Сорваться с неба

You'll change your name or change your mind And leave this fucked up place behind But I'll know, I'll know I'll know, I'll know...

(ROAR – Christmas Kids)

Шастун, потягивая малиновый чай с молоком, в очередной раз наблюдал за тем, как с самого утра Арсений суетливо не может никуда пристроить свои руки и потому каждые десять минут проверяет время на телефоне. — Ты куда-то собираешься сегодня? Ходишь, как в жопу ужаленный. Арсений даже не обратил внимания на последнюю реплику, чтобы врубить на своем лице недовольное и язвительное выражение. Глухо угукнув, он вновь уставился в телефон. — У меня встреча. Через полчаса уйду. Антон отхлебнул чай слишком, как ему же самому показалось в липкой тишине, громко. — Тогда, прошу, вернись до темноты, пожалуйста. В конце октября темнело рано. Сейчас было семь минут второго. Снова согласное мычание. — Далеко идешь? Арсений назвал адрес, после чего, заслышав название знакомого кафе, Антон в мыслях будто бы, идя по гололеду, поскользнулся и сломал копчик. И с ним всё тело разом. Неужели Арс собирался там встретиться с тем ебучим преподом из музыкалки, который выходил курить за весь свой часовой «обеденный перерыв» чаще, чем Шастун за сутки? Другую причину этого места встречи, которое, сука, изменить нельзя, искать было бесполезно, ровно как ковыряться оторванной от дерева палкой в куче коровьей лепехи. Что ты там, кроме говна, узришь? Тайное значение и великий замысел? Ага, не в этот раз. Это нормально — пытаясь обуздать всю ту же нерациональную ревность, уверял себя Антон, — что Арсений начинает «вылетать из гнезда». Это нормально, что он не хочет быть второй птичкой, сидящей на проводах, а хочет улететь, пока сам Шастун, видимо, лишь думает, что когда-нибудь он тоже улетит, но в итоге лжет. А в этой песне, случаем, не рассматривалась ситуация, когда птица, которая пиздуница, влюблена в первую, свободолюбивую? Нет? Ну и ладно. Антон сам разберется. Наверное. Это нормально, — мысленно продолжал он, — что Арсению всё же захотелось открыться чувствам, новым знакомствам... Антон не мог препятствовать этой нормальности, каждый слог которой хотелось на гласной проблевать. — Скажи, если лезу не в свое дело, но ты хочешь встретиться с этим... — Антон ладошкой порисовал на лице. Во-первых, не хотелось напрямую говорить «с этим, таким же, как ты, бледным засранцем в пальтишке, с которым вы начесались языками в прошлый раз на век вперед», а во-вторых, он подумал, что это охуительная идея, как показать веснушки, не указывая на них напрямую. Арсений его охуительных идей явно не понимал. Наоборот, он напрягся до такой степени, точно дотронешься и взорвется, ядерным грибом расплываясь по кухне. — С кем? Антон пожевал губы. Выставлять ли себя придурком, говоря «ну, вот с этим самым, который для наших с тобой несуществующих отношений не просто заноза в заднице, а целое полено на всю двенадцатиперстную кишку», или молчание в данном случае приукрасит его имидж в глазах Арсения? — Который рыжий-рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой. Да уж, Шастун. Вот у тебя в голове реально те еще «тили-тили, трали-вали», блять. Лицо же Арсения до сих пор было настолько серьезно-озадаченным, насколько были белы его зубы. А зубы у него были белее, чем во всех рекламах «Колгейта». Это точно о чем-то могло говорить. — Надеюсь, простой репетитор, дающий уроки игры на пианино в частной школе, не способен на родственное убийство. Нет, не с ним. С Машиным соседом. Антон готов был поклясться, что его лицо было озадаченней лица любого жителя этого дома. Дома с пятью подъездами, шестнадцатью этажами и семью сотнями квартир, в которых может жить по несколько человек разом. И среди этих примерно двух тысяч людей у него в данный момент было лицо сложнее лиц любого из них. — Я тебе расскажу, когда приду. Не задавай вопросов сейчас. Я обещаю, что всё расскажу. Веришь? — Арсений ходил сам не свой на протяжении двух дней, а потому стоило его пышным темным ресницам, точно при убавленной на пол-единицы скорости, подняться и опуститься, как Антон растаял. — Всегда верю. Законам обаятельности Арсения невозможно было не подчиниться.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Арсений нашел Дэнни, удивительное совпадение, за столиком с рыжим пианистом. Типаж у этого музыкального молодца, что ли, на светлоглазых брюнетов был? Стоило ему только приблизиться к столу, как они оба уставились на него с оригинальной смесью эмоций на лице. Дэнни — скорее счастливо-неверяще; незнакомец, имя которого он так и не удосужился узнать, по своим инопланетным меркам считая это не главным залогом хорошего диалога — охуевающе-неверяще. — Вы что, близнецы? Или... двойняшки? — нервно усмехнувшись, спросил он, направляя свой указательный палец то на него, то на брата. — А я-то думаю, почему ты меня сегодня не вспомнил... Грешил на ранний Альцгеймер... Дэнни добродушно хлопнул парня по плечу и встал. — Нет, мы даже не погодки. Мне тридцать два. Он на пять лет старее меня. Арсений хотел было заметить, что правильно употреблять «старше», но вместо этого лишь натянуто кивнул, не выражая никакой эмоции, за исключением желания поскорее расположиться в более личной обстановке без всяких, как выражался Шастун, рыжих-конопатых. — Да ладно? Мне тоже тридцать два! — быстро начав собираться, восторженно улыбнулся Рыжик, которого Арсений, за неимением имени, решил именовать так. — Тезки, получается, — беззаботным тоном ответил ему Дэнни, на что Арсению почему-то очень остро захотелось фейспалмом свернуть себе голову в обратную сторону. Неужели он раньше тоже путал такие очевидные человеческие понятия и термины? И неужели Антон чувствовал себя в момент его ошибок так же — сгорая от испанского стыда до корней волос на ногах, которых, в его случае, там с роду не было. — Ровесники, — пришлось заметить ему тоном доброжелательной и крайне вежливой душнилы. Заложив сигарету в обкусанные губы, знакомец-незнакомец кивнул, как бы говоря «я не хотел поправлять это, хоть и кринжанул знатно, но спасибо, что это ты взял на себя», и после этого, на прощание вскинув бледную ладонь, подхватил черный портфель и выскользнул из кафе. Арсений первым присел на диван, двигаясь к стенке с картиной в футуристическом стиле. Дэнни последовал его примеру, но к картине, испещренной красными, желтыми и синими квадратами, двигаться не захотел, разместившись где-то посередине. — Сколько ты здесь? — Три месяца и двадцать один день. И всё. То молчание, которое повисло в наполовину пустом зале, своей напряженностью загоняло глотку в стальные кольца, опасно сжимающиеся у артерий. — Как я могу к тебе обращаться? Здесь ты... Арсений. Я поэтому не мог выйти на тебя. Мне это имя среди Иванов, Федоров, Александров и Алексеев не приходило в ум. «На ум. Ну и ладно. Тебе пора перестать делать вид, что ты, проживший здесь на полгода больше, чем он, готов отчитаться на весь человеческий язык, как за родной». — Обращайся так же. Арсений не знал, как можно было с точностью описать то чувство, которое он ощущал сейчас, сидя перед братом. Антон рассказывал, что однажды в детстве ребята из садика, с которыми он играл, решили на день притвориться, что его не существует и не обращать ни на единое его действие внимания. Он весь день ощущал себя не то брошенным, не то униженным, не то накосячившим в чем-то, чего он сам не заметил; потом, на следующий день, эти же ребята спокойно продолжили с ним жрать песок и кататься задом наперед с горок, но он до сих пор чувствовал себя... постыдно обделенным. И даже в какой-то степени жалким, хотя он и понимал, что по сути ни в чем таком не виноват. Наверное, именно эта ситуация по эмоциональному спектру ничем не отличалась от той, в которой сейчас оказался Арс, глазами потерянного Антошки из детсада «Тропинка», взирающий на Дэнни. — Мы можем начать говорить... нашей речью?.. — Дэнни в одном простом жесте, прелестно улыбнувшись своей любезной улыбкой, развел руками. Арсений, опустив голову и положив два пальца на лоб, отрицательно покачал головой, не смотря в светлые глаза. — Не подумай, что это моя прихоть — поставить тебя в неловкое положение, когда ты не сильно настроен общаться на чужом языке, пусть это меня не оправдывает ни разу. Я не намерен этим показать, что как-то враждебно настроен против родного... способа выражения мыслей... Просто... «Просто мне достаточно услышать звуки собственного голоса, повторяющего настолько знакомые слова, чтобы тут же до зуда в сердце захотеть назад. Домой». — Если тебе удобно, я готов хоть на чешском продолжать беседу. Арсений слабенько раздвинул уголки губ. Он тоже умеет говорить на чешском. Еще с августа. — Ты изменился, — коротко обрубил Дэнни. Без улыбки. Возможно, он имел в виду, что у Арсения на голове осталось всего три еле-еле светящихся гиспаркса, в то время как улетал он с работающими в полную яркость и силу двадцатью. А может, почти сравнявшийся с кожей полумесяц во лбу. Может, почти такого же бледного пигмента, что и щеки, россыпь веснушек, утративших всю свою былую выразительность. А может, всецело манеру общения, поведения и воскресшую спустя двадцать лет умерщвления эмоциональность. — В хорошую сторону. Ты не подумай. Приятно посмотреть. Мама была бы рада. А вот об этом можно было промолчать, чтобы у Арсения на сегодняшний день осталась хотя бы одна надежда не задохнуться в чувстве собственной никчемности, ощущении утраченных надежд и напряженном давлении на самые болевые точки. Кроме глухого «угу», у него не получилось произнести ничего существенного. — Прямо как до того, как тебе исполнилось шестнадцать. Мне ребенком нравилось видеть тебя беззаботным... Непонятно, зачем он вообще взялся вспоминать об этом. Будто Арсений, находясь за пару-тройку миллиардов солнечных систем, мог сразу же после перемещения на эту землю забыть всю свою прошлую жизнь по кусочкам, которые отрывались от его памяти в процессе полета, точно хлеб чей-то всесильной рукой отщипывался для голубей в парке. Конечно, Дэнни нравилось видеть его беззаботным подростком, не думающим о дальнейшей судьбе и полагающимся разве что на удачу. Он наивно грезил, что то, что он — отклоненное временем и природой дитя — еще не крест на всей жизни. Судьба ведь может уготовить для него довольно приятный сюрприз, правда? Очень приятный, обосраться и не жить какой. И то, что ему потом в течение года пришлось привыкать к искусственной системе способностей, чтобы у него имелась хотя бы какая-то возможность в дальнейшем жить в мире, естественно, ударила по одиннадцатилетнему брату, привыкшему видеть старшего сильной опорой, вечно улыбающимся энтузиастом, играющим с ним в самые интересные квесты в мире, так как те всегда придумывались его гениальным мозгом. Сначала Дэнни плакал, не понимая, почему так. Никто объяснить не мог, почему — ни мама, ни отец, который после смерти истинного партнера жены резко перестал быть «ошибкой». Но он перестал, а сын-то — нет. Потом, в переходный возраст, Дэнни начал ненавидеть старшего брата всей душой. Резко ставший безэмоциональным, жестоким, аскетичным и непреклонным, он его раздражал своей противоречивостью. В памяти четырнадцатилетнего Дэнни до сих пор теплился, как горящая искра, образ другого Астра. Веселого, нежного и заботливого, а не закрытого от всего внешнего мира так наглухо, точно ему нет ни до чего дела. А Астру, пережившему оглушительную душевную боль от неоправданных ожиданий не только семьи, но и себя в первую очередь — действительно больше не было ни до чего дела. Особенно когда им взялась управлять чипированная зона искусственного создания, позволяющая осуществлять над всем такой жесткий внутренний контроль, затрагивающий эмоциональный отдел, что мама не горюй. Но мама, что удивительно, продолжала тайком горевать, как и вся остальная семья. — Я рад, что дарю тебе возможность увидеть меня в знакомом сердцу свете еще раз... Ты уже нашел приспособление новому имени? Это пока еще не главный вопрос, который хотелось оттянуть до последнего. — Нашел. Оно хорошее и внушает веру в лучшее. Поэтому я здесь. Дэнни решил сам выйти к этому главному. Но вдруг Арсений отвернулся, полез в карман и вывалил на стол две броши в виде галочки со знакомым режущим блеском. Антон любил частенько побубнить на тему того, что его «волшебные говнодавы» бесполезнее дырявой ложки, но на самом деле всё обстояло немного не так. Именно благодаря этим ботинкам он очутился на Земле. Точнее, вкупе с двумя прикрепленными к ним значками перемещения, эта обувь годилась для цельного осуществления телепортации. — Забери это. Я не хочу, чтобы они мозолили мне глаза. То есть... Они мешают мне жить спокойно. Дэнни искал его взгляд. Арсений, даже намертво вперившись в рамку картины, это чувствовал. — Уверен? Это ведь... Надежда? Арсений глазами обдирал каждый миллиметр полотна картины, желая скопившейся внутри напряженностью растерзать ее в клочья. — Мне не нужна надежда. Я хочу знать, что я никогда туда больше не вернусь, и это успокоит меня намного эффективнее, чем всегда на что-то продолжать надеяться, — на одном дыхании выпалил он, в конце скривившись. Эти телепорты, в которых до сих пор отчужденно летали сгустки неиспользованной энергии, дербанили его душу чуть ли не ежедневно. Их можно было использовать в любой момент, когда он только соизволит, но он не мог. Как смотреть на солнце — хочется, но больно неимоверно. Еще и ослепнуть в итоге можно. И если сначала Арсений находил причину не делать этого, потому что перемещение обратно сразу же после высылки — штука в крайней степени опасная, а о легальности его поступка и вовсе речи не шло, то потом, чем больше он тянул, тем стремительнее фокус «я не могу, потому что...» смещался в другую сторону. Он не мог оставить всё то, к чему с ежедневной тупой болью так стремился привыкнуть. Он не мог оставить то место, где он впервые почувствовал себя чем-то стоящим, а не надоедливым камешком, случайно заскочившим в ботинок к родной планете. Он уже, вроде бы, и не мог оставить полюбившийся своей странностью язык, где даже предложения «чайник долго остывает» и «чайник долго не остывает» — абсолютно равны, как и «будешь принимать лекарства — выздоровеешь за семь дней», «если не будешь принимать лекарства — будешь болеть неделю», по сути, тоже максимально одинаковы. Он прежде всего, сильнее всех ранее прозвучавших в голове пунктов, не мог оставить одного человека. Человека, который, когда он сам однажды был удивительно расстроен просмотром Интерстеллара, в конце фильма ради веселья предложил поиграть в какую-то выдуманную им придурковатость, суть которой заключалась в приставке «хуе», ко всем словам, которые будут называться. «Давай, Арс, я говорю, например, «подушка», а ты говоришь «хуюшка», или я говорю «рубашка», а ты говоришь «хуяшка», понял? Топик». «Хуетопик». «Нет, неправильно. Нужно было сказать «хуепик», ясно? Давай еще раз. Книга?» «Хуига?» «Молодец! Курица?» «Хуюрица». «Шишка?» «Хуишка». «А ты азартный, чертюга!» «Хуеты хуезартный, хуертюга». И после этого вечер, затопленный голосом смеющегося человека, уже не казался черным и страшным. Его улыбка освещала каждый угол дома. И даже до углов соседних домов доставало. Антона оставить он не мог, и что самое очевидное — не хотел и ужасно боялся. Как ничего другого. — Хорошо. Ты не хочешь вернуться? Арсению хотелось завыть сквозь стиснутые до хруста зубы. — Я не не хочу. Я не могу. И, блять, Дэнни должен был это понимать. А он, собственно, прекрасно понимал, задавая вопрос в такой корректной формулировке. Не «давай вернемся», а «хочешь ли ты?», потому что предложи он напрямую, Арсений бы ответил. Напрямую. Положительно. Почти не думая. Дэнни знал, что он не смог бы сдержать себя в момент ответа. Не смог бы противиться внутреннему порыву и отказаться. — Ты же лучше меня знаешь, что нельзя. Ты, блин, почти до Канцелярии Времяуправления дослужился, и тебе ли не догадываться, что по головке ни тебя, ни меня за возврат не погладят, если что-то пойдет не так? Я и так подозреваю, что ты сильно рискуешь, находясь здесь, со мной. — Братская опека в Арсении включилась как по щелчку, хотя работать этот рычажок, как японские холодильники, должен был, наверное, совсем не сейчас. А тогда, к примеру, когда Дэнни был еще мелким несносным существом, не понимающим, почему старший брат, опустив брови, ни с кем днями не разговаривает и не покидает свою темную обитель, куда не попадал никакой свет, кроме ультрафиолетовой лампы в виде ᕵᘿрпᘿᖶ — их ближайшего спутника с огромными кольцами из камней и пыли. Арсений рискнул отковырять взор от пестрого футуризма на стенке, переместив его на брата. Дэнни точно хлестал его своими зелеными глазами, которые в пределах Дексифии всегда, насколько его не подводила память, были серо-голубого оттенка. Брат тих и спокоен, что делало их двоих еще более похожими друг на друга со всех сторон. — Никто, кроме родителей, действительно не знает, что я здесь. Поэтому мне так сложно было отыскать тебя. У меня отключен расовый распознаватель. Они не могут отследить мое местоположение так же, как я — их и, увы, твое. По закону у меня отпуск, и я могу распоряжаться своим местоположением, как возжелаю. Ты прав по поводу того, что возврат изгнанных — это небезопасно. Но у меня должность... Арсений сосредоточенно наблюдал за тем, как с брата тоже начала стекать маска бодрости, грустными каплями оседая в уголках опустившихся губ. — Нет, Дэнни. Это напрасная жертвенность. Я не хочу, чтобы ради моего непримечательного вида дома, сродни пыльному кусту можжевельника под окном, ты рисковал положением, приобретенным именем, безопасностью всей семьи и даже собственной высылкой куда-нибудь в Пупкино-Залупкино, подобно моему. Ты достоин лучшего исхода событий. — А ты не достоин? Арсений не намерен был корчиться от жалости к самому себе, просто решив успокоиться и в конце концов принять неизбежное. — Всё, чего я достоин, уже у меня. Оно здесь. И ты только ради этого переместился? Ради этого искал меня так долго? Чтобы, не думая о государственных последствиях содеянного, просто дать мне возможность начать всё заново? И вот уже эти вопросы не казались такими сложными. Когда всё в итоге стало на свои места. — Да. Нам всем нелегко было смириться... с этим... Арсений уперто пропустил нотки безысходной тоски в голосе брата, надавливая на собственную гнойную рану двумя пальцами, расковыривая ногтями: — Как там мама? Отец? Как Сокрутин? — Они хорошо. Только оба до сих пор винят во всём себя. Отец преимущественно. Арсений поджал губы и принялся вариться в своих густых, но совершенно безвкусных и скорее даже прогорклых мыслях. Это точно не их вина. По крайней мере, он так не считал, а потому и им не следовало этого делать. Вот так у него впервые всё просто и логично. Ну если ничего уж не попишешь тут, когда вся семья у них такая... отчаянная. И с нюансами. Значит, надо было родительнице познакомиться не с тем партнером, которого ей прописали откуда-то свыше, а с тем, кто спас ее от неумелого мага огня, неспособного взять бразды правления над своей силой в руки. Значит, надо было им родить вырыгнутого планетарным временем первенца, которого судьба с детства готовила к высылке. Значит, нужно было потом умереть истинному партнеру мамы, тому самому, приписанному рядом с именем, и законно разрешить им быть наконец вместе с отцом, не имеющим партнера в графе дальнейшего семейного устройства вовсе. Значит, необходимо было, чтобы у них родился наконец-то нормальный второй ребенок, который, обретя статус и положение в своем обществе, после самоотверженно возжелал вернуть первого, непонятно за что выкинутого из родного дома куда-то за тысячи тысяч световых лет. Семейка-то что надо. Все они, дети Вселенной, достойны звания маленьких героев, сражающихся с реальностью. И все они в награду за почти безрезультатное сопротивление будут носить под сердцем свое отчаяние. Большего, чем беспрерывная борьба с системой, никому не достанется. — Передай им от меня наставление так не делать. Иначе я еженощно возьмусь приходить к ним во сны и каждый раз буду там кидаться колючками с ᖽсопɆł. Арсений, наученный вечным нахождением рядом с Антоном, решил, что разрядить атмосферу мини-шуткой будет неплохо. Дэнни, шоркнув ногами по грязному от ноябрьской слякоти полу, ухмыльнулся, но лишь на секунду. — Ладно... А Сокрутин не выдержал столько времени без хозяина. Уснул и не проснулся. Мы думали, что это из-за приближающегося солнечного ветра, а нет... Эта новость поставила жирную точку в конце всех сомнений Арсения. Ему там действительно больше нечего делать. — Не хочешь прогуляться? — вдруг спросил Дэнни. Арсений встал, тем самым ответив на предложение. Поздняя осень Арсу не нравилась. Ему вообще всё, что связано с быстрым наступлением сумерек, не импонировало. То есть, сразу после красочного сентября оставшиеся два месяца осени и три — зимы, можно было вырезать из календаря к чертям. Он бы и грязный март отменил бы, но ему понравилось праздновать день рождения. И в конце вечера танцевать с Антоном. — Обработка твоего дела завершилась только после твоей ссылки, — тон Дэнни был аккуратен, точно он даже в использовании голосовых связок боялся наступить куда-то не туда. Например, в один из триггеров брата, разбросанных по его незажившему сознанию так хаотично, что вляпаться по колено однозначно особого труда не составит. Арсений почувствовал, как на его шею накинули невидимую удавку. Кадык дернулся. Он сглотнул. — Дэнни? Брат повернулся к нему. Низко посаженные брови были опущены, глаза казались серее обычного, а губы сжаты чуть более заметно. Арсений прислушался к внешнему миру. Все-таки местоположение этого кафе хорошо во всём. Район на окраине, но не то чтобы совсем необитаем — просто густота населения поредела, точно ее вычесали гребенкой. Нагие деревья раскачивали свои ветки туда-сюда, как бы под ветром вздыхая. Сочувственно и вместе с тем разочарованно, точно они всё давно про него уже узнали. — Раз уж мы в столь откровенных условиях, можешь сказать мне окончательно — я сделал это или нет? Потемневшие глаза Дэнни можно выжимать и, обмакивая в черноту, писать по бумаге, как чернилами. Арсений по одному только затянувшемся молчанию понял. Ветер, уныло раскачивающий податливые ветки, хлестнул его по лицу. В сером небе плавали отчаливающие на юг птицы, но сам Арсений в этом небе не плавал — он в нем всегда только тонул. — Дело не в том, сделал ты это или нет, а в том, что они всё равно совершили бы обряд выгона над тобой. Я на правах должности с повышением в департаменте ознакомился со всем твоим досье. Они готовились скинуть тебя со Вселенной чуть ли не с того момента, как мама проинформировала их о том, что носит ребенка. Их намерения заключались чуть ли не в том, что ты из утробы сразу вылетишь в другую галактику. Но сам твой поступок по присущей ему природе не опасен ничуть, как они это преподнесли, понимаешь? Временные воронки не единожды случайно образовываются ежедневно, даже детьми, особенно детьми, я бы сказал. Но учитывая то, что это совершил такой, как ты... Арсений понимал, что именно брат пытался очень осторожно и грамотно объяснить ему. Шаг влево, шаг вправо — расстрел. Вот каково было его скудное существование на родимой земле. Это, наверное, первое и последнее, что он так отчетливо понимал во всем этом ебаном мире. Хотя, нет, было еще кое-что, что он осознавал. То, что порой фекально-философские фразы Антона почему-то действительно умны. Однажды, разговаривая по телефону со своим бывшим другом со школьных времен, с которым они разошлись не на самой приятной ноте, он в конце разговора выкинул что-то в стиле «знаешь, Вань, если, по твоему мнению, ото всех воняет говной, скорее всего, это ты сам же и обосрался». Арсений снова удивился тому, как Шастун порой в самых простых и даже упоротых вещах бывал поразительно прав и мудр. Он, конечно, не сгребал в одну кучу малу все другие, ранее прозвучавшие от Шаста фразы, тоже приравниваемые к чему-то дерьмовому, например, «не хочешь срать — не мучай жопу» или «срал, пердел, с горы слетел», или еще одну, идеально подходящую для философских трактатов — «слабый обсирается, сильный терпит, а умный просто посрал дома». Однако Антону пора бы собственный цитатник составлять, исходя из того количества шуток и цитат про говно, которые он знал, и знанием которых почти гордился. Одно из его знаний всё же пригодилось такому противнику этой белиберды, как Арсений, потому что на протяжении года виня Временную Канцелярию и всё Правительство разом в том, что его выкинули ни за что, он наконец понял, откуда на самом деле «воняло», как говаривал Шастун. Это оказалось еще хуже, чем если бы он продолжал ненавидеть. Этот путь всегда легче, его проще принять и примерить на себя. Если бы он так же продолжил обвинять во всём случившемся с ним остальных, тех самых, кто распорядился его судьбой так, как по своему самодурству считал лучше, он бы не был пробит насквозь чем-то сломавшимся прямо между его ребер с таким треском, что боязно вдохнуть от поднявшегося внутри шума. Ненависть проще ощущения несправедливости. Ненависть хотя бы объяснима. И как ему продолжать искать оправдания не возвращаться домой, если ненависти для этого уже не осталось? Как теперь поступать? Арсению хотелось разом проглотить, не прожевывая, подкатившее чувство осознания собственного проеба не Вселенского масштаба — этого мало — а всего космически-пространственного диапазона, пронесшего его из точки «А» в точку «Б». У него ничего не вышло. Он лишь стрельнул взором на начавшую покрываться ледяной корочкой землю под ногами и спросил тихо: — Почему тогда я этого в упор не помню? Дэнни носком белого протертого ботинка с подошвой клюквенного цвета пнул коробочку сока «Семья», гонимую ветром. — Потому что этого еще не произошло. Арсений выбил из-под его ног упаковку и отогнал на свою сторону. Где-то в душе они по-прежнему оставались детьми. Пятнадцатилетним Астром и десятилетним Дэнни. — Не понимаю. Их бой за кусок мусора прекратился, когда Дэнни остановился и вытащил из кармана самой простой человеческой куртки с воротом, на которой наверняка где-то на затылке болталась бирка Эйчендэма, какую-то яйцевидную капсулу с остроконечным выступом на верхушке. Поражало то обстоятельство, что Арсений знал о роли и предназначении вытащенного объекта. — Мама просила тебе передать — это ее собственное производство. Она разрабатывала его, учитывая все твои биологические характеристики, с того момента, как ты нас покинул. Звучало так, будто Арсения в семье уже давно похоронили. Заживо причем. В руках Дэнни мирно покоилась буря, шторм и шквал, вместе взятые. По крайней мере, так ощущалось им самим, осознающим, что это — самая настоящая и последняя возможность сделать выбор. Взять эту мелкую херабору из рук брата — идея сама по себе уже паршивая. Арсению не хотелось брать эту вещь и не хотелось вместе с ней брать ответственность за то, что она в себе несет. Но отказаться — поступок не лучше и намного трусливее. Ногти впились в ладони, когда он сжал кулаки, одновременно с зубами. На протяжении тридцати семи лет не взваливая на себя никакую ответственность, кроме того, чтобы объяснить Антону, что самая обыкновенная вешалка или, как тот говорил, плечики, на самом деле называются гордым словом «тремпель» — как это ты за почти тридцать лет о таком вообще не слышал, — теперь же пора было соответствовать и возрасту, и требованиям жизни. В конце концов, нельзя приготовить омлет, не разбив яйца. Антон бы добавил, что, следуя его логике, нельзя съесть чипсу, не открыв рот; нельзя пукнуть, не напрягая жопу; нельзя выдохнуть, не сделав вдох; нельзя идти, не делая шаги, — и так далее, как он обычно любил предвзято относиться ко всем глубоким мудростям, на которых зиждился весь внутренний мир Арсения. Арс с почти искусно скрытым волнением взял личный аккумулятор перемещения во времени в свои пальцы и, не глядя на эту проклятую вещицу, засунул ее глубоко в карман так, точно он вор-карманник, который стащил кошелек у бабульки в автобусе. — Если, — этот вопрос бельмом маячил перед голубыми глазами, поэтому не задать его грозило еще чем-то более деструктивным в эмоциональном плане, что и без того уже варилось в его черепке, — я не сделаю этого? Что тогда? Дэнни прищурился так горько и вместе с тем обнадеживающе, точно прекрасно понимал, какой длины, толщины и формы на данный момент мог вить веревки из податливого брата, но не мог из-за собственных чистых моральных принципов воспользоваться предоставленными возможностями. И слабостью Арсения. Хоть Арс сам, казалось, рад бы виться. Он, если бы кто хорошенько пригляделся, всегда был таким. Взять хотя бы то, что он безукоризненно верил каждому брошенному Антоном сказу, будь то «ежики умеют дышать попой» или «если расчесаться на перекрестке четырех дорог, то вечером к тебе придет ведьма», и самое любимое, что Арсений отказывался считать неправдой до сих пор, было «в конце радуги есть лепрекон и горшочек с золотом». Антон всё лето почему-то не разделял его идею сбегать на другой конец города, где красовался ободок из семи цветов, чтобы их клад никто раньше не вздумал забрать. И зря, дурак. — В один момент, когда приблизительное время на датчике истечет — мама предусмотрела и это — тебя просто выкинет обратно. То есть, к нам. Арсений не кинулся проверять, сколько у него в запасе времени на размышления, хотя рука, в складке кармана зажимающая небольшую железку, оттягивающую своим весом ткань, так и чесалась сделать это. — Когда ты собираешься улетать? — спросил он, возобновив путь по дорожке в парке, вымощенной плитками в виде каких-то печенек из булыжника. — Сегодня. В настолько ближайшем времени, что почти сейчас. — Несмотря на резкость заявленного, Дэнни продолжил, слегка раскачиваясь, вышагивать вперед. У них двоих в этом плане совсем непохожие походки. Из Арсения изящество сквозило, можно сказать, настолько непринужденно, точно против его замысла в принципе. А к Дэнни оно пришло посредством возраста, высокого статуса и собственного желания обладать названным изяществом. Арсению не нравилось давать своим чувствам слишком литературную окраску, переполненную эпитетами, метафорами и настроением драма-кинга, но прямо после этих слов он ощутил, как одна из потайных дверей его сознания запечаталась намертво, чтобы увесистой строительной балкой выбить какую-то другую. Он впервые за последние двадцать лет почувствовал, как что-то в груди выворачивало его наизнанку, предварительно скрутив и отжав до треска хуже, чем половую тряпку. Они, сами того не ведая, отыгрались друг на друге. Когда-то Дэнни по стечениям обстоятельств оказался выброшенным из жизни Арсения — оставленный на самого себя, без той поддержки, которую мог оказать в данном случае только брат. А теперь то же происходило с самим Арсением. Дэнни наверняка не допускал мысли свершить это специально. Ни в коем случае. Но Арсений в одних только глазах цвета дождевых тучек видел, что он тоже провел эту параллель. И она его ударила в солнечное сплетение так же, как и его секундой осознания ранее. Арсений специально не подавал ни звука, не боясь, что тишина перейдет все черты, начиная от «некомфортная», «очень некомфортная», и вплоть до «я сейчас умру от того, как сильно пространство наэлектризовано некомфортом». Он держался изо всех сил, чтобы не открыть рот, и эти блядски-жалкие слова не слетели с его бледных губ. «А как же я?» «Ты оставишь меня одного?» — Я должен был тебя найти, чтобы передать то, что передал. И должен был найти, чтобы... — лицо Дэнни оцарапалось чувством вины, он запнулся на слове. — Вернуть домой, — за него вставил Арсений резко, неаккуратно и без дополнительной подготовки. Казалось бы, причем тут шутки про анал. — Да. И я, что мне следовало, сделал. Если ты еще помнишь, то природные гиспарксы влиятельнее искусственных. Они мне не дадут продержаться здесь даже на немного больше положенного... Арсений мелко начал качать головой из стороны в сторону, зажимая пальцами переносицу. — Я знаю, Дэнни, я знаю. Никаких оправданий, пожалуйста, я ничего от тебя не требую, правда. Всё нормально. Всё не нормально от слова «совсем», но Арсений уже был мальчиком большим и понимающим. Он заново научился терпеть, принимать, понимать и относиться к тем, кем дорожил, гораздо лучше, чем прежде. — Ты не знаешь, зачем я это сделал? Воронку, в смысле. — В таком случае, пока брат еще здесь, стоило переключиться на дела посущественнее, чем обсасывание собственных чувств сожаления и потери. — Мне было двенадцать, когда ты сделал это. Просто, чтобы ты знал. До сих пор помню отчетливое непонимание родителей, увидевших тебя в комнате с тобой же. Ты что-то себе то ли сказал, то ли показал — мы так от тебя и не выяснили, как ты помнишь. Точнее, не помнишь. Ты ничего с того дня так и не вспомнил. А потом «другой ты» поочередно со всеми попрощался. По возрасту ты был едва ли не как отец, а потому я смотрел на тебя, такого взрослого дядю, с нескрываемым замешательством. Арсений увидел, как пачку сока, в этот раз валяющуюся где-то на газоне, понесло ветром. Да, ему некуда было прицепить собственные глаза, чтобы перестать хаотично озираться по сторонам. «Семью» уносило от него всё дальше. Он имел одну смутную догадку насчет того, зачем, помимо последнего прощания с близкими, он мог прилететь на планету и в отчий дом в прошлом, которое, вашу мамашу, наступит только в будущем, но озвучить ее не собирался даже Дэнни. — Мама, походу, понимала больше, чем я. Она плакала. Много плакала. А отец теребил руки, опустив глаза. Я лишь просто недоумевал, почему у тебя на голове нет гиспарксов, которые тебе, семнадцатилетнему, поставили так недавно... И почему у тебя такая пушистая прическа и такой... нескованный вид. Я тогда, уже насмотревшись на тебя, уничтоженного безэмоциональностью и равнодушием, никак не мог представить на твоем лице знакомое спокойное выражение. А потом ты просто ушел. Это произошло в одну из ночей, когда солнечные вспышки обрушились на планету. В те лета они были особенно интенсивными. Дэнни, будто чувствуя настроение Арсения, не решился останавливаться на этой теме надолго: — Кстати, имя «Арсений», потому что «Астр» и «Энио» созвучны с ним в совокупности? Арс невольно улыбнулся. Слишком знакомые нотки в вопросе. Где-то он их уже слышал. Ах да, от Антона, являющегося в каждом событии и воспоминании его психики центром и основанием. — Ты не первый спрашиваешь про это. Но нет, пусть это и забавно. Друзья Антона посодействовали. Они помолчали какое-то время. Арсений, вдыхая воздух полной грудью, смотрел на небольшую речушку, выглядывающую из-под моста, по которому, ударяя замерзшей подошвой, тащились их ноги, и, сжимая в одном из карманов «роковое яйцо» — к счастью или сожалению, не из Булгаковского произведения, — искренне желал со всего размаху хуйнуть эту штуковину в воды реки. — Он хороший, — выкинул Дэнни, точно это не они шли около минуты молчком, каждый затворившись в себе. Они на этот счет оказались похожи — оба любители приподнимать загадочный взгляд, разбрасываться трехэтажным высокопарными фразами, словно в них заключена мудрость всех тибетских монахов вместе взятых, и продолжать вести себя так, будто это поведение — вещь сама собой разумеющаяся. — Антон, я имею в виду. С коротким «А. Да», Арсений проглотил остальные слова, перекатывающиеся по кончику языка. Конечно же, Антон хороший. Каким ему еще быть? Это ведь как аксиома. Настолько очевидно, что можно не озвучивать. Ибо озвученный, этот факт звучал как «небо голубое», «после субботы наступает воскресенье», «у кошки четыре лапы», и этот список абсолютной истины можно было продолжать до бесконечности, несомненно, вписав где-нибудь посередине «Антон хороший». Естественно, он хороший. Хотя... Мало того, что он хороший — он еще нежный, поддерживающий, смешной, обаятельный, интересный, красивый, заботливый... И чтобы это понять, тоже не обязательно озвучивать. Это также что-то ясное, как белый день. — Он первым здесь нарек меня именем в третий раз. Это очень основательная причина остаться тут, — Арсений наконец прервал безмолвие, выныривая из прудика собственных мыслей. Хотя... Какого масштаба там были мысли — и прудом не назовешь. Скорее Байкалом, с их-то глубиной. — Он зовет меня «Арс». Там меня никто и никогда так не назовет. Не посчитают даже близко достойным этого. Брови Дэнни взлетели до темно-серой шапки, которую он, как Дексифиец, надел явно не ради стилевости, и казалось, если они подлетят на миллиметр выше, то затеряются под шерстяными нитями, потонув прямо в корнях волос. Арсений предполагал, что именно с таким же туповато-озадаченным выражением лица он, ровно как и брат, стоял и источал микроволны ахуевания, когда Шастун впервые произнес сокращенную версию его новоприобретенного имени. — Я надеюсь, это будет именно так. Потому что ты тоже этого заслуживаешь. Когда-нибудь получить принадлежащее по праву каждому. — Дэнни стал оттаивать от первого впечатления, меняясь в лице. Серые светящиеся трещинки на его скулах, вспыхнув, принялись снижать плотность яркости. Арсению нравился цвет «цветения» брата. Серый смотрелся на его окольцованных волнообразной прорезью пальцах более благородно, чем прямое фиолетовое свечение на его собственных фалангах. Прозрачная кровь, с которой родился Дэнни, вообще считалась редкостью, как три звезды, падающие с неба в одном направлении одновременно. Тут же у Дэнни на щеках разверзлись горящие серебром молнии, что всегда выглядело властно, отважно и даже «породисто». Арсений, сопоставляя собственную пурпурную крапинку на щеках, лишь иронически над собой смеялся, очень надеясь, что Шастун не такого же мнения о его крапинках, как о человеческих веснушках. Потому как Антон, отчего-то будучи не в настроении, однажды назвал веснушки несчастным обстоятельством, когда кто-то встал под вентилятор, на который серанула птица. Хотя, такие взгляды об этих островках пигментов он, по-видимому, разделял только в сторону того самого знакомого, который так часто посещал эту кафешку на окраине. Потому что Арсений не помнил, чтобы Антон однажды сказал Позу, который с первыми лучами солнца тоже покрывался веснушками, что на него «насрали тараканы», как на Рыжика из музыкальной школы. — Повторюсь, я свое лучшее заслужил. Оно здесь. Оно мне даровано, и я его нашел. Здесь у меня есть друзья, занятость, возможность жить спокойно. И Антон. Арсений решительно не замечал, что Шастун занимал слишком высокие позиции в его голове всецело, настолько, что даже не вошел в категорию «друзей», заняв строго отдельную колонку, стоящую в самой сердцевине его новой жизни. — Только вас нет... — Арсений украдкой покосился в сторону брата, решившего вдруг снять шапку. Его гиспарксы, аккуратными закрученными вдоль висков рожками выглядывающие из копны светлых волос, отливали белым. — Я точно оставляю твои ᗩпо†⦙ƒи у себя? Дэнни всё еще правильно задавал вопросы, за что Арсений, думающий, что его психика пока не отличалась устойчивостью после разморозки, был неимоверно ему благодарен. Он всё еще не спрашивал «не хочешь ли ты забрать значки обратно, вдруг передумаешь и когда-нибудь отправишься домой?». Он был на его стороне. И потому старался не сбивать с пути принятого решения. Арсений кивнул, после чего Дэнни пожал плечами, будто бы даже в мыслях не помышлял терять после сказанного свое обыкновенное присутствие духа. — Мне пора, Арс. — Он ткнул в начавшие всплесками выплевывать свой серый свет рожки и тихо вздохнул. Лицо Арсения резко выцвело. — Уже? А ты... Я тебя даже Антону не представил. Почти. А как там Маша? Ты оставил там все свои вещи? А что, если... — Я позаботился обо всем еще со вчерашнего вечера. Написал, что уезжаю на родину. В Америку. Типа... — Дэнни хихикнул. — Я там буду шпионом. Хорошая легенда, чтобы она думала, что мы никогда исключительно по этой причине не встретимся. А наша встреча с Антоном не была так обязательна. Ты ведь его отражение почти, а он — наверняка твое. Я вижу, что он — тот, на кого я могу тебя здесь оставить. Поэтому гиспарксы посылают мне сигналы, что моя миссия здесь завершена. Полностью. Никакие уловки задержать брата хотя бы на оставшуюся половину дня не увенчались успехом. Арсений стоял на обочине небольшого моста, напротив него переминался с ноги на ногу готовый к обратной отправке Дэнни, с которым он успел пообщаться от силы два часа за всё его чуть ли не четырехмесячное пребывание на Земле. В его груди творились крайне дрянные вещи, точно что-то скребло нервно обкусанными во время стресса ногтями. — Тогда запускай. Я никуда не уйду, не проводив тебя. Он сам же взялся препарировать свое сердце без наркоза. Да еще и необработанными инструментами. Дэнни не мешкая прицепил на кроссовки две серебряные галочки, что-то быстрыми пальцами провернул со знакомыми проводками вдоль брючной линии, и, скинув с себя куртку, встал в ожидании. Арсений следил за его движениями с мучительной пустотой во взгляде. Но не в груди. В груди его точно наголо полировали грубым наждаком, так что он не мог от боли вдохнуть и произнести хотя бы какой-нибудь близко членораздельный звук. — А что там по поводу твоего имени в итоге? Так и не выяснили ведь. — Вроде, наскреб он что-то для адекватного продолжения диалога, после чего понял, что теперь исчерпался окончательно. Он предчувствовал, точно детально помня эти ощущения, что у них осталось не больше трех минут. — Я думаю, у меня большие надежды. χ○Þн. Арсений промямлил в унисон с братом: «Рожденный изменить устройство». — Возможно, мне удастся что-то изменить настолько, чтобы Дексифия стала местом, пригодным для жизни таких, как ты. Я буду стараться изо всех сил. — Я не сомневаюсь. Над ними поднялся усиливающийся шум, нарастающий в своем взмахивающем писке, после чего Арсений будто бы очнулся, поняв, что Дэнни уже запустил телепортацию. — Если не встретимся в будущем, встретимся в прошлом! — почти кричал он, не двигаясь. Наверняка конечности уже начало покалывать от онемения. Район безлюдный, и происходящее здесь не могло быть замечено никем, кроме черных белок с бешеными глазами в парке по правую сторону мостика. Да и стемнело уже окончательно. Арсений стоял, сделавшись единым целым с кубиками цемента под ногами, открыто чувствуя, как каждая проходящая секунда терялась в вечности. Во всей Вселенной. В двух связанных пылью звезд галактиках. Он не мог Дэнни даже обнять на прощание — как-то у них не завелось такой традиции делиться чувствами. Куда там, они даже руки друг другу не пожимали никогда. Да и если бы завелись такие традиции — смог бы он? Нет. Ноги отказывались расставаться с тем местом, на котором плавились, приклеившись, подошвы. Он бы мог, но не мог. Логический вывод, заслуживающий похвалы со стороны привыкшего разбрасываться такими репликами Шастуна. — ÐêᏒᏒу Ϙᴜ◜◜. Дэнни растворялся у него на глазах, во всех смыслах, которые могли трактовать словари. Арсений не знал, как брат, прилетев домой, сообщит родителям, что дела его на Земле пошли прахом, потому что Астр отказался. Он пообещал вернуть, но не вернул. Пообещал не оставлять, но оставил. Пообещал найти, да нашел разве что. — ÈɳᎾⱤ₳, — сухим шепотом выдавил он из себя, с тлеющим отчаянием наблюдая, как Дэнни, желая быть незаметным, сморгнул жемчужную слезу. Это людям повезло, что у них слезы прозрачные и оттого их почти не видно. Когда слезы блестящего перламутрового цвета — такое скрыть сложнее. У Дэнни, по крайней мере, не получилось. От Арсения не получилось. Арс не помнил, в какую точно секунду он растворился окончательно, оставив после себя только вновь открытый вид речушки напротив. Не помнил вообще ничего, точно последние, солнцем светящиеся еще пару секунд назад в его сознании воспоминания о брате при помощи лазера выжгли. Обретя пустоту, он не мог не задаться вопросом: она его больше исцеляла или ранила? Дэнни улетел домой. Арсений тоже поплелся в нужном направлении. В то место, где был Антон, которому стоило наконец всё рассказать. Он снова ласково назовет его где-нибудь посреди разговора «Арс», и Арсений ненамного, но успокоится. Потому что «Арс» с приставкой Авис, в переводе с Дексифийского означает «Рожденный Обрести Счастье».

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Как только Шаст услышал звук открывающейся двери, он подскочил с кресла и из спальни направился в коридор. Без сомнений, это пришел Арсений. Дубликат ключей был только у него и еще год назад у Димы, пока тот их где-то не проебал из-за дырявого кармана. Все те два с половиной часа отсутствия Арсения он сидел и делал вид, что не нервничает и спокойно выполняет очередной заказ, пока вдруг в один момент не обнаружил, что уже на четыре вордовские страницы нажал букву «е» в тексте с изначальным содержанием «помогите себе сами». В итоге процесс остановился на «помогитееееееееее...», и Шаст нашел это обстоятельство не иначе как призывом внутреннего голоса. Арсений выглядел неважно. Да, обычно-то он до хуя какой важный — гусь Гусарс, гордо перенявший его лучшие черты, мог засвидетельствовать каждое слово. Синие глаза будто бы раздробились в крошку. Весь вид Арсения точно намекал на то, что только процесс снятия обуви в данный момент удерживал от чего-то сокрушительного его психику на хлипких, как паутинка в предутренней росе, рутинных действиях. — Будешь кофе? — стоя возле стенки с опущенными по сторонам руками, Антон поежился, словно от порыва ветра. Арсений, чудилось, вместе с собой принес, после раскрытия двери, что-то такое холодное, что заставляло Шастуна заранее ощущать себя электрическим зарядом выбитым из орбиты стандартного функционирования. Арс глухо промычал и едва заметно поморщился, тут же проморгавшись. Устраивать допрос с пистолетом у виска Антон не намеревался. И так дела, кажется, дрянно шли. Непонятно, правда, у кого из них конкретно. Дело в том, что Шастун в последнее время порой сам переставал различать, где начинались эмоции и чувства Арсения и заканчивались его собственные. Под такую ситуацию только бы картинка с миндальной связью подошла, и это, наверное, единственное, что он сейчас точно мог различить. Как только кружка оказалась в руках Арсения, он, словно почувствовав в ней опору или же, наоборот, безысходность, заговорил: — Машин сосед никакой не ФСБ-шник — или что за дурь он там наплел ей про Америку — он мой брат. И он достаточное количество времени провел тут, только чтобы отыскать меня по особым семейным поручениям. Рука Антона замерла над сахарницей, выбрасывая пару белых песчинок на стол. В данный момент он оправдывал звание светловолосого — преимущественно блондина, которым он реально был где-то в роддоме и до первой годовалой стрижки налысо — так как до него доходило очень туго. Он развернулся, встав у столешницы лицом к Арсению. Охуевшим лицом, если точнее. Не удержавшись от невероятности услышанного, он криво ухмыльнулся. — То-то вы так и похожи? Близнецы? Арсений пробурчал в кружку: — Да с чего вы все взяли, что мы близнецы? В вашей системе измерения между нами как минимум пять лет разницы. И вообще... В наших внешностях есть много несоответствия и тем паче индивидуальности... — он, ссутулив плечи, прильнул боком к холодильнику, случайно сбивая бедром магнит с ежиком и его плетеным лукошком. Антон, пожевав воздух, всё же не выдержал: — Арс, расскажи всё по порядку. Пофиг, насколько это затянется. Я хочу разобраться. Арсений рассказал. Ему больше ничего не оставалось, кроме того, чтобы наконец позволить себе довериться Антону окончательно, как когда-то, много-много времени тому назад, возле самой непримечательной во всём Воронеже "Пятерочки". — Арс, — тоном, стоящим в середине шепота и редкостно тихой речи, начал Антон, похолодевшими пальцами ерзая по затылку. — Почему ты не улетел? С ним? — Голос резко подскочил до высокой точки, чтобы тут же навернуться с нее в бездну. Ломающиеся и дрожащие голосовые связки — это всегда путь, не сулящий ничего спокойного и счастливого. По лицу Арсения пронесся горький импульс. Его голубые глаза точно пырнули его незаточенным ножом, открыто спрашивая: ты серьезно? — Я... не мог?.. — Арсений не то прохрипел, не то прошептал, точно его кто-то крепко схватил за горло и сдавил с такой силой, что вдохнуть представлялось невозможным. У него даже на лице было написано, что он уже от всего происходящего просто-напросто задыхался. Он резко и порывисто задышал, втягивая воздух через нос и плотно сжимая губы. Его частое моргание навело Антона на такую мысль, что его буквально оглушило. Точно обухом по затылку треснуло. Арсений пытался изо всех сил сдержать слезы. — Я не мог сегодня, не могу завтра и не могу никогда. Я не могу вернуться домой. Понимаешь? Не-мо-гу. Он принялся мелко качать головой, поднимая глаза к потолку. Антон делал так в детстве, когда в первом классе не желал показать строгому учителю, что сейчас разрыдается из-за того, что тот на него кричит за неправильно решенный у доски пример. Арсений, впервые столкнувшись с чем-то настолько ему неподвластным, что захлестывало его не маленькими накатами волн, а самым настоящим цунами, не понимал, почему синапсы его рационально работающего, практически привыкшего к стандартным эмоциям и их выражению мозга, сейчас просто с улюлюканьем бросились врассыпную, разбегающимся топотом колошматя его эмоциональную деятельность своими огромными сапогами с гвоздями на подошве. Антон стоял в бездейственном ослеплении ровно до того момента, пока не увидел первую дорожку на чужой щеке, торопливо сбежавшую вниз. — Иди сюда, — с раскрытыми руками для объятий он сделал пару мелких шагов на пути к Арсению. Тот послушно упал в его руки. Ноги его, не удерживая тело, согнулись в коленях, так что Шаст тоже пригнулся, в итоге и вовсе усадив их — кучу сплетенных конечностей — на пол, а сам спиной припал к кухонному шкафчику, холодящему кожу под футболкой. — Мой бедный, потерянный мальчик... — носом утыкаясь Арсению в область чуть выше висков, Антон руками гладил вздрагивающую спину. Всегда такой отчужденный, спокойный, наполненный одушевлением, светящийся, даже не стоя под солнечными лучами, Арсений сейчас барахтался в своих неконтролируемых эмоциях, ввязываясь всё глубже в их смолу; тонул в них, подхваченный опасной воронкой в середине с виду безопасного водоема. Уцепиться ему было практически не за что. Только за Антона, чья черная футболка ощущалась идеальной, чтобы спрятать в ней и лицо, испещренное перламутровыми дорожками, и сами слезы. Мало что для нутра Антона могло в своей грусти потягаться с тем, когда плачут люди, на которых ты бы никогда не подумал. Шаст с детства с такой удушливой болью наблюдал, как плачут те взрослые, которые не должны, вроде бы, никогда плакать, ведь быть взрослым — это очень круто. Поэтому, став этим самым взрослым, теперь слишком эмоционально отзывчиво реагировал на любые слезы. Особенно меняло ситуацию то, что это были слезы Арсения. Чья боль, кровавая, треснув, вытекала из всех щелей, наконец найдя для этого волю. Раскромсанная душа вытаскивала всё наружу — всë в этот ненавистный мир, в эту нежеланную реальность и комнату с поплывшими тенями двух фигур. Антон, с чем-то не поддающимся описанию в груди вслушиваясь в ломаные вздохи Арсения, хриплые из-за свербящей в носу соли, сам не заметил, как горячая ленточка проделала путь до его подбородка, теряясь в темных волосах, так как чужая макушка буквально находилась под собственной головой. Здесь были исключительно бесполезны слова по типу: «не плачь, всё будет хорошо, всё в порядке, тише, перестань, ну, ты чего, это всё пустяки, всё пройдёт, я тебя понимаю», потому что в них никогда не присутствовало нужного количество гарантий, которые можно дать Арсению или вообще любому другому человеку с горем. Всё может не быть хорошо; сейчас всё точно не в порядке, если он в таком состоянии безнадежно жался к его груди, цепляясь за хлопковую ткань футболки; заставлять перестать, быть тише или вообще не плакать — это и вовсе за гранью мудачья. И понять он его тоже не может. Не поймет так, как Арс мог понять себя сам. Единственное, что он способен был сделать, это, как и обычно, показать, что принуждать успокоиться он не собирался; показать, что то, что сейчас происходило с Арсением — ни в коем случае не неуместно или, не дай бог, неприятно лично для него. Нет, он его по-прежнему всецело принимал. И всем своим существом показывал, что рядом. — Мне очень жаль, Арс. Мне ужасно жаль, что тебе приходится переживать всё это. Арсений, сквозь всхлипы, еще пару раз пробормотал, что он не вернется домой, что было для Антона сродни декоративной резне по его внутренним органам без лезвия. Он-то думал, что сделал достаточно, чтобы Арсений воспринимал то место, где он сейчас обитал, домом, но тот, распластавшись рядом со склеивающим своими крепкими объятьями каждое его движение Антоном, тонул в слезах и шептал о том, что ему никогда не попасть домой. Они, оба в этот день треснувшие где-то совсем рядом с основанием, сидели на полу. Как Антону раньше казалось, д о м а. Прямо перед заплывшими от таких же горьких слез, с разницей только в том, что они беззвучны, а не подкрепляемые столь душераздирающими звуками, которые издавал Арсений, глазами Антона, единожды предварительно мигнув, погасла лампочка на конце ореола знакомых фиолетовых спиц. А потом еще одна. И еще. По-прежнему осталась светиться только одна, расположенная ближе всего к правому бумажному кончику уха. — Жизнь со способностью чувствовать и испытывать эмоции кажется хорошей идеей, только пока ты не начнешь принимать в ней участие. Я сегодня в абсолютном беспорядке, — вполне связно пробормотал Арсений, после чего, не прошло и пяти минут, как, скатившись к уголку шеи Антона, прикрыл глаза и впал в беспокойную дрему, всё так же лихорадочно вдыхая, точно давясь обрывками воздуха. Шаст, плотно закрыв глаза, чтобы позволить двум последним потокам слез вытечь из обоих глаз, шмыгнул. — Согласен. Иногда я просто ненавижу испытывать слишком сильные эмоции. Они порой очень плохо влияют на мое ментальное здоровье. Он достал это прямое откровение из такого же, как и у Арсения, покрывшегося кровавыми разрывами сердца. Но они оба — одинаково способные чувствовать — также однажды застанут момент, когда ощущения притупятся, заменяясь чем-то менее тяжелым. Боль потускнеет, мигрень в груди уймется, и в жизнь теплым свежим ветром ворвется светлое дыхание счастья. Останутся только затянувшиеся шрамы. Внутренние и внешние. У обоих.

А звездам в небе

тесно от луны.

Всё небо переполнено луной...

Вернуться б к той черте

где я был мной.

Не возвращаться б

к той черте,

Когда

становится всесильной немота.

Ты бьешься об нее.

Кричишь,

хрипя.

Но остается крик внутри тебя.

(«Вернуться б к той черте» Р. Рождественский)