Сорваться с неба

К девятому месяцу обитания на планете Земля у Арсения по собственному желанию появился личный телефон. Причем это был айфон последней версии, купленный на заработанные честным трудом деньги. Вязание, плетение и шитье на самом деле — очень доходный бизнес, особенно если производить всё это со скоростью заводских машин. Шастун, проверив чужую карту, которую они завели еще в мае, так и сказал, что при желании он смог бы накопить на квартиру в центре Воронежа примерно за год. Арсений же ответил, что хочет попробовать себя в чем-то новом. Они бы снова очутились в той майской точке «хочешь быть ветеринаром?» — «я ни разу в жизни не видел ни одного животного, кроме кота, собаки и того плюющего на дорогу мужика в спортивном костюме». Да, в зоопарк действительно стоило сгонять... Но в этом кривом отрезке, стремящемся к бесконечным отказам и претензиям, они не очутились, потому что Арсений, однажды ночью приплыв со вторым томиком «Отверженных», поставил Шаста перед фактом: он хочет заниматься изготовлением кондитерских изделий. «Печь тортики и кексики?» — в тот момент переспросил Шастун. «Да», — лаконично ответил Арсений. «Ты... вообще теперь не хочешь заниматься вязанием? То есть... всем этим? Совсем?» — Шаст покосился на лежащее на диване вязаное зеленое одеяло, на котором пестрыми пятнами расползлись желтые сердечки. «Я сделал в этой сфере всё, что хотел. Я желаю двигаться дальше, мне интересно попробовать себя в чем-то другом». «А если... Ну, чисто гипотетически, не получится?» «Откуда, по-твоему, ты узнаешь, что у тебя, предположительно, есть предрасположенность к пению, если ты ни разу не открыл для этого рта? Я просто продолжу искать то, в чем снова получится». На том и решили. Шаст выставил уже раскрученный со всех ходов сайт по вязанию на продажу, понимая, что пролагать новое ответвление тропы, по которой они вместе идут, уже не так страшно, если делать это во второй раз. Так же с дружеской помощью они снова найдут, как всё устроить по красоте. Маша, прослышав про их новые наполеоновские планы, чуть ли не на ультраписке записывала в недавно добавленный чат с Арсением голосовое о том, что она уже готова сделать заказ, даже не зная всех подробностей. Арсений, испугавшись, просто случайно заблокировал ее. А возможно, не очень случайно. Особенно если учесть то, что отвечать на ее ежедневные двадцать голосовых по десять секунд ему не хотелось — Антону-то, который раз сорок после собственных душевных излияний слышал его латентно посылающее нахуй «ясно», этого не знать. У Арсения даже в готовке тут же проявился свой, великолепно-внеземной, стиль. Первым его блюдом стали пирожные макаруны. Белые их шапочки были покрыты разрывами и подкрашены голубым, а темно-синий крем между двумя печенюшками делал это изделие один в один похожим на самый натуральный кусок айсберга. Как странно — Антон частенько сравнивал его с этим огромным сколом ледяной глыбы, а тут сам Арсений демонстрировал, что внутренней прослойкой этого самого льда является обыкновенный теплый сливочный крем — метафора, которая вышла на новый уровень. Своими бледными руками он творил какую-то совсем не входящую в рамки привычного и стандартного красоту. Его замысел даже самых простых по ингредиентам пирожных в итоге разрастался до чего-то, что хотелось поместить в музей и на что хотелось смотреть за стеклом несколько лет подряд, не двигаясь с места, не говоря уже о том, чтобы вообще пихать это в рот и съедать. Антон так уже попался на ситуации с булочками синнабонами в виде обнимающих дерево ленивцев, заявляя, что не будет отрывать этим существам помазанные кремом жопы, только чтобы потом съесть. Арсений, упаковывающий тринадцатый заказ за месяц, спокойно дожевывал приправленную корицей башку одного из ленивцев и просто пожимал плечами. Но если тогда ему было жалко ленивца, то еще чаще происходило так, что он смотрел на отрезанный кусок торта, оформленный в виде какого-нибудь волшебного фиолетового пня, из которого росли искусно сделанные из белого шоколада тоненькие грибы, и просто не мог позволить себе потревожить эту чарующую красоту. Вот зачем Арсений мастерил только всякие волшебные скульптуры, вместо самой обыкновенной еды? Съесть купленный в переходе красный бархат за триста семьдесят рублей, который является прекрасным, великолепным, гениальным, самым лучшим... химозным пиздецом — вот это пожалуйста, дайте десять! А съесть домашнюю стряпню, которую Арсений готовил при нем же, рассказывая сюжет «Моцарта и Сальери» Пушкина — извините, еrror-404, перезагрузите систему. И Арсений реально, кажется, на этой планете был до идеальности хорош во всем. Или же он умело выбирал занятия исключительно по тому профилю, в котором однозначно готовился вскоре стать асом. И стряпал он безукоризненно вкусно, и вязал до идеальности сногсшибательно, и знаниями не абы какими обладал, что хоть сейчас нобелевский комитет на уши ставь, и недосягаемой красотой светил налево-направо, ну золото, а не мужик, — додумал Шастун с какой-то грустной обреченностью. Держать себя в руках оказалось труднее, чем он мог предполагать. Наверное, потому что он еще никогда не испытывал чувства отчетливого стремления быть с кем-то ближе в таких необъятных масштабах. А с того момента, как у Арсения появился телефон, и он получил возможность скидывать ему пикчи «ебало гаси — спокойной ночи» и «проснись, день очередной клоунады начинается» — он вообще ощутил с ним миндальную связь такой прочной хватки, что хотелось выть от того, как болезненно щемит сердце. Антон хотел вырвать с корнями эту разрастающуюся с паразитической скоростью привязанность, пока она не проросла до всего его основания, окутав своими проростками, в том числе, разум. Не хотелось всё разрушить в одно неловкое мгновение и навредить неправильными действиями. Наверное, Арсению даже повезло, что он не сильно разбирался во всех этих страдальчески-романтических делах, спокойно воспринимая все его действия за дружеские жесты, пока сам Антон буквально сгорал в их пекле. Дрожащие немигающие взгляды, задерживающиеся на его профиле — свойственно всем друзьям. Случайные прикосновения локтем к локтю при совместном взаимодействии на кухне и не похожие на мимолетные касания при передаче кружки с кофе сцепления пальцев — тоже в стиле дружеских друзей. Напоминания о его красоте, успехах, о том, какой он хороший, какой молодец, как же он им гордится и как много для него всё это значит голосом, сухим от застрявшей между бронхами хрипотцы — просто забота. Д р у ж е с к а я. Пиздец. Пиздец и еще раз пиздец. Шастун оказался в эпицентре такой ситуации, когда это слово заслуживало миллионного повторения вслух, с добавлением возможности побиться при его произношении башкой об стенку. Узнай его бывшая версия самого себя, буквально двумя-тремя годами ранее, что в возрасте двадцати девяти с половиной лет он по самую маковку втюхается в инопланетянина... Она — эта версия — сошла бы с ума за считанную секунду. Оказывается, судьбе Шастуна нравилось прибегать в пиздецовые моменты со складным стульчиком и попкорном, наблюдая за тем, как же этот малец выкрутится на этот раз. «Говоришь, живешь тривиальной жизнью в сером, ничем не примечательном Воронеже?» — на тебе внеземное существо за шиворот. «Думаешь, недостаточно?» — подкину лопатой туда же влюбленности в это самое существо. Антон боялся продолжения этих судьбоносных вакханалий. Потому что шахматная доска в руках этой страшной женщины могла перевернуться в любой момент, кони бы разбежались в разные стороны, а слоны перетоптали остальные фигуры. А он, как король этой вечеринки, оказался бы в ситуации, когда одного мата окажется мало. Даже самого крепкого.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

— Львица — это тигрица, только желтая и без полосок? Я разочарован. Как и в том, что дыня — это буквально смесь груши и арбуза. — Несмотря на бубнеж, Арсений в зоопарке фотографировал каждый шаг и пук всех животных до единого. Да и дыни в летнюю жаринду жевал с таким аппетитом, что хруст за ушами аж на всю двадцатиэтажку стоял. — Я не понимаю, откуда ты вообще берешь эти мысли. Они, вроде бы, и абсурдные до сердцевины, но из-за твоего серьезного табла, с которым ты их вещаешь, верится по самое не хочу само собой как-то. Антон покачал головой и улыбнулся. Полчаса назад Арсений около десяти минут жалел пони, названную «микро-лошадкой», потому что у нее ножки короткие, и она на них еле ходит. На него было смотреть и грустно, и забавно одновременно. — Маша попросила заглянуть и проверить, что там у нее с роутером. Пойдешь со мной завтра или будешь доделывать те пончики в виде диснеевских персонажей? — спросил Антон, следя за животными за железными прутьями и жалея каждого из них в стократной степени. Все-таки зоопарки он с детства недолюбливал и до сих пор целиком не одобрял. Жестоко это для его тонкой душевной организации, да и само по себе, что ли. Арсений со сложным лицом уставился в телефон, что Шаст обожал в его взаимодействии с новомодными человеческими гаджетами больше всего. Он также замечал, что тот любил, прямо как дальнозоркая бабушка, на ладони отдалять его от лица, точно прикидывая, нормально что-то смотрится, или даже издали видно, что говно-говном? — Я доделал его еще утром и передал Серому, который обещал привезти по адресу, пока ты спал. Схожу с тобой. Арсений за девять месяцев бок о бок с Антоном и непосредственно в самой жизни Антона уже перешел на тот уровень, когда связываться с друзьями Шастуна можно как бы и без участия Шастуна, к чему до сих пор сложно получалось привыкнуть. Еще, казалось, вчера ни слова вымолвить не мог самостоятельно, если предварительно в книге его не вычитал и не услышал, тем самым скопировав, а теперь уже друзей себе заводит! Кстати, что-то из разряда заведения новых друзей случилось не так давно. Они ходили в кофейню на окраине — чем-то ее интерьер походил на а-ля американскую, с мягкими красными диванами, продырявленными на скате ног, — и именно там Арсений успел завести себе новое знакомство и завести Шастуна, которого ревность решила медленно своим шершавым вонючим языком слизать с лица земли, как взбитые сливки с ладошки. Пока Арсений чесал языком и обменивался чересчур уж любезными и учтивыми улыбочками с каким-то светленьким парнем в веснушках за соседним столом, во время того, как Шастун делал заказ на них двоих, он всё время оглядывался то на своего космо-пикапера, то на этого поцелованного солнцем взасос говнюка таким взглядом, точно желал их двоих, как новорожденных щенков, безжалостно утопить в унитазе. Необоснованная ревность глотала его разум огромными кусками, толком не прожевывая и не запивая. Арсений заслуживал получать расположение других людей, кроме него самого и его друзей, и в очередной раз внутренний собственник, уважающий чужие личные границы, внутри Шастуна решил разорвать его душу на маленькие тонкие тряпочки, похожие на платочки — чтобы было, чем сопли от обиды подтирать, не понятно даже, на кого. На Арсения, на того светло-голубоглазого парня, с которым он миленько беседовал, на ситуацию в целом или на самого себя, не способного разобраться с тем, что с ним происходит. Они в ту кофейню так за последний месяц больше не ходили. Пообедали, конечно, вкусно, но привкус немного не той по существу горечи на языке всё же остался. Причем, не только у Шастуна, но и у Арсения, который взгрустнул после того, как веснушка-парень с пучком на голове сообщил ему, что он, по сути, просто на перерыв заскочил, а так он в музыкальной школе недалеко отсюда преподает, и после этого просто ушел, запахнувшись черным пальто. Тот еще франт-хуянт, конь в пальто. На самом деле, ревность — реально самое иррациональное чувство на земле, которое почти беспричинно кипит в венах, как раскаленное машинное масло, не давая тебе нормально жить, думал Шаст. Ведь Арсений действительно не собирался с этим парнем в идеально белой рубашке и галстуке с вычищенным пиджачком за руки бежать в закат, покупать ферму в Калифорнии и выращивать там овец. А тот не то рыжий, не то русый молодой человек так же наверняка не одобрял самые плачевные из всего ревнивого потока мыслей Антона идеи о том, как он с этим первым попавшимся на перерыве в музыкалке бледнолицым незнакомцем засосется при первой же возможности, стоит Шастуну отвернуться дольше чем на пять секунд. И вообще, тот имбирный паренек выглядел максимально гетеросексуально, хоть и очень ухоженно и даже с какой-то стороны приятно-женственно, что Шаст определил по своему неизменному радару «если показалось, что чел гей — значит, не показалось», но в отношении этого Мистера Веснушки ему ничего такого не показалось, кроме ослепительно-черного пятна ревности перед глазами. — Я тут... что-то опять случайно сделал, кажется, — изрек подозрительно тихо Арсений, продолжая смотреть в экран айфона. Шастун напрягся, перехватывая телефон из чужих рук. Дело в том, что после череды случайных звонков в девять-один-один и сто двенадцать, после случайной регистрации в службе такси как водитель, после случайной покупки приложения для изучения Персидского языка за четыре тысячи рублей, после восемнадцати забронированных мест в самых разных гостиницах Владивостока, — самым безобидным, что мог «случайно сделать» Арсений в телефоне, оказался бы скриншот истории калькулятора, так же, как и во все остальные разы, случайно разосланный всем контактам. — Ничего страшного, просто записал на диктофон... Час и тринадцать минут нашего похода по зоопарку, — ответил Антон, смахивая около двадцати штук плавающих окон. Он успел увидеть там статью под названием «вся правда о мультфильме «ежик в тумане», вы будете в шоке» и лишь пожал плечами, как бы этим жестом говоря, на манер Позова — Арсе-е-ений... — Я его и так дословно помню. — С этими словами Арс забрал черный кирпич из чужих рук и принялся копошиться в нем дальше. Видимо, удалял эту самую запись. Хоть что-то он делать в нем умел. По правде говоря, делать дела в айфоне он был горазд, причем не считая прошлых инцидентов со звонками в службы спасения, подпиской на рассылки по индийской кухне и уймы прочего говнища, произошедшего всего за сутки с момента самой покупки. Например, Арсений был хорош в скоростном написании сообщений. Так Шаст получал в день чуть ли не по сорок штук коротких: «Я пошел готовить.» «Сделай музыку потише или переключи эту песню.» «И эту тоже переключи. Там поется про секс, наркотики и сучек. Режет слух.» «А в этой поется про то, что человек хочет стать мухой, но ее оставь. Круто звучит.» «У тебя еще уши не завяли слушать такой тяжелый металл? Электроника лучше.» «Эй, зачем ты сделал еще громче?» «Тогда купи мне сегодня ушных палочек в магазине. Пожалуйста. Буду кровь вытирать.» «По окну ползает паук, но я не хочу его убивать.» «Приди сюда. Пожалуйста. Я не справляюсь. Давай ты выкинешь его в окно. Жаль, что мы не на шестнадцатом этаже живем. Тогда бы наверняка.» «Не кури долго на балконе и не смотри вслед улетающему пауку, мне нужно твое присутствие в зале. Не знаю, что надеть после душа.» «Что отвечать Позову на статью об обнаружении в космосе пяти планет, похожих на Землю, если их на самом деле в миллиарды раз больше? Можно просто заблокировать?». И это лишь малая часть того, через какую мясорубку информации ежедневно на протяжении трех недель прокручивался мозг Шастуна. А еще Арсению было по-приколу скидывать ему всякую срань в ответ на то, что он сам тоже частенько скидывал ему срань. Только для Арсения «сранью» считались пикчи с Хэллоу Китти, а для Антона — упоротые статьи с Википедии. Как Шаст желал, чтобы Арс чекнул мем про сгоревшего в машине медведя, так Арсений желал, чтобы Шастун заценил статью под названием «самые съедобные пауки Австралии». Наверное, суть выражения их привязанности была одинаковой, но в разной интерпретации. Что тоже, если посмотреть под правильным ракурсом, довольно мило. — Ты знал, что обезьяны не любят бананы? — вдруг спросил Арсений, следя за тем, как одна из упоминаемых обезьян стащила у какой-то девочки заколку с желтым бантиком и принялась с ней играться. Шаст сжал губы и неоднозначно покачал головой: — Наверное, начал догадываться об этом после того, как Поз мне в десятом классе сказал, что мыши не любят сыр. Мой мир тогда был разрушен. Никогда не стоит верить мультяшным клише. Но ты ведь ожидал, что я скажу «нет», и думал дополнить это чем-то познавательным, да? Можешь продолжать. Арсений благодарственно сверкнул на него глазами: — Селекция — удивительная вещь. Без человеческого вмешательства та же морковка была бы обыкновенным захудалым сорняком. Ровно такая же история с бананом, дикий вид которого имеет толстую кожуру и уйму костей внутри плоти. Поэтому дикими бананами обезьяны априори питаться не могли, их приучил к этому человек. А так они потребляли орехи и прочее, что под... кисть попадалось. На данный момент калорийность одного банана довольно высока, и употребление в пищу их количества в том же зоопарке сокращена или вовсе сведена на нет. Там много сахара, и они тяжело перевариваются. Арсений закончил свою десятиминутную лекцию, когда они были уже на пути к выходу, после чего плавно переключился на рассуждения о выводах по увиденным существам. — Бурые медведи, это те же белые медведи, которых кто-то словно обвалял в мешке с какао и приплюснул им морду. Белый медведь, соответственно, представляет собой белый шоколад, а гималайский медведь завершает шоколадную цепочку, являясь горьким на девяносто пять процентов. У вас одних и тех же животных сотни разных видов, и это, вроде, неинтересно, но на деле довольно интригует. Вдруг через триста лет появится еще какой-нибудь медведь с расцветкой коровы. Шастун улыбался с того, как Арсений видел их мир, чуть ли не круглосуточно. Прекрасная планета, откуда он родом, не где-то там вертелась далеко в небе, а находилась тут, прямо у Арсения в голове. — Такой есть. Ну почти. Это панда, — Антон прыснул. Арсений еще в зоопарке был на грани того, чтобы устроить с ним бой на ножах за то, что он его обманывает. Никак эти создания, из которых природа подчистую выкачала всю агрессию, не могли быть медведями. Максимум подгоревшей на животе булочкой или какой-нибудь оригинальной формы подушкой для беременных. Арсений скукожил серьезную морду лица: — Если вы — люди — серьезно поставили это ангельское создание в один ряд с огромными мохнатыми убийцами, то я, пожалуй, продолжу быть пришельцем. И у нас, например, домашними животными являются огромные мотыльки. Точнее, они называются «еʅьзυ». Как домашняя кошка, только мотылек с зачастую розовыми крыльями. Размером с вашу курицу, может быть. Они по-прежнему редко заводили разговор о чем-то, что близко касалось «первой жизни» Арсения. Но когда тот сам начинал рассказывать о прошлом, Антон с жаром подхватывал нить беседы, развивая ее со всех сторон и подлетов: — У тебя был такой? Арсений, следя за дорогой в удивительно пустом автобусе и не придавая голосу никакого тона, ответил: — Был. Возможно, до сих пор есть. Сокрутин. Он у меня с шестнадцати лет. Когда мама осознала, по какому безрадостному пути покатится моя судьба, завела его. Чтобы мне не было одиноко. Наверное, теперь ему там тоже нужно завести себе хозяина, чтобы не было одиноко. Антону всегда хотелось рыдать настолько сильно, что сопли пришлось бы по полу лопатами собирать, когда он слышал, смотрел или читал истории про преданность домашних животных, оставшихся без хозяина, так что в зыбкой тишине раздался его бессильный выдох, выражающий всё. — Он в период солнечного ветра засыпал на сутки и вообще ничего не делал. Просто лежал и чуть-чуть гудел, как поломанный обогреватель. А при солнечных вспышках, наоборот, летал по всей комнате, как ужаленный. И первое явление, и второе — зрелище неописуемое. Это надо видеть. Солнечный ветер напоминает чем-то северное сияние, только во всё небо на протяжении двух дней. А солнечные вспышки... Как редкий дождь из серебряных лучиков и в дневное, и в ночное время. По вашим меркам, около двадцати семи дней длится годовой период этих блестящих солнечных слез. Этого мне не хватает. А у вас здесь даже звезд толком на небе не видно... Речь Арсения оборвалась так, точно конец своего повествования он решил скомкать и, психанув, швырнуть мимо мусорного ведра. Горечи в его голосе скопилось столько, что ей можно было отравить весь левый берег Воронежа и на правый бы еще немного наскреблось. — Не знаю, как ты отнесешься к этому предложению... Мы можем на новый год выехать за город, так как тут, чтобы увидеть что-то на небе, нужно вместо глаз две подзорных трубы иметь. Отметим сначала тут, с ребятами, а потом туда рванем... Хотел предложить еще с начала октября, но не нашел предлога. — Антон заткнулся, начав молча смотреть на Арсения. Это являлось его любимым занятием, которым он готов был заниматься вплоть до того, пока не займется заря следующего дня. Неподвижный его взгляд казался со стороны настолько очевидным, что стоило поблагодарить физиологию инопланетного тела за то, что у него нет третьего и четвертого глаза на висках и щеках. — Будем только мы? Вопрос этот толкал к пропасти. Упав в воздух своей резкой формулировкой, он обжег Антону грудную клетку. — Да. Только мы вдвоем. — Он перевел взгляд, не в силах смотреть на и не резко, и не слишком медленно повернувшегося Арсения дольше двух секунд. Какая всë-таки интересная дорога. Шастун видел ее за свою жизнь раз эдак в четыре тысячи восемьдесят пятый, но даже сейчас нашел ее вид очень привлекательным. Вот что значит искренний интерес сквозь года, а не эти ваши!.. — Это хорошо, — с пробивающимся между вдохом и выдохом облегчением тихо пролепетал Арсений. Больше они по дороге домой не заговорили.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Астр знает, зачем он сюда пришел. Точнее, думает, что знает, пока его вдруг не просят сменить одежду. Непонятно, чем руководству не угодили его легкие, на манер объемных три-дэ бахил тапки, в которых он, как обычно, щеголял по дому, но их просят снять в первую очередь. Взамен подставляют пару странных спортивных ботинок с прикрепленными к ним брошками, настолько блестящими, что глаза при их сиянии непроизвольно сами сжимаются и чуть ли не слезятся. У них хорошая серая расцветка, продолжает занимать себя мыслями о ботинках-кроссовках Астр, снимая белую кожаную куртку, что первой оказалась под рукой перед этим четвертым выходом в свет, и надевая вместо нее противоположного цвета пиджак, черноту которого разбавляют лишь тонкие серебряные полоски вдоль рукавов. По ним что-то будто бы течет, но Астр не успевает разобраться с предположениями насчет различных жидкостей, так как один из мужчин, чья голова обвита коричневыми выступающими венами, как дерево — корнями — торопит его в Зал Гипнотического Анализа. Ну хотя бы штаны на ногах оставили. Хоть они оказались не при чем. Сам мужчина явно не из Отдела Гипноза. Астр делает данный вывод хотя бы потому, что за тридцать шесть лет сидения дома и не такое можно найти на просторах открытых потоков информации. Мужчина занимает пост гораздо выше, но ему, кажется, вовсе нет надобности углубляться в эти, в сущности, бесполезные думы прямо сейчас. Он первым делом морщится от запаха чего-то сожженного, когда заходит в помещение. Куратора по внутреннему анализу мозга вместе с прошлым на месте нет, и это явно не красит и без того подозрительно складывающуюся ситуацию. — Сегодня завершается процесс разбора твоего дела. Последний этап придется пройти в камере Истины. Если помех не будет обнаружено, суд тебя оправдает. Астр приостанавливается, ровно как и его сердце в этот волнительный момент. Гиспарксы работают в полную силу, ибо отрицать то, что тебя колотит от нервного напряжения, перед этим субъектом с неограниченной долей власти, крайне важно. Он кивает и делает шаг по направлению к прозрачной будке метр на метр, чье дно под стать его чипированной зоне светится теплым фиолетовым. Дверь за ним с шипением защелкивается. Астр бы наверняка испытал стресс и по поводу того, что он заперт в четырех стенах, но ему, по иронии судьбы, не привыкать к данным условиям существования. Всю жизнь так прожил, перетерпит каких-то три минуты сканирования воспоминаний из психологического опыта. Мозг чуть-чуть прочистят, в поисках опровержения того, что он замешан в этом глупом деле с временной воронкой, и можно будет дальше гулять. Точнее, сидеть дома, как всегда. Эмблемы на ботинках вспыхивают тут же, точно намереваются своим светом выжечь эту коробку и его же в ней. Камера погружается в красный. На ней вспыхивает такого же цвета таблица. Астр старается дышать ровно, потому что при обследовании нельзя показывать, что ты чем-то озабочен. Озабочен, значит, причастен. Причастен, значит, виновен. Виновен, значит, выметайся. Но поток злого свечения вновь ударяет ему в глаза, и он начинает вчитываться в сплывшую таблицу перед ним. Тело объяло ужасом. Он пытается нажать на зеленую кнопку возле ручки, но ничего не происходит. Только ровно столько же раз, сколько он вдавливает ее панель внутрь, звучит предупредительное завывание. Кулаки, еще немного сдержано, предупредительно стучат в плотного прозрачного материала дверь: — Вы ошиблись. Вы отправили меня не в ту камеру. Никакой реакции. Он уже отчетливо чувствует, как в груди закипает паника. Чувствует приближающиеся вибрации в ногах и шум ураганного ветра. Только не это... — Откройте дверь! Вы слышите?! Скорее откройте камеру! Выпустите меня отсюда! Внутри жжет то ли от испуга, то ли от досады, то ли от осознания того, что его одурачили. Несправедливо и опрометчиво оклеветали и даже не попробовали взаправду разобраться в произошедшем. Нечестно. Тотально несправедливо. Вены на шее набухают от крика, который наверняка с плотностью этой камеры слышно, как из аквариума толщиной в три метра. Так ведь нельзя... Один гиспаркс долбится в хаотичных вспышках, не понимая, как контролировать неконтролируемое в хозяине. Красная рамка перед лицом вдруг наконец сообщает, что Астр-Авис, он же Энио-Авис будет телепортирован на планету с условиями комфорта по схожести бытия равными семидесяти девяти процентам, ровно через двадцать восемь секунд. Причиной принято считать выточенное едко-красными буквами предложение «открытие временной воронки, поставившей под угрозу дальнейшего нестабильного развития существующее поколение». Сердце, по привычке скованное в железо, уже во всю жарится в груди до черной корки, от учащенной работы биения и вовсе обугливаясь. Обидно. До отчаянного или же больше умоляющего всхлипа. Уже начали неметь руки. Восемнадцать. Он не успевает проклясть всю семью того, кто продолжает стоять возле входа в затемненное помещение с его одеждой в запечатанной вакуумной упаковке, никак не реагируя. Астр больше занят мыслями о том, что он абсолютно не готов. Ко всему этому, что его там ждет. Не готов. И уходить никуда не хочет. Горло душит от черного дыма, вставшего поперек, и, кажется, дыхание медленно пропадает совсем. Он даже не успел попрощаться. Кто-нибудь, верните ему хотя бы день. Хотя бы час. Он согласен и на жалкие пятнадцать минут. Иначе его выжжет изнутри, как тысячевольтным током, не оставляя ничего живого. Да, он был бесполезен для общества, но он не чувствовал свою бесполезность среди семьи. Ему уже достаточно минуты, подаренной на то, чтобы поглядеть на свое прошлое в последний раз и полувопросительно сказать ему «мы больше не увидимся?..». Ему не хватит тех девяти секунд на счетчике. Совсем никак. Ему их даже на полноценный вдох сейчас не хватает. — Выпустите меня отсюда... Такие же, как и всё остальное тело, полностью онемевшие пальцы со скрипом скользят по стеклу, самовольно припадая к бедру. Веревки вдоль рук источают тот же мерзкий свет, что и ботинки, и Астр, за три секунды до окончательного исчезновения, сдается. Напоследок обводя помещение ненавистным взглядом, он горбится и накрывает лицо ладонями. Колени трясутся, но он не успевает их подогнуть, чтобы бессильно сползти на пол. Через секунду тело его выбрасывает из камеры в совершенно другое измерение. После него на белых плитах злосчастной камеры самого настоящего Обмана, а не Истины остается лишь пурпурный пепел — вот откуда, оказывается, слышался запах гари. Он теперь потерял всё. И без того имея малое, он расплескал даже эти капли счастья и удовольствия в жизни. Его тело не было утомлено во время прибытия в новое место, которое он уже ненавидел до тошноты. Просто без сил осталась душа. И раскаленное до огненного цвета сердце возле оставшегося таким же холодным разума.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Арсений глубоко втянул в себя воздух, стаптывая одеяло у ног так, точно желал его отпинать до состояния порошка. Наверняка до порошка Миф — морозная свежесть ебучих кошмаров. Прекрасно осознавая, что он проснулся на два часа раньше положенного прибытия ради разговоров после кошмаров Шастуна, он всё равно голыми ногами проследовал в его комнату. Видимо, его до сих пор не выравнившееся тревожное дыхание спугнуло не менее тревожный сон Антона, так как тот тут же принялся вошкаться в постели, перекладывая руку то на подушку, то под нее, то вообще на лицо. И, явно чувствуя чье-то присутствие около бортика кровати, он с опаской медленно открыл глаза, точно всерьез предполагал, что его мог сожрать бабай из самого темного угла, если бы он сделал это быстро. — Арс, ты чего?.. — Антон запутанно смолк, вглядываясь в лицо слишком рано пришедшего Арсения. Он буквально чувствовал, что еще рано. Он еще даже на долю не успел пересрать с очередной неудачной попытки включить свет во сне, а тот уже легок на помине. — Мне впервые приснился кошмар. Антон подтянулся на локтях, пока припухшие глаза принимали выражение ошалевшего бурундука, уронившего добытый орех в медвежью нору. Арсений молчаливо продолжил комкать пальцами края одеяла. Одеяла, свесившегося с правого плеча Антона. — Точнее... Мне просто приснилось воспоминание, которое я могу уверенно назвать кошмаром. — Расскажешь? Голубые глаза моргнули. Арсений скривился и покачал головой: — Нет смысла. Просто... Мозг решил, что это отличная идея — преподнести в третьем часу ночи его обладателю прекрасное воспоминание о том, как того выслали со своей планеты. Я не ожидал, что он сделает это спустя девять месяцев вполне себе размеренной жизни, не наполненной особыми потрясениями, которая протекает у меня здесь. Шаст ненамеренно потянулся взглядом на пустую левую сторону постели, и намек этот был по своей природе спокоен и тих, но вполне себе ясен. — Ты можешь остаться. Если хочешь. Не будь Арсений всё еще оглушен биением собственного сердца по пробуждении, он бы вряд ли тут же юркнул под специально придерживаемое длинной рукой одеяло, занимая место у стенки. А учитывая то, что он был, думать о том, что он, между прочим, сильный, независимый, и никакие эпизоды пугающих снов дергать струны его натянутой до опасного предела души не способны, не хотелось. Хотелось только уложить свое тело туда, где есть уже что-то родное, знакомое, безопасное, и продолжать спать. И тем самым также обеспечить спокойным сном то самое «родное, знакомое, безопасное». — Приятных снов. Тебе они сегодня нужнее, чем мне, — сказал где-то за спиной Антон, скатываясь обратно на подушку. Арсений специально переложил свою руку так, чтобы слегка касаться ей другой руки. Сегодня ему и это нужнее. Как никогда. Только после того, как он почувствовал на запястье поглаживающие движения длинных теплых пальцев, тело его расслабилось, готовое погрузиться в новый сон, нежным голосом клятвенно обещающий быть приятнее прошлого.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Шаст решил не обсуждать произошедшее ночью. Тем более что Арсений и сам делал вид, будто ничего не случилось, хотя всё более чем просто случилось. Арс лишь сказал утром, перед тем как они вышли из дома, что ему всё это не нравится. Да уж, кому бы такое понравилось... Арсений и сам не заметил, каждую ночь метафорично зажигая рядом с постелью Антона маленькую свечку, растворяющую темноту вокруг него, как черная тварь, зовущаяся ночным кошмаром, подло подошла к нему вплотную, колючими объятьями обволакивая в ответ. И вел он себя, как обычно, несмотря на то, что еще два месяца назад, когда они попытались заговорить о собственных страхах и переживаниях, Арс перед ответом привычно встал на дыбы. Он, конечно, выслушал речи Антона о том, что он ненавидит навязчивые мысли, которые, как он думает, если те появятся в его голове, непременно сбудутся; с такой же внимательной миной слушал про то, что Шаст боялся робота-зайца из «Ну, погоди!» и людей, которые встают на колени и бегают за ним; молча принял и проглотил мысли Антона о том, что он тревожится прожить жизнь настолько бессмысленно и скучно, чтобы в старости осталось только повеситься от горя, потому что всё просрано, — но сам открыться не пожелал. Будто до сих пор боялся выставить себя в свете той еще экспрессивно-тревожной личности. Вчера же Арсений стоял перед ним, как лист перед травой. Нервно дергающий края одеяла, эмоционально прикусывающий нижнюю губу, открытый и от этого ничуть не слабый. Возможно — Антон сильно хотел в это верить — он начинал окончательно осознавать, что Шаст не собирался всю его эмоциональность загонять обратно туда, откуда она вылезла, как мамашки с полотенчиками на плечах — проворных детишек, играющих на площадке, во время обеда. Он ни разу не упрекнул его за то, что его эмоции могли бы быть чем-то неприемлемым. Ведь Арс на другой планете, он в другом мире, он рядом с другими людьми. Рядом с Антоном его чувства ни за что не станут его главным недостатком. Ровно как и отсутствие целей в жизни, стремлений и действий по восходящей. Как отсутствие этой гребаной, искалечившей всю его жизнь полезности. И вот как он после этого мог не полюбить, приняв полностью? Но проблема в другом. Всё та же и о том же. Арсений. Никогда никого не любящий и никогда никем не любимый. — Я знаю, о чем говорю. Маша не начнет разбираться в технике и тем более роутерах, даже если ей за это предложат бесплатно забрать три коробки киндер сюрпризов с фигурками Марвел. — Шаст застегивал куртку. Так-то в середине октября мороз уже готовился вот-вот дать пиздюлей всему городу, пока что зависнув на низком старте для мощного ноябрьского поджопника. — Ты, случаем, не преувеличиваешь? — Арсений спрятал три, благородным строем располагающиеся на голове неизменные спицы, натягивая серую шапочку на лоб. — Я, случаем, преуменьшаю. Она бы не начала разбираться в технике, даже если бы ей бесплатно в придачу к киндер яйцам отдали все книги по Властелину колец. Они вышли из подъезда. Антон чихнул от солнечного света три раза, после чего продолжил: — И она бы не начала разбираться в технике, если бы ей бесплатно отдали и киндер яйца, и книги Толкина, и пообещали свозить за свой счет на концерт Гарри Стайлса, переодетого в костюм свинки Пеппы. Арсений, думавший воспринять данную речь всерьез, замедлился на полшага. — Что... Шаст, ты реально преувеличиваешь. Это бред. Антон пожал плечами — мол, кто знает. Роутер-то так и так смотреть надо ехать. Шаст, чтобы разбавить атмосферу, рассказал, как Миногарова шесть лет назад, вместо того, чтобы оплатить счета за холодильник в рассрочку, купила себе в телемагазине таблицу Менделеева на всю стенку, тем самым как бы подтверждая свои рассуждения о том, что Маша привыкает к технологическому прогрессу так же медленно, как он — к повышению цен на чипсы. Проехав половину пути, он вдруг добавил, что таблица эта до сих пор где-то у нее за шкафом валяется и даже сквозь толстый слой пыли глумится над ее обсером. — Это, на самом деле, очень человеческая штука — знать что-то, как последний гений, и быть полным профаном в очевидных вещах. Маша может за полсекунды определить, что стихотворение написано семистопным анапестом или сказать, землетрясение какой мощности произошло два года назад, шестнадцатого февраля в два часа дня, так как она как раз писала про это в газете, но от мысли о том, как открыть одновременно два окна в телефоне, тараканы в ее голове разбегаются, как при пожаре, унося все самые ценные документы. Я разбираюсь в программах, музыке, дизайне, но спроси ты у меня, как называется пятая планета Солнечной Системы, и я буду сидеть с таким лицом, точно мою башку засунули в блендер, перемололи мозг и залили получившееся смузи обратно. — Водитель, сидящий впереди, наверняка не сильно прихерел от этих гомеровских рассуждений Шастуна. Он ведь подобное каждый день видит, слышит и возит. Арсений теребил висюльки черной парки: — Вы мне нравитесь. Люди. Не только за то, что не можете сходу отличить цвет бургунди от сангрии и в принципе никогда сильно не задумываетесь о причине того, почему брат — это брат, а сестра — это сестра, а не «срат». Вы мне вообще нравитесь. И своевольная Маша, теряющая свой телефон по десять раз в час, и весь из себя серьезный Поз, не понимающий, как телевизор транслирует передачи, и рядом с ним целиком всё понимающая Катя, и непунктуальный Сережа, и азартный Айдар, и Калинкин, который просто Калинкин... Антон выжидал. Не мог же Арсений про кого-то забыть? Точно не мог. Водитель, вроде как, кашлянул, но Шасту было по хуй, даже если бы это оказалась астма, туберкулез или воздушно-капельный понос. Он погрузился в напряженное сосредоточение. — А ты вне этого ряда. Ты гораздо больше. Шаст, смущенный, накрыл губы рукой, точно это не он вовсе ожидал услышать что-то наподобие этих слов. Просто одно дело мечтать, другое — действительно слышать их. — У тебя сложилось такое представление, потому что я был первым, кто о тебе... не прямо-таки позаботился... Кто просто откликнулся на твою немую просьбу о помощи. Вместо меня ты мог спокойно встретить какого-нибудь Костю, Петю, Ваню, Сашу, Наташу и так далее. Арсений посмотрел на него странным долгим взглядом. Точно оценивал, Шастун взялся прибедняться, набивать себе цену или просто здраво оценивал ситуацию с позиции реалиста, коим никогда особо не являлся. — Ты не был первым человеком в моей жизни. До тебя я сутки провел рядом с тем местом, куда меня выкинуло. И я встречал Людмил, Станиславов, Андреев и Софий. Поэтому ты заблуждаешься в том, что всё просто «так совпало». Шаст с недоумением осознавал, что у Арсения не закончились все те тайные тайны после раскрытия причины его «срыва с неба». Он вновь что-то припрятал, но открыто намекал на то, что у него есть этот неглубоко похороненный секрет. Как при решении уравнения с бесконечным множеством корней, Шастун решал одну часть, но, получая ответ, он вспоминал про еще миллионы таких же ненайденных иксов. Антон не любил математику, но любил Арсения, поэтому продолжал решать всë по порядку, бусинку за бусинкой нанизывая ответы в картину общего представления о нем. Они приехали, и разговор сразу потух, как залитые водой угли. — Я рад, что всё так сложилось. Я думаю, тебе нужно услышать от меня, что я рад этой встрече. Ты порой беспокоишься из-за этого. А я только недавно стал понимать эмоциональные переживания других. Ну что началось на четвертом-то этаже? Они посмотрели друг другу в глаза, и Антону было боязно предполагать, что Арсений начал разбираться в его чувствах более глубоко, чем хотелось бы на данный момент. А вдруг он так однажды где-нибудь в общественном туалете, пока они будут ходить по торговому центру, и «вездессущему» Шастуну снова захочется отлить, скажет, что он недавно проанализировал его эмоции да поступки и вынес вердикт, что он влюблен в него? Что тогда? Там бы даже излюбленный метод перевода всего произошедшего в шутку не вывез бы. Антон долгим взглядом транслировал в голубые глаза мысль о том, что ему пока что хочется замять эту тему. Молчать, скрываться и таить, как там писал Тютчев. Прокашлявшись, он предложил: — А ты не хочешь попробовать сегодня сделать орешки с вареной сгущенкой? А я бы тебе, пока ты занят процессом, почитал, как в среду?.. Арсений внатуг улыбнулся. Он тоже научился понимать, когда не стоит продолжать разговор. Он тоже приноровился разбирать, когда стоило прекратить напирать на собеседника. И тоже готов был отступить ради его комфорта. — Только прибавь своему тону выражения в этот раз, особенно когда доходишь до реплик Скарлетт. А то ты будто рекомендацию по использованию дуршлага читаешь, а не роман. Антон прыснул и первым вышел из лифта. Маша открыла дверь, не успел он и трех раз нажать на звонок. — О, Тох, ты по поводу роутера? Арсюх, здоро́во! — она оглянулась за спину Шастуна, салютуя Арсению. — Дэн, принеси роутер, пожалуйста! Антон быстро оглянулся на Арсения, играя бровями. Они не видели Машиного соседа-фсбшника или кого там, похожего на одного их хорошего знакомого, целых три месяца. А по одним забавным рассказам о том, что он порой задвигал какие-то странные вопросы и темы для обсуждения, особо мнение не состряпаешь. Миногарова говорила, что он похож на Арсения даже в своей манере выражаться, особенно, когда тот однажды в четыре утра спокойно ее разбудил и спросил, откуда вообще пошла былина про то, что дети появляются из капусты, потому что их туда ранее подкинули аисты. Естественно, это было забавно, но не характеризовало этого самого Дэнни как реального человека, а не вымышленный рассказ. Его невысокая фигура с темной макушкой, кажется, даже на пару сантиметров ниже самой Миногаровой, секундным появлением мелькнула в коридоре. Шастун вытянулся в лице. Удивление буквально сочилось из его широко открытых глаз. В глубине Машиной квартиры поселилась версия Арсения два точка ноль только с учетом того, что этот соседушка имел другую форму носа, серые глаза, по цвету напоминающие глаза самого Шастуна, и рост на пятнадцать сантиметров ниже поповского. Но улыбка была одна и та же. Блеск в радужке тот же. Завитки, цвета чуть светлее волос Арсения, те же. Списывай, но не точь-в-точь, это называлось. Шастун чуть ли не с восторженным визгом повернулся на Арсения. Лицо того окаменело и побледнело до такой степени, будто он вот-вот шарахнется в обморок. Антон опасался, как бы слово «будто» в этом предложении не оказалось лишним. Таким снежно-белым, как пачка бумаги «Снегурочка» собственной персоной, он последний раз видел Арсения в апреле, когда тот куролесил со временем в квартире и дошел до ручки. Арсений резко ступил шаг назад и, развернувшись, ломанулся вниз по ступенькам лестницы. Антон не успел даже задать вопрос о том, что случилось, чтобы он так стремительно канул в лету. Маша высунула голову из дверного проема, заискивающе-виновато растягивая губы: — Слушай, Шаст, прости, но, кажется, зря вы триста рублей на убер потратили. Денни только сейчас сподобился сказать мне, что привел всё в порядок еще ночью... Кстати, познакомьтесь... Ой, а куда Арс делся? Да если бы он сам, блять, знал, куда тот делся. И в каком направлении да надолго ли. — Он... э-э... пошел гулять по этажам... Не слишком вежливо с его стороны, да. Но осуждать, ты сама знаешь, бессмысленно. Маша проникновенно кивнула. — Ну... Ладно... Дэнни, приятно было убедиться, что ты настоящий, а не бред скучающей в одиночестве Маши. Маша, было приятно убедиться, что ты ментально здорова и не врала по поводу схожести с Арсением. Как-нибудь Арс спечет пироги, и мы зайдем, чтобы познакомиться нормально! — быстро прощается Антон, чуть ли не закаменев на этом пороге от перенапряжения. То, что Арсений съебал с горизонта так быстро, сейчас волновало его немного (очень много) больше, чем его проявленное неуважение к новому знакомству и тем более три сотни за убер. Вызвав лифт, ибо одиннадцать этажей максимально быстро можно преодолеть, только если сигануть в проем между перилами, он ретировался от порога Машиной квартиры с починенным роутером и двойником Арсения ради поиска подлинника.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Пока Арсений со скоростью погони волка где-то сзади себя сбегал от увиденного, он старался ни о чем, кроме цели уйти подальше, не думать. Выбравшись на свежий воздух, он, глазами шурудя камушки в бетонных плитах детской площадки, начал думать. Он был уверен, что от перенапряжения его глаза покраснели и слегка увлажнились. Возможно, не только от перенапряжения. Это был он. Даже имя практически не поменял. Лицо брата, брови которого, при виде него самого, разгладились, как будто по ним прошлись утюгом, вцепилось в его разум паразитом с огромной присоской вместо морды. Ленточным червем весом в два килограмма. Он задыхался в урагане вопросов, который подхлестнул его, подкидывая ввысь, так что ему лишь оставалось барахтаться в этом шквале, вынужденно озвучивая каждый. «Что ты тут делаешь? Как ты тут оказался? Давно ли? Зачем? По собственной воле? Почему я не чувствовал тебя?» Арсений был рад, что Антон чуть ли не ежедневно просвещал его в матах. Потому что ситуация могла быть описана только лаконичным словом пиздец. А его чувства в полной своей окраске назывались не менее лаконичным ахуем, а создавшееся непонимание характеризовалось полнейшим блядством. Телефон в кармане дзынькнул. Арсений, думая, что это обеспокоенный Шастун уже готовится влепить ему словесную оплеуху, разблокировал экран. «Нужно в ближайшее время встретиться. Выбор места на твое усмотрение. И я тоже не ожидал.» — и подписанное внизу Ðҽҽньҽ. Ð. Никто в двадцать первом веке давно не подписывает свои сообщения, точно письма во время второй мировой, — заметил Арсений, понимая, что уже имеет право улыбаться на ошибки брата, не разбирающегося в этом мире так же хорошо, как он сам сейчас. Шастун нашел его на скамейке, залипнувшего над ответом. Молча подошел, сел. Не стал напирать с вопросами. Как всегда. — Не каждый день встречаешь... Похожих на тебя... — Арсений почесал ухо. — Людей... Он с нажимом моргнул, почти зажмурился. Не людей вовсе. — Стрессанул? — Антон закурил. Даже горечь сигареты не ощущалась так противно, как очередная недомолвка между ними. — Стрессанул. — Ладно... Сейчас в порядке? — Шаст ладошкой отогнал дым от правой стороны, на которой в по-змеиному скрученной позе растекся Арсений. Мелкий кивок не устроил Антона, но ничего против предъявить он не мог, поэтому выдохнул, стараясь изменить голос из прокисшего на более свежий: — Хорошо. Если вдруг нужна будет моя помощь в этом... Чем-то... Не молчи. Вываливай сразу. Разберемся всё равно. И если я в принципе буду тебе нужен — дай знать. Ресницы его задрожали то ли от поднявшегося ветра, то ли от опущенного до предела взгляда. Трудно-вата — сложно-пух эта ваша конструктивная беседа. Когда не можешь открыто попросить сделать шаг навстречу, боясь непонятно кого — то ли себя, думающего, что ты слишком жалок, то ли Арсения, который вообще не понимает, что тебе от него нужно. Шаст, конечно, кривил морду, когда прямо открыто строил из себя Драму Квин с безответной любовью. Просто дело вовсе не в любви, а в доверии. Он, как человек, всегда существовал только за счет доверия. Для него тема предательства и измены была не просто рэд флагом, а целой армией кораблей с трехкилометровыми алыми парусами. Возможно, те же нескончаемые кошмары на протяжении девятнадцати лет сделали его тем еще тревожным сырочком, но забить хуй на Арсения, который срывал с себя одну скорлупу, чтобы тут же перепрыгнуть в другую — он не мог, боясь и за него, и за себя так, точно другую модель поведения в его мозге можно было приобрести только за тридцать пять алмазов, пока в казне собственного «я» их насчитывалось всего семь. — А если ты всегда мне нужен, вообще никогда не затыкаться? — Арсений безостановочно щелкал кнопку включения и выключения телефона, то обнажая на нем обои с полями зеленой травы, то скрывая. Антон был бы не против, чтобы Арсений всегда напоминал ему об этом. Именно от этой мысли он, смущаясь, вспыхнул до кончиков ушей, но списал всё на октябрьский мороз. — Достаточно одного напоминания, когда я тебе особенно нужен, — прямо с сигаретой во рту пробубнил он, отчего лепет этот показался вовсе неразборчивым. Но Арсений, как известно, мастер понимания всего непонятного в речи, за что Шаст, помнится, обещался слепить ему хуй из пластилина, поэтому он прекрасно расслышал его, вымолвил тихое «хорошо» и, пока Шастун вставал со скамейки, быстро написал в открытый чат адрес одной кофейни возле музыкальной школы, находящейся почти на окраине города.