них не удосужился включить свет — пятнами проступающее смущение на лице лицезреть никому, кроме него, ощущающего его, как ожоги легкой степени, необязательно. — Я ни разу не говорил тебе этого? — Антон всерьез задумался. Неужели больше чем полгода живя бок о бок с Арсением, который своей красотой вызывал у него ежедневные приступы тахикардии, он даже словом про это не обмолвился? Не про тахикардию — за хер та ему сдалась — а про красоту. — Нет. В комнату упало неудобное «оу...». И потом следом свалилось, глухо ударившись о стенки сознания, «ебать». — Прости. Я думал, что это что-то и без слов понятное. Типа, да, ты настолько хорош собой, что все вокруг, включая тебя, это знают, поэтому подтверждать очевидное необязательно... — Антона не смущало то, что он признавал так называемого «человека» и так называемого мужского пола красивым. Это, как выражалась Маша, один из признаков того, что ты адекватный, а не, какое бытует у некоторых мнение, сразу же голубее летнего неба или розовее домика Барби. Его гораздо сильнее смущало, опять же, то, что он реально думал, будто бы Арсений сам знает о том, что он до дрожащих коленок как хорошо выглядит, поэтому говорить об этом просто нет надобности. Не стоило выбрасывать из своей башки напоминание о том, что Арсений с другой планеты. А еще он немного (это слово попахивало бессовестным преуменьшением) асоциален. — Но ты же не из-за этого вопроса сидел такой кислый? — «Как писюн обвислый», хотелось добавить в конце, но Антон воздержался. Это однозначно увело бы их диалог совсем в иную сторону. Во всех смыслах хуевую, говоря откровенно. Арсений облокотился на стенку, скрестив руки. — Нет. Не из-за этого. Антон скинул с себя белую ветровку и сел на квадратный пуфик от туалетного столика. — Расскажешь?.. Арсений отрицательно покачал головой. Ну и ладно. Ну и не надо. Ну и не хочет он по-прежнему делиться своими чувствами и тревогами, ну и что теперь? А что ты ожидал, что вы обязательно станете закадычными друзьями, как только перестанете ссориться, или что он будет считать тебя единственным, кому можно, закрыв глаза, довериться? Не очаровывай себя иллюзиями, чтобы потом не разочаровываться в действительности — первое правило жизни. — Арс? — Начало первого ночи на часах Антона не смущало, а наоборот, как бы подбадривало на то, чтобы этот разговор наконец состоялся. Ту проблему, которую как-то в конце концов стоило разрешить, для начала неплохо было бы облечь в слова. — Ты хоть раз в мыслях рассматривал перспективу начать самостоятельную жизнь? Арсений развернулся, отлип от стенки и присел на еще один свободный мягкий квадрат бордового цвета. Значит, расположение к беседе присутствовало. — Смотря в каком контексте ты спрашиваешь. С позиции нежелания, чтобы я съехал, или с обратной позиции желания моего переезда. Антон поправил ворох кудряшек на голове, слегка прочесывая в конце этого движения кожу головы. — А с двух одновременно считается? Просто... Этот вопрос рано или поздно всё равно бы всплыл. К примеру, если бы я вдруг встретил в жизни партнера, который собрался бы ко мне переехать, или я к нему, не знаю... Если бы я купил квартиру в другом месте... Если бы тебе самому захотелось стать свободнее. Если бы ты нашел себе девушку, парня, сам выбирай, кого тебе больше хочется, к чему душа и не только душа лежит и к тому же стоит... Нам лучше подумать об этом загодя. Чтобы потом не было больнее и сложнее расставаться, да, Антон? Чтобы ты успел пресечь зависимость на ранних стадиях, не дав ей поглотить тебя целиком, верно? Чтобы чувства к нему не стали контролировать тебя, вместо того, чтобы ты контролировал их, правильно? — Ты просишь меня уйти? — Лицо Арсения осталось непробиваемым, разве что тени под глазами показались отчего-то отчетливее, будто бы глубже, и бровь нервно дернулась, тут же опускаясь обратно. — Нет, нет, нет, ни в коем случае. Я лишь хочу, чтобы ты знал, что у тебя есть выбор. Что ты не заперт в этой квартире, ты не связан со мной стальными проводами, и ты способен распоряжаться своей жизнью, как тебе угодно. И... я бы не хотел, чтобы это всё зашло слишком далеко. Неужели он произнес это? Именно в такой форме, в какой оно было задумано? — Ты пытаешься оправдать то, что хочешь выгнать меня? — В лице Арсения, пока сам Шаст сидел и теребил кольцо на мизинце, выступила перемена. Брови его стремились заломаться на переносице, но он будто бы сдерживал их, оттого и глаза казались двумя строгими судьями, на каждое твое слово готовыми вынести свой приговор. — Боже, нет, Арсений, я даже и не думаю выгонять тебя! Я пытаюсь обеспечить нам двоим нормальную жизнь! Арсений в ответ цокнул. Вот уж чего Шастун точно не ожидал, так это того, что он тут по-сучьи расцокается в такой важный момент. — Какие знакомые слова. И что ты еще скажешь? Что так будет лучше для двух сторон? Что на расстоянии друг от друга мы оба отыщем новое счастье? Что так и должно быть? Что это всë для моего же блага? Что ты не выкидываешь меня вон, а даешь билет в новую жизнь? — Бледные губы его искривила вымученная улыбка. Кривая, так как один уголок губ вообще практически не стронулся с места, в горечи поджимаясь. — Пока ты не сказал их таким издевательским тоном, эти слова звучали очень правильно для подобной ситуации. Они сидели друг напротив друга. Снова между ними толстой нитью вокруг обвязалась какая-то недомолвка, какое-то недопонимание, что-то, что не располагало к конструктивному и приятному диалогу вообще. — Сколько раз за прожитые вместе со мной сто девяносто дней ты предполагал, что значит «Астр»? Хотя бы примерно? — Арсений вскинул голову, по привычке уставившись в упор. Антон развел руками и уронил их с хлопком на колени: — Не больше... ну, давай, пятидесяти раз, окей. — И неужели, даже сопоставляя те факты, которые я постоянно тебе подбрасывал, точно поленья в печку, ты в итоге не пришел к выводу, что оно значит? Голос его стал тихим, в конце и вовсе затухая в своей громкости. — Риторический вопрос, на который я не должен отвечать, верно? Антон слабо улыбнулся, вспоминая времена, когда он впервые рассказал об этом термине Арсению, который после на каждый его вопрос спрашивал, риторический он или нет. Даже когда Антон выкидывал что-то наподобие «и что мне теперь, изволишь обосраться?», Арсений неизменно отвечал: «Этот вопрос риторический, или ты всерьез требуешь от меня ответа на твою реплику? Мое мнение на этот счет отрицательно, лучше воздержись». — Верно. Ты наверняка настроил себе воздушных замков о том, что я крутое внеземное существо, которые прилетело, чтобы, как бог, открыть новый философский смысл, поделиться нашими технологиями или что там обычно демонстрируют в ваших фильмах? Но я не оказался здесь добровольно. И я не «свалился со своей планеты», как ты любишь говорить. Я Астр-Авис — я Рожденный Быть Изгнанным. Что-то внутри Антона с шипением затухло. Прямо в груди. Не от разочарования, как мог думать Арсений, если бы знал, даже близко нет. Он просто наконец понял, почему всё... так. Почему он такой. Почему глаза его резали душу, будто ты упал на битое стекло грудной клеткой. Он понял, что совершил ошибку, так просто предлагая ему взять и съехать. Чудовищную. Горькую. — Меня просто вышвырнули из того места, где я прожил половину жизни. И я не знаю за что. И всë, Антон. Мне больше нечего тебе рассказать, ты больше можешь не расспрашивать. Контракт на три дня можно отменить, все тайны раскрыты, добить нечем. Антон встал. Арсений, точно к чему-то готовясь, решительно вскочил следом. — Дурак, — тихонько произнес Шаст и притянул его к себе, загребая в широченные объятья. — Я дурак, и ты тоже хорош. Я обещаю впредь не заикаться о таких вещах. Только если однажды ты сам придешь и скажешь, что я тебя заебал вкрай и тебе хочется поскорее сдристануть от этого бубнежа и пердежа на каждое твое слово и действие. И сделаешь это самостоятельно, без всяких намеков на отвержение. — Его ладони скользили по выступающим лопаткам, успокоительно поглаживая. Арсений некоторое время стоял, окаменев, прежде чем невесомым движением уместил свои руки там же, где и Антон — на спине. — А как же партнер? — Как замаячит на горизонте, тогда и будем разбираться. Решать проблемы по мере их поступления, да. — Антон мягко улыбнулся. Именно с этой фразы у них и началось всё. — Да и вопросы можно не отменять. Я до сих пор знаю про тебя слишком мало. Обниматься с Арсением оказалось не просто приятно, а невыносимо правильно, нужно. А напоминание о том, что его когда-то всё же придется отпустить, предательской тяжестью отзывалось внутри. Слегка раскачиваясь, что ощущалось совсем как в детстве, когда ты со всей искренностью так же сильно прижимаешься к маме, они молча простояли, схваченные в плен рук друг друга, наверняка совсем недолго, но такие моменты всегда ощущаются, как время в планке на локтях — каждая секунда равносильна вечности. Арсений не спешил отстраняться, но Антон, чувствуя смутную неловкость за то, что пусть и готов был простоять так до самой пенсии, но при их уровне отношений это со стороны выглядело бы как что-то, огромными махами перешагивающее за рамки дружбы, отлепился от чужой спины первым. Арсений, поправляя рукава связанного им же свитера, сделал шаг в сторону зала. — Я приду ночью, чтобы поделиться с тобой своим мнением о зомби-апокалипсисе и методах выживания в нем. Потому что в словах Сережи присутствовало так много уверенности, будто бы он смог в одиночку уничтожить всех зомби на планете, просто прочитав, как заклятие, содержание освежителя воздуха. Хотя на деле я придерживаюсь мнения, что он бы умер одним из первых, споткнувшись на банановой кожуре и упав прямо на откусившего ему половину мозга зомби-мутанта. Антон улыбнулся, подперев бок рукой. — А я бы тогда как себя, по твоему мнению, вел во всем этом ужасе? Арсений обвел его таким серьезным взглядом, словно взаправду воспринял эти слова, как что-то первостепенно важное. В конце, завершая свое путешествие по всему длинному телу, его глаза остановились на зрачках, смотреться в которые в темноте было проблематично, но не для зоркоглазого Арсения, и ответил: — Ты бы тоже умер. Из-за того, что принес себя в жертву, спасая всех остальных. Стоял бы в стороне, прижимая руки к пробитой груди, пока другие праздновали бы победу. Наверное, не такого ответа ожидал Антон, настроенный на хи-хи ха-ха. Шуткой в словах Арсения не то чтобы не пахло — даже легким душком не веяло. — А ты бы тогда как себя повел? Арсений сделал еще один шаг назад, почти заходя в зал. — Сделал бы всё возможное, чтобы стать похожим на зомби, влился бы в их коллектив, нашел их общество приятным и не захотел бы потом выходить после окончания всего этого к людям. — Он уже готовился, зайдя в зал окончательно, стянуть свитер, дергая его за кромки, когда резко повернул голову в сторону застывшего аккурат в середине дверного проема Шастуна. — Если хочешь услышать продолжение моих рациональных, но не уверенно точных взглядов на эти вымышленные условия, я могу рассказать, когда ты ближе к рассвету проснешься. Антон кивнул, нехотя делая шаг по направлению к собственной комнате, и, прежде чем сделать еще один, воровски обратил свой взгляд на бледную спину и те же лопатки, которые уже не были скрыты свитером. Сжимая руки, которые, точно фантомно обожженные, стремились воспроизвести на ладонях ощущениях этих же выступающих лопаток, покрытых россыпью фиолетовых пятнышек, он быстро скрылся в коридоре.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

— Да, Поз был бы тем самым, кто разработает спасшую человечество вакцину. И это очевидно, не зря же он в клинике работает. — Арсений, подогнув ноги под себя, сидел в облюбованном яйцеобразном плетеном кресле и продолжал ту же околоапокалиптичную мысль, которую начал развивать еще три с половиной часа назад. Антон, перевернувшись в его сторону, пока еще с открытыми глазами слушал, не обнаруживая в себе признаков срочной нужды закрыть их. — Арс... — М? Шаст подтянулся на локтях, усаживаясь в кровати. — Как так вышло, что ты не знаешь, за что ты... был «отвергнут»? И отослан со своей планеты? Если ты не готов отвечать, я не настаиваю, ты же знаешь. Фиолетовое свечение заворожило Антона, пока он сидел и теребил мочку уха, гадая, зашел он дальше положенного, или сегодня повезло? Или Арсений больше вообще не планирует ставить охрану из холодной неприступности на своих территориях мыслей и тайн пришлого? — Так и вышло. Я продолжаю верить, что на меня повесили чье-то правонарушение, потому что у меня не было никакой возможности сделать то, за что меня выпнули. Арсений смотрел в окно. Он часто, даже слишком часто засматривался на небо. Вглядывался в белые точки в вышине, которые и не обвиняли, и не утешали. Не грели и не остужали. Просто были навсегда потеряны и больше недосягаемы. Слишком далекие. Он навечно утратил их. — Ты ведь никого не убивал? Арсений прищелкнул языком: — Конечно же, нет. За такое я бы просто сидел в тюрьме или был бы заточен в отдельном неприступном месте. Типа башни с маяком посреди океана, а-ля Граф Монте-Кристо. А я... создал временную воронку. Будто бы создал, что всё еще сомнительно, потому что у меня нет реальных возможностей создать ее. И никогда не было, в связи с возмутительно отсутствующими навыками освоения способностей, но это ты уже знаешь. Антон дважды моргнул. — И всё? — Да. Это было последней каплей. Мало того, что репутация у таких, как я, и без того не наилучшая, так то, что я пошел против основы основ, поставив под угрозу всё пространственно-временное устройство планеты одним своим действием, в довершение стало причиной высылки. Если бы ты знал, сколько граждан у нас таким методом «выкуривали», ты бы не пришел в восторг. От меня одного не убавилось, в конце концов, у нас и без того маленькая площадь поверхности, в отличие от вашей, в семьдесят девять раз меньше, и то, что на одного не приносящего своим существованием пользы существа станет меньше, никто не осудит, а может, даже перевернут всё как благодетель. Такие времена, такое устройство государства, такие меры. И технологии дошли до того, чтобы, как мешок с мусором, выкинуть заодно и одного из жителей планеты. Ты не думай, что жизнь там отвратительна — она прекрасна для тех, кто имел счастье родиться нормальным для того, чтобы существовать с пользой. Там красивая природа, колоритные пейзажи, милые животные... Народ приятный. Они ведь тоже почти как вы, только пролетевшие несколько этажей эволюции. Но некоторым, по закону жизни, и там всё еще продолжает не везти. Антон тоже уставился в окно, где попытался разглядеть висящие, точно пришитые темными нитками, звезды, но не видел перед собой ничего. — Но это ведь несправедливо и дико. — Это один из макетов и симуляции того, что происходит везде. Ты везде будешь отвергнут, если не будешь соответствовать тому, что диктует верхушка. Везде, Антон. И в природе, и в государстве, и на планете, и во всей галактике разом. Просто периодически верхушки меняют друг друга, тогда меняются и их установки. Однажды тебе может повезти, если их правила будут соответствовать твоим установкам, но кто-то в то же время снова попадет впросак — и это замкнутый цикл, круг за кругом. Все в выигрыше не останутся никогда. Это утопия. Антон устало прикрыл веки: — Да знаю я, что ты как с маленьким со мной говоришь?.. Просто... Не думал, что всё когда-нибудь дойдет до такой степени. — Да вы и не доживете до такого, не бойся. У вас ресурсов мало, что я понял и изучил сразу же. Экология загнивает. Вы не выдержите и половину того срока, через который приблизительно настанет наша ступень эволюции. Кажется, эта инопланетная жопа только что нагло его закибербуллила? Арсений улыбнулся: — И это к лучшему. Пусть у вас остается такой уровень развития, когда сослать навсегда можно только из страны. И то, ты имеешь шанс вернуться или видеться с близкими. Улыбка на его губах явно не сочилась радостью и счастьем. И это понятно. У него остался там, откуда его прогнали за что-то непонятное, какой-никакой пласт жизни. Рядом с теми, кто был рядом. Кто-то ведь всё равно был с ним рядом, раз он вспоминал об этом в последнее время всё чаще. — Арсений? — Антон позвал шепотом. Была у него эта дурацкая привычка говорить шепотом с наступлением темноты, точно по всей квартире кто-то разбрасывал спящих младенцев. — Мне жаль. — К черту жалость. Жизнь продолжается. Тем более здесь, где от меня ничего не требуют. Ни вести отчет о времени, ни придумывать химические формулы для разработки аппаратов полного восстановления организма после отморожения четвертой степени, ни управлять тысячами голосов птиц, ни-че-го того, что я не способен сделать. У вас моя способность чтения книги не больше чем за пять минут считается гениальной, хотя для нас это то же самое, что у вас — смыть говно в унитазе. Это круто, что из пятидесяти ближайших населенных планет мне попалась та, что близко похожа на нашу, но без таких строгих рамок способностей... Хотя, если бы мы с нашего расстояния рассматривали ее в телескоп, а не тыкали наобум, мы бы увидели ее за миллионов этак десять лет до эры динозавров, если бы вообще увидели. — Арсений довольно сложил губы. Не улыбнулся, как бы окончательно выражая свое удовольствие от всего, что предоставил ему этот «дивный новый мир», но и не желая брызгаться на него ядом. Приемлемо. — Знаешь, здесь многие придерживаются мнения, что человек рожден не соответствовать, а выделяться. Я думаю, пусть ты и не человек, но для тебя здесь место найдется. Антон имел в виду всё, когда сказал «здесь» — на планете, в этом городе, в его жизни, в кругу его друзей, в его квартире, да даже в его комнате — Арсений везде словно всегда должен был быть. И в сердце тоже — уж так у Шастуна повелось. — Я утром схожу на почту, чтобы отправить заказы, поэтому могу опоздать к завтраку. — Арсений закрыл тему на замок и проглотил ключ, переходя на путь бытовых обсуждений. Антон сполз в кровать и подтянул одеяло. — Окей, сам потом плов свой вонючий разогреешь, который ты с ехидной рожей купил, чтобы меня побесить. Вот и поешь его с такой же ехидной рожей один, пока я макароны варить буду. По комнате прокатился возмущенный смешок: — Я же не виноват, что у тебя аллергия. Переписать твои хромосомы я тоже не могу. И вообще, не ты ли вчера купил чипсы с крабом, чтобы не делиться со мной, зная, что я не люблю всё морское? Пряча улыбку в одеяле, натянутом по самый нос, Шаст пробубнил: — Ладно, туше. Если будешь себя прилично вести, завтра кое-куда сходим. А пока ты не договорил, почему это Махыч останется единственной, кто выживет в апокалипсисе. И после этого зеленые его глаза скрылись за завесой век. Арсений, поудобнее скрещивая ноги, продолжил: — Ну, смотри, она мыслит трезвее вас всех вместе взятых, что можно вынести хотя бы из ее фраз о том, что документы даже при таком событии нужно всегда носить с собой. И потом — одежда...

Зловещи и просты

Ожоги на судьбе.

В ком

Был уверен

Ты?

— В себе...

(Роберт Рождественский «Зловещи и просты...»)