Сорваться с неба

— Ты готов? — Антон сделал шаг вперед, поправил мятно-фиолетовый ворот чужой рубашки и оглядел еще раз всего Арсения со стороны. То, что он в этот момент вел себя как женушка-наседка, мозг старался не брать на рассмотрение даже в виде секундной мысли. Арсений, попытавшись первым делом схватить рюкзак, где в виде пирамидки были составлены контейнеры со всякими кулинарными шедеврами, потому что ему достаточно было даже на рецепт с крабовым салатом чихнуть, чтобы у него из-под рук сию секунду вышел претендент на участие в Золотом Бокюзе; тут же остановился, когда шлейка не по его воле вылетела из пальцев. — Э-э, куда, а куртку? Ну точно женушка, Шастун. Ему не хватало только перекинутого через плечо полотенца и поварешки в руке, чтобы лупасить ей по балде Арсения, когда тот в очередной раз принимался игнорировать существование пуховиков. Ибо это, раз — небезопасно, несмотря на его «у меня минус шестьдесят туда, плюс шестьдесят сюда» — в плане терпимости температур, и два — его, даже без легкого слоя верхней одежды на улице неправильно поймут окружающие, прекрасно помнящие, что они все здесь живут в центральной части России, где в декабре минусовая температура достигает далеко не пятнадцати Воронежских градусов, а куда ниже, и ощущается к тому же как самый ледяной кусок Антарктиды, закинутый за шиворот и пущенный по венам. Тем более что помимо какой-то части в их маршруте, которую можно проехать на автобусе, существовала еще часть, которую нужно было проходить на своих двоих. Точнее, четверых, в их случае. Темникова жила у черта на рогах, и потому добраться до ее обители, где все собирались праздновать, могли только очень прошаренные личности, не страдающие топографическим кретинизмом. Арсений, уже одетый в легкую черную парку, для приличия купленную в октябре по просьбе Антона, колко выдохнул, когда Шастун снова переместился на шаг ближе к нему и вновь со слишком озадаченным сочетанием сокращений мимических мышц. Чем-то недоволен или просто смущен, как всегда? — У тебя... Э... — Шаст не знал, зачем он так опрометчиво опять кинулся забывать о том, что есть такое «личное пространство Арсения Попова», которое стоило почитать, уважать и принимать во внимание, но он просто не смог удержаться, когда ему в глаза бросилась упавшая на чужую щеку ресничка черного цвета, на конце слегка то ли позолоченная, то ли просто выгоревшая — чтобы рассмотреть, нужно было пялиться в упор, а это заблокированная функция. — Ресница выпала. Вот тут, — он занес палец совсем рядом с бледной кожей, ожидая, что Арсений сейчас же всё поймет и стряхнет ее с лица, как прилипшую к одежде пылинку, но тот стоял дубом. Покосившись, следил за его рукой и стоял. Антон клялся, что убрал этот наполовину черный полумесяц с его щеки большим пальцем, только чтобы Арсений перестал на него таращиться, как однажды таращился на недоваренные пельмени — со смесью осуждения, жалости и... Неудовлетворенного голода. Теперь главное, прокашлявшись для приличия, начать вести себя естественно. Натянуть собственный черный пуховик, в карманах которого он ранее обнаружил список покупок с прошлого февраля, написанный в то самое время, когда он около недели уже делил свою квартиру с Арсением; нарушить неловкую заминку, шмыгнув, подобрать рюкзак, закинуть на плечо и всучить Арсению пакет с вежливым подарком для Темниковой, как хозяйки квартиры, имевшей шанс быть немного погромленной десятью людьми двадцать пять плюс лет. Двадцать пять в их собравшейся своре почти не нового состава было только Калинкину. Шастун, Миногарова и Темникова — двадцатидевятилетние ровесники с разницей в два дня в случае Лены и десять месяцев в случае Маши, — а всем остальным за тридцать. Ну и Чепурченко был самым молодым в этом клубе «За Тридцать» — старше Шаста буквально на три года. Арсений напялил капюшон, повертелся на пороге, точно осознавая, что изначально Антон должен был отдать рюкзак ему, а сам взять пакет, но, растерявшись, всё напутал. Однако возникать со своими осознанными догадками, которыми так и фонило от его кротко прищуренных голубых глаз, не стал, быстро выходя за порог. — Вообще, когда я был в садике, мне мама однажды сказала, что если ресница выпала, то нужно взять ее на палец, загадать желание и сдуть, но это опасная тропинка в твоем случае — там опять до трещин в асфальте и костей куриц недалеко. — Уже покинув теплый подъезд, Шаст подавил в себе желание молчать до тех пор, пока тишина, выжимая впитавшуюся неловкость, вымоет из его головы воспоминания о мягкой коже прохладной щеки под пальцем, непринужденно вывернув в итоге ситуацию на забавную сторону. Снег вкусно скрипел под ногами. Белоснежный и до сих пор мягкий, как пучок гусиных перьев из разорванной подушки. Шорох от переломанных позвонков миллиарда снежинок значительно утих, когда один из них остановился. — А почему ты мне сразу не сказал? Захотел моей ресничкой себе желание загадать? Шастун, ты что, нечестная жадина? — Арсений, не будь у него заняты руки, обязательно либо скрестил бы их на груди, либо подпер бы одной бок, возмущаясь. Но так как предательски огромный пакет с блесточками не позволял ему сделать это изящно, чтобы у него к тому же не треснули ручки (у пакета, а не Арсения — у Арсения инопланетные лапки, а не ручки) от резких движений, он просто весь нахохлился и двинулся вперед, хотя даже не знал дороги, всё время идя с Шастуном нога в ногу. — Ну хочешь, мы сейчас тебе еще одну по-бырику оторвем? — Антон улыбнулся заинтересованной улыбкой, бросая взгляд на снег, вылетающий из-под ботинок Арсения, которыми он так активно (читай: обиженно-яростно) прокладывал дальнейший путь в неизвестном ему направлении. Хоть шел правильно — уже минус одна возможность вновь огорчить его какой-нибудь мелочью. Хотя никаким огорченным он ни крошечки не был. Придуривался, как всегда, когда накатывало настроение. А накатывало оно часто. Лучше уточнить, когда оно у него не накатывало. Шаст наклонился. В ладони разросся холод. — Нет уж, себе оторви. Сегодня новый год, и я загадаю два желания в полночь. Арсений резко заткнулся, когда ему в спину прилетело что-то, по ощущениям напоминающее комок с отрицательной температурой. Шаст, формирующий в ладонях с уже продрогшими пальцами новый снежок, заметил, как Арсений повернулся к нему, точно в каком-то эпическом фильме, где главный герой в моменте открутил башку какому-нибудь дракону, а потом обоссал его труп. Возможно, он и без последнего придуманного пунктика оказался в итоге слишком крутым для этого мира. — Ты что, ударил меня? — Лицо Арсения приобретало черты непритворно оскорбленной серьезности. — Мог бы так же свободно подойти и ладошкой треснуть, а не всяким не пойми чем, подобранным с дороги, где, как ты выражался, когда я летом подбирал с газона шишки и камешки, сплошь и рядом какают и писают собаки. А порой и вы сами! Антону порядка минуты пришлось объяснять, что это просто детская игра, и вообще он против любого насилия. Снежок в его руке растаял до затвердевшего куска потекшего льда, так что эту полужижу пришлось выбросить. Ровно в тот момент, когда он в стороне встряхивал рукой, чтобы с нее слетели все капли влаги, его грудь прошибло от легкого толчка. Арсений всегда выскакивал тогда, когда его больше всего не ждешь. И если он вечно утверждал, что никаких способностей у него нет, то он явно забыл посчитать вот эту свою магию резкого пришествия и всецело собственной неожиданности. Просто на его планете его явно никто не понял или не успел в этом деле разглядеть. Прежде чем отреагировать, закинув в него сногсшибательный ответный удар, Шаст заметил, что пакет с блестящими еловыми ветками был отставлен куда-то в сторону. Арсений явно настроился на бой неуклонно и отважно. Шастун во время их довольно частых мини-побоищ всегда визжал, как обезумевшая макака, а Арсения почему-то всегда с этого выносило до хохота. Поэтому пространство вокруг них сразу наполнилось звуками с канала Дискавери, причем только благодаря орущему Антону, в которого снежки попадали чаще, чем в Арсения, сотрясающегося тихим смехом на протяжении всего «боя», за исключением тех некоторых раз, когда и в него прилетала перхоть ангелов — тогда он охал и спешил вновь запульнуть ответной порцией в Антона. Контрольным забросом со стороны облепленного мокрым снегом Шастуна стал мах рукой в сторону Арсения, находящегося где-то на расстоянии четырех метров, так как Шаст пытался смыться от его атаки как можно дальше. Этот «мах» угодил Арсению прямо в голову, с которой во время их ребяческого бешенства слетел капюшон. — О-ой-ой-ë-ë. — Продолжая чуть истерически заливаться смехом, Шаст суетливо подбежал к нему и начал, извиняясь, стряхивать белые хлопья с вороха черных волос. И опять же, как и с ресницей, это всё Арсений, ссутуливший плечи, мог сделать самостоятельно, но Антон продолжал игнорировать его руки, будто те у него отваливались и убегали прочь, испарялись или вовсе маскировались методом хамелеона, но для него их не существовало в любом случае, когда дело доходило до лишней возможности коснуться, дотронуться и потрогать. Пальцами наскоро, но тщательно перебирая мокрые от угодившего в них снега пряди, Антона мощно встряхнуло флешбеком. Август, очередная утренняя вылазка в парк, только на этот раз с предложением позаниматься йогой. Арсений, который в позе Адхо Мукха Шванасана, она же «собака мордой вниз», стоял под идеальнейшим углом, на секунду повернул голову в сторону обливающегося потом и обилием шипящих матов Антона и брякнул, что Шастун, у которого ноги тряслись как после десятичасового пребывания в планке на локтях, стоит в позе слепленного из говна и палок циркуля, по которому потопталось стадо ослов. Шасту неконтролируемо сильно захотелось заехать ему ногой промеж опиздохуительно-красивых голубых глаз, блещущих насмешкой, но его растяжка едва ли позволяла дотянуться стопой до чужого коврика и там же умереть, когда всё тело сведет судорогой от таких фокусов. Поэтому он лишь потянулся к нему рукой и щелкнул пальцами по лодыжке для того, чтобы эта гнущаяся во все стороны, как силиконовый хер, инопланетная козюля не зазнавалась. Стоило Арсению ответить на этот щелчок по ноге, как Остапа понесло. Точнее, понесло их двоих. Прямо кубарем по траве. Антону нравилось устраивать небольшие бои с Арсением. В какой-то мере это было одним из выражений его языка любви. Это кувыркание в мокрой от росы траве кончилось тем, что у обоих в волосах образовалось гнездо — с веточками, травинками, чуть ли не камушками, а у Арсения еще и голубиное перо застряло в челке. Первым кинулся копошиться в волосах, убирая из них мусор, Арсений. Оно и понятно, он в принципе, как известно, с какой-то из сторон калейдоскопа своего характера довольно чистоплюйный. Но загвоздка в том, что он принялся копошиться не в своих, а в его — Антона — волосах, выбирая оттуда листья и траву. Шаста в тот августовский денек снова, точно чем-то тяжелым по черепу, огрело чувством, будто где-то он был пропорот, не замечая этого. И вот туда, на эту разорванную дыру, наверняка совсем рядом с сердцем, постоянно давили, а потом, чтобы он совсем не задохнулся от рези, щекотали. Именно так он добрую часть времени и ощущал себя рядом с Арсением. Смаргивая картинки маячивших на периферии зрения воспоминаний, Антон перестал возить пальцами по влажным волосам, подкучерявившимся на концах приятными волнами, а не бараньими рогаликами собственного примера. Бегло оценив свой мартышкин труд, который не требовал именно от него ничего незаурядного, он постарался ухмыльнуться, глядя во внимательные глаза напротив. — Пойдем. Наш автобус через десять минут должен прибыть. — Не обращая внимания на замешательство аккуратно приглаживающего волосы Арсения, он взял пакет, оставляя того вообще без «багажа». Почти всю дорогу до квартиры Темниковой Арс отмалчивался. Шаст привык — наверняка тот опять комплексно раскладывал по полочкам и шкафчиками свои мысли разной тяжести. Антон уверен, что и его трындеж ради не возникновения давящего молчания он слушал вполуха, не разбираясь, почему это ему так не нравится на клавиатуре набирать слово «отсутствует» и чем конкретно его смущает количество букв «т» в нем. Изредка лишь сдабривал его жужжание глухим мычанием и продолжал глазами очерчивать стороны пространства вокруг. Антона ничего не смущало. Порой ему нравилось нести всякую ахинею, зная, что его никто не перебьет и не спросит лишнего про весь тот нанесенный пиздец. Правда Арсений, на правах этого «никто», вообще ничего не спросит, но это было не так серьезно, когда реально свободно несешь всякий третьесортный бред, затыкая неудобное для тебя безмолвие.

.・。.・゜✭・ *** .・✫・゜・。.

Они завалились одними из первых. Помимо них по квартире курсировал только суетящийся над организацией закусок Матвиенко. Позовы сразу забились подтянуться после боя курантов, так как отмечали основную часть дня в чисто семейном кругу. Маша просто собиралась дольше обычного и вместе с Женей, помогающим убедить ее, что сочетание леопардового топа и бархатного белого пиджака — это то, за что не жалко отдать душу какому-нибудь Юдашкину, пришли на пятнадцать минут позже их самих, но так как королевская свита не опаздывает, а задерживается, никаких претензий по поводу их прихода не возникло. Айдара никто раньше часа, а то и двух ночи не ждал, потому что это Гараев, и других вводных данных к этому не требовалось, а Чепурченко обещал отметить с девушкой и явиться чуть позже. И даже размытое и абстрактное «позже» от Славы звучало более надежно, чем «к двум точно буду» — от Айдара. Темникова с Арсением не то чтобы прямо не были знакомы... Заочно — были, что ограничивалось обыкновенным знанием о существовании друг друга. Поэтому, впервые воочию увидев Арсения, Лена тут же налегла на него с тем, с чем приставала почти ко всем знакомым Шастуна — с историей начала их дружбы. Антон взвыл. Мало того, что он помнил в ней каждое слово и следующий за ним предлог, так к тому же этот рассказ в принципе не заслуживал такого внимания, которое не прямо довольно часто, но всё же получал. А тем более внимания Арсения. Он же его потом подъебками по поводу всего услышанного затюкает до смерти. — Мы оба были первокурсниками, так еще и с одной группы, но особо не пересекались. «Вообще не пересекались» — зубасто-любезно «улыбнулся» Антон, кривя губы. — Пересекались взглядами в коридоре, окей? В общем, всё равно до поры до времени. И где-то в конце года его, такого длинного мамкиного одувана-пиздодуя, затащил в клуб его друг Эдик... «Сунь хуй в пакетик. Просто Эд», — снова скривился Шаст. Дружба с Темниковой у него явно начиналась с маленькой буквы «д», в отличие от Дружбы с Машей или тем же Димой. — Пожалуй, откажусь. Хорошо, Выграновский, если тебе так нравится, позвал тебя в клуб. А там, чисто случайно, мы встретились. И встретились пару бутылок пива и несколько рюмок текилы в нас. Ну, в общем, нас и понесло в нирвану тотальную. «Тебя понесло. Мне это количество выпитого было одинаково, что выйти в поле цветочками подышать», — Шастун принципиально не давал Темниковой рассказать нормально. Их «дружеские» взаимоотношения с Леной аккурат строились на том, что он — бесит, заводит и мешает, а она — хоть и на вид наивнее плюшевого мишки, — с хера ли почти никогда не ведется на его нападки. — Пропустим речи этого наглого пиздуна, переходя к сути. На следующее утро я просыпаюсь, хотя разламывающаяся на части репушка моя непутевая уже успела послать мне сигнал, что зря я это сделала. Не напилась, нет, просто проснулась на свет Божий после такой бухаловки. — Темникова, дорезав бананы на стол, всучила тарелку с фруктами Шастуну в руки, а Арсению доверила нести бокалы и продолжила свой витиеватый рассказ. — А просыпаюсь я с такой поразительной геолокацией, что то ли смеяться, то ли фейспалмом самоубийство вершить. Кстати, я думаю, с моей больной от похмелья башкой достаточно было один раз хлопнуть возле уха, чтобы впасть в месячную кому от громкости этого звука... Антон, хоть и не всей душой ненавидел этот инцидент, произошедший на девятнадцатом году его жизни, всё равно емким «короче» поторопил Лену, раскатавшую свой язык в пересказе пожарным шлангом. Тем более что Арсений любил более узкую конкретику. Точнее, привык к ней, живя с Шастуном, который, если наступил в говно, говорил, что наступил в говно, а не начинал по взгляду определять состав его содержимого и описывать историю создания фабрики по производству ботинок, подошвой которых он вляпался в кучу на улице. — У кого «короче», тот молчит, сидит дома и отращивает. Я спала не в общаге, а в квартире Шастуна. Пускала пузыри без задних ног и даже не подозревала, что этот, на тот момент слишком захудалый кузнечик, жил в собственных трехкомнатных апартаментах. Так еще и с ужасно мягкой двуспальной кроватью... Как сейчас помню — у тебя было постельное белье такое ярко-желтое, как яичный желток... Антон снова ее тормознул. И наконец понял, что развязыванию и без того болтливого языка Темниковой послужила рюмка коньяка, которую принес в общее алкогольное пожертвование Матвиенко. Замешательство в лице Арсения постепенно приобрело окраску недовольства, выраженного искривленными бровями. Антона это ни разу не забавляло. Вероятно, он становился всё пасмурнее и мрачнее именно после каждого слова Темниковой о том, что она проснулась у него в квартире, так еще и в его постели. Что ж, он разберется с этим попозже. Без понятия когда — у Антона это «позже» не такое четкое, как у Чепурченко. И даже не такое нечеткое, как у Гараева. — Я думала, мы переспали. Потому что я была в одних кружевных трусах и его серой футболке, с моим полторашечным ростом годящейся мне в платье, в которое еще две мини-Лены поместить можно запросто. Непривычно резкий стук бокала, поставленного бледной рукой на стол, заметил только Антон. Либо Арсения бесила вся Темникова, которая не путевка на Гавайи, чтобы всем нравиться, либо бесил ею выдуманный образ ебыря-террориста в лице Шастуна. Либо и вовсе что-то новенькое. Что-то инопланетно-замашистое, например, неправильная сервировка стола, являющаяся змеиным ядом мучительно-медленного действия для его чувства вкуса и стиля. — Но Шастун оказался действительно той еще божьей коровой — пьяную девушку привез домой, даже пальцем не притронулся и попросил самостоятельно снять одежду, чтобы застирать ее от... э... осадков алкоголя... Антон не поправил на «осадков алкоголя, выпавших непосредственно из тебя самой», потому что он не только названый «мамин цветочек», «божий одуванчик» и с какого-то хуя «божья корова», в понимании очарованной странными сравнениями Темниковой являющаяся шикарным титулом для него, но еще и джентльмен. — Поставил он мне утром на тумбу растворенный аспирин, одежду мне погладил и сложил... Меня тогда аж затошнило от его этой пуританской правильности. «Далеко не от этого тебя тогда затошнило, уж я-то помню», — всё же брякнул Шаст в отместку и зыркнул на Арсения. Тот стоял, пальцами водил по ободку бокала и уже сдавленно улыбался, прогнав с лица хмурость. Антон еще и глаза закатил. Он настолько часто сделал это за один рассказ, что Темникова не упустила момента съязвить и сказать, что если он продолжит так делать, зенки закатятся назад навсегда. — Бла-бла-бля, так и познакомились, да. — Он не отворачивался от Арсения, будто бы изначально вел разговор исключительно с ним. — И еще она забыла упомянуть, как по дороге домой откуда-то из кустов вытащила оранжевый дорожный конус, изъявила пьяное желание залезть в него головой, и застряла в нем, как пятилетний обосранец пиздюшонок-кукушонок с кастрюлей на башке. Благо спустя пару шагов умудрилась удачно врезаться в столб, и тот сам слетел. — Это была его минутка славы после собственной прожарки степени медиум. Чтобы окончательно капаньем друг другу на мозги не продырявить их насквозь, они с Леной вместе решили закрыть эту тему и потихоньку начать созывать всех за стол. Антон потом еще не раз замечал, как взгляд голубых глаз преследовал его в любой точке его местонахождения, предполагая, что Арс напомнит ему об этой истории, разбавляя своими комментариями, но не при слишком «крутохарактерной» Лене. Маша уволокла Арсения на другой край стола, посадив не рядом с Антоном, как сам Шаст изначально планировал, а напротив него. Кажется, Миногарова только и делала дома, что почитывала свою психологическую дурь, потому как смутным ощущением Шаст чувствовал, что присутствие Арсения не рядом, а напротив, вместе с возможностью каждое свободное и не очень мгновение переглядываться и улыбаться друг другу — это, по классике жанра, не окей — это очко. Полное очко жизни. Антон уже через десять минут переглядок и сдержанного хихиканья был уверен, что у него для всех присутствующих за столом вообще всё написано на потрескавшемся лице, но только один Арс не умел такое читать, пусть и улыбался в ответ со всей своей скуповатой искренностью. Сережа крутил в руках маслину и рассказывал какую-то историю про транспозицию внутренних органов, которую со всем вниманием слушали Женя и неожиданно пришедший довольно рано Айдар. Маша же успела громким шепотом заметить Арсению на ухо, что будь здесь Позов, никакой маслины в руках Матвиенко не было бы уже через секунду — она бы уже валялась на полу, отскочившая ото лба Димы, так как Сережа всё по-старому ежедневно искал разные поводы вывести Поза из себя, в ответ на его беспрерывный стеб. Включили телевизор, чтобы Арсений впервые услышал традиционное «этот год был непростым», да и вообще послушать бой курантов — это неотъемлемая составляющая успешного нового года. Темникова трижды с напором в тоне намекнула Айдару, что если тот продолжит чавкать курицей, она выгонит его на балкон; Арсений, эмпатия которого накопилась до состояния, когда ее можно в небольших количествах выкинуть за борт, успокоил Гараева предложением постоять на балконе вместе с ним и Антоном — тот как раз курить хотел, а вместе веселее, потом и вовсе сказав, что он может есть его салат в виде оранжевого дракона, потому что им противно чавкать невозможно, можно только похрустывать с завидным аппетитом. Но Лена не различала эти понятия, поэтому четвертое предупреждение хрумкающему салат Гараеву могло обернуться скорейшей высылкой на балкон. Заткнуть издающего наполовину аппетитные, наполовину отвратительные звуки Айдара оказалось по силе, как ни странно, едва слышному Калинкину, вставшему по левое плечо от Маши с тостом. — Минуточку внимания. Айдару, безусловно, разрешено продолжать уплетать курицу, но потише. — на Женю уставилась дюжина глаз. Интроверт внутри него с криком выпрыгнул в окно, в полете переобувшись на некоторое время в экстраверта и быстренько вернувшись в комнату. — Я просто хочу сказать, что каждый новый год в нашей компании я испытываю контрастные ощущения... Все же были на улице? Ну, минус пятнадцать, снег и ветер, стемнеть успело раньше, чем я утром моргнул один раз... Вы знаете это, да... А здесь, — он обвел ладонью стол, — тепло. Как летом, июньским тихим вечером. Как возле костра в последнюю лагерную ночь или возле камина. Светло, ярко, уютно и комфортно. И лучи вашего огромного солнца, которое вы все, такие разные, собой образуете, в этом году стали светить еще ярче и дальше. — Он не без улыбки наклонил голову в сторону Арсения, которому разве что таблички «я не понимаю намеков, зачем все уставились на меня такими глазами?» в руках не хватало, и, с этого усмехнувшись, подытожил: — Я ношу под сердцем этот контраст из года в год и надеюсь сохранить до всех следующих, только пусть он с каждым разом только усиливается. Всех с праздником! Всё, к чему прикасался Калинкин, даже словесно, хотел он того или нет, по магии племени древних ацтеков становилось чем-то настолько семейным и дорогим, что не могло оставить равнодушным даже капнувшего пюрешкой на скатерть Гараева, застывшего с ложкой напротив своей тарелки то ли от того, что его по правде вмазануло словами Жени, то ли банально очкуя двигаться, чтобы не быть замеченным Темниковой и реально не продолжать кушать арсеньевские изыски вместе с толченкой на балконе в домашних тапочках. Женя, ловя на себе растаявшие от таких неожиданно сердечных слов взгляды, слегка неуклюже сел обратно. Сережа, пользуясь фокусом сосредоточенного внимания всех присутствующих за столом, встал следом и проголосил: — Чтоб всё стояло, кроме сердца! По изменившемуся взгляду Темниковой можно было понять, что компанию Айдару на балконе составит вовсе не Шастун. Гараев, найдя поддержку в Матвиенко, зашевелился, салфеткой вытирая желтый шлепок картошки на белой скатерти. Блин, жирное пятно осталось... Лена его с этого балкона к тому же скинет за такое. Милость Божия, что она всего лишь на втором этаже живет. Маша поставила весь стол на уши, за пять минут до полуночи выкинув, что им всем нужны бумажки, ручки, зажигалки или спички и хорошо работающая фантазия, чтобы успеть загадать желания. Пока Матвиенко, Темникова и Айдар носились по квартире, суетясь над организацией этой идеи, сама Миногарова, откинувшись на диванчик, расслаблено наблюдала за их муравьиной беготней. Маша была по типу личности полемистом, поэтому если ее активный мозг вечно что-то да придумывал, реализацию этих придумок должны осуществлять уже другие — кто угодно, кроме нее. Арсений беспомощно уставился на Антона, когда ему выдали найденные ручку, листок и спички и тут же попросили написать на клочке бумаги желание, потом сжечь его, а пепел кинуть в стакан с шампанским, выпивая до дна — и всё это за каких-то двенадцать ударов курантов. Эти глаза потерявшегося в кукурузном поле кабанчика в очередной раз умоляли Шастуна уберечь его от царствующего повсюду безумства. В итоге Шаст решил вовсе не писать ничего на своем листке, оперативно помогая Арсению поджечь исписанную наверняка двумя, как он, взъевшись, пообещал ранее, желаниями бумажку и быстро кинуть сгоревшие куски в его наполненный бокал, тут же следом чокнулся со всеми своим «чистым» фужером без пепла и на последних ударах допил из чужого остатки игристого, когда Арс, морщась от горьких пузырьков, начал отталкивать пойло от себя. Антон не предавался сожалениями на этот счет, потому уже давно находился в возрасте, когда из праздника в праздник загадываешь всем счастья, здоровья да и только. Ни коньков, ни красок, ни машинку на пульте управления, чтобы десятилетка внутри него бегала по потолку, визжала и теряла голову от счастья — какой в этом смысл, когда ты и без всякого новогоднего чуда можешь себе позволить это купить? Быть взрослым порой такая смертная скука, ей-богу. Когда раздались первые залпы салютов, Сережа захватил с собой Айдара, который захватил с собой Лену, которая поволокла за собой Миногарову, которая в свою очередь утянула за собой Женька, и моментально собранной компанией они спустились во двор, чтобы поглазеть на стрелялки и тоже запустить те, на которые они все еще две недели назад, разведя в общем чате полемику на четыреста агрессивных сообщений, полным составом скинулись. Шаст повел плечами, услышав хлопок закрывшейся двери, и предложил Арсению выйти на балкон и заодно проверить, нет ли там где-нибудь в углу забившегося Айдара, или его всё же помиловали, а то он не заметил в кутерьме, куда тот делся. — Это мило, — прорезюмировал Арс, не успели они выйти на свежий воздух. Антон застегнулся до горла, доставая сигарету. Глухое согласие потонуло в черном вороне болоньевой куртки. — Я про ваше знакомство с Темниковой. У тебя однозначно какой-то пунктик на то, чтобы подбирать всех беспомощных и тащить домой, — продолжил Арсений, заставив Шаста перестроить мозг на то, что он говорил не о салютах и схаванном ими на пару сгоревшем куске бумаги в бокале, а о той нелепой истории с Леной. Дым серым маревом настойчиво кружил перед лицом, как и молчание. Антон не спешил проводить параллели между этими двумя встречами. Слишком между ними громадная пропасть в ощущениях и чувствах — на несколько Юпитеров и Сатурнов вместе взятых. Арсений, раздетый, ибо, как известно, чхать ему на температуры, совсем рядом с его плечом чертыхнулся — поднял голову на яркие разводы в небе. — Похоже на очень резко ускоренные солнечные вспышки, только выброшенные человеческой рукой из калейдоскопа. Завораживает, — он не очень ровно понизил громкость голоса. Арсений по-прежнему был бессилен в борьбе с режущими воспоминаниями о доме. — Пока мы одни, я хочу лично сказать тебе что-то сравнительно похожее по смыслу на слова Жени, только не так поэтично, как он умеет. — Рот Шастуна, освободившись от сигареты, начал молоть быстрее, чем мозг успел только подумать, пока не поздно, наложить на него право вето. — Одиннадцать месяцев как-никак прошло... И я с абсолютной искренностью хочу сказать, что ты — очень здесь важен, нужен, ценим, — Антон проглотил волнение, которое царапало глотку шершавостью, как ему казалось, нескладных слов. — Любим. И у тебя, возможно, в карманах постоянно что-то типа инопланетной мощности магнитов, потому что к тебе все невольно тянутся. Как человек, на которого это, как известно, сработало в первую очередь, даже не могу предложить, что у тебя за чары такие в крови... В общем... — Судорожный вдох должен был вытащить его из попытки закопать себя глубже дна на несколько измерений. — С две тысячи девятнадцатым, что ли. Арсений поднял рукав бежевой рубашки, натянутый на ребро ладони, и провел рукой по щеке. Вся и без того никудышная способность Антона разговаривать откровенными словами через рот была задушена горячей проволокой в груди. — Магнитов нет. У меня в карманах лежат две мятные сосательные конфеты, бывшая влажная, теперь абсолютно сухая, салфетка, кубик открытой три месяца назад жвачки с ананасом и двадцать четыре рубля мелочью. Я выследил, что у вас принято носить какой-то стандартный набор всяких вещиц в карманах, и составил свой. Думаешь, стоит также разбавить списком продуктов, написанным тобой в прошлом месяце или лучше для естественности положить туда нитку под цвет кармана, будто бы она оттуда сама вылезла? Арсений спокойно трещал об этом его бледном, по правде ничего не стоящем сравнении так, точно, блять, ничего секундой ранее не произошло. Будто это не у него на рукаве осталось влажное блестящее пятно, стертое с щеки. Скорее всего, заметив, что Антон молчал слишком для своей обыкновенной подачи себя долго, Арсений дотронулся до его плеча, сжимая шуршащую ткань пуховика: — Свет внутри тебя долетает до меня, Антон. Очень часто случалось так, что тебе было тяжело светить, потому что я закрывался и уходил в тень. Но сейчас мне правда тепло и хорошо. Каждый день здесь лучше предыдущего, и однажды я тоже попытаюсь засветиться так, чтобы тебе стало теплее. Спасибо. Шаст растерялся. Выражение бегающих по его лицу голубых глаз впервые казалось ему таким нечитаемым, что он внезапно ощутил, как время вокруг замедлилось, а дыхание, идя вразрез со всеми установками, участилось, точно его расстреляли пулями, накаченными адреналином. Они часто обменивались взглядами так, точно исключительно им двоим в этом мире не хватало никаких взглядов вообще, но чтобы понять, что происходящее сейчас ломало баррикады всех прошлых случаев, не нужно было иметь айкью больше, чем у гениев, занесенных в книгу рекордов Гиннесса. Антон не пробовал отвести глаза — даже для приличия не подумал о попытке сделать это. Он так долго ждал подобного момента, что даже внутренние опасения и страхи прикрыли свои зубастые рты на замочки, в ожидании наблюдая за тем, как они оба одновременно на пару миллиметров дернулись вперед. Глаза Арсения с не меньшим интересом ловили каждое его движение и неопределенно на секунду опустились ниже, отследив, как нижняя губа Шастуна дрогнула. У Арсения наверняка вместо монет валялось двадцать четыре магнита, и он ему просто напиздëхал для отвода глаз, потому что Шастуна вело в его сторону по-дикому. Этот непреодолимый магнетизм имел только один финал, и руки Антона, которые он уже поднимал, чтобы невесомо положить на чужие скулы, при этом не обжигая холодом, нервно затряслись и, возможно, если бы не суровый российский минус на улице, еще и намокли от волнения, так что затопило бы балкон и потекло в подвал дома. — Э! Какого хера дверь на балкон открытая?! На улице не баня, а квартира не коровник, чтобы ее тут проветривать без моего ведома! Антон был уверен, что от обреченности застонал вслух и тот взгляд, которым он запустил в шастающую по кухне Темникову, мог разорвать ее на тысячи кусочков, ровно как и его сердце от упущенного момента. Это было настолько несправедливо, что у него чуть ли не защипало в глазах от этого сценария его жизни. «Господин Бог, если это, по вашей задумке, комедия, то юмор у вас, конечно, говно полнейшее!» — обливался ядовитыми мыслями Шаст, принципиально не смотря на Арсения и не отвечая стоящей в пространстве между балконом и кухней Лене. Он был в легком эмоциональном ступоре, который, точно залагавшая программа, требовал, пока он разбирался, ненадолго отъебаться от него и поиграть в динозаврика, прыгающего через кустики. Финал, в котором неожиданно и тихо остальные друзья возвращаются с улицы и кто-то один из них предъявляет им за то, что они запускают холодрыгу в квартиру, пока у них такой «интим мóмент» Шаст, как уже стало ясно, не рассматривал. Потому что у него не было, в отличие от одного раскинувшегося на облачках сценариста его жизни, таких извращенных кинков на облом. Всё казалось ему настолько близким, настолько досягаемым и очевидным, что рукой подай, но, ебаный-подхлебанный, всё снова осталось простой фантазией и самой мокрой, хоть ванны после отжима трусов набирай, мечтой. Сложно вести себя адекватно и «по-взрослому», когда у тебя отбирают то, что вот-вот должно было стать для тебя центром Вселенной. Это как увидеть, что твоя мечта исполняется у кого-то другого. Это как проебать лотерейный билет с выигрышем в миллиард, постирав его... Это просто немного (много) отчего-то ощущается, как удар мясистым кирпичом между лопаток. Наверное, так обидно было еще и потому, что Антону казалось или хотело казаться при должном освещении и в придачу бокале шампанского, пузырями своими ударившего в голову, что он видел в лице Арсения трепет и ярчайшее желание. Словно тот не меньше него был готов и согласен потянуться навстречу. Теперь уже Шаст не ручался отвечать даже за виденное собственными глазами. Он зажмурился, запустив покрасневшие на холоде руки в карманы. Он не заметил, как Арсений тихонько выскользнул за порог, уводя Темникову и не до конца прикрывая балкон, чтобы Шаст потом свободно мог выйти. Позволив себе проявить немного нехарактерного ему психоза, Антон, с небывалым запалом выполняя дыхательные гимнастики, как советовали психологи, наконец успокоился, вышел из погружения в собственные ощущения и, услышав голоса пришедших Позовых, начал расстегивать куртку, переступая через себя и порожек этого чертового балкона.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Как только к середине трех подтянулся Чепурченко, все, уже порядком уставшие от кутежа, ленно разместились кто на диване, кто на креслах, а кто возле горшка с фикусом. «Кем-то возле горшка с фикусом» стал Айдар, жующий бутерброд с икрой. Еды у него во рту не было за весь вечер в общей численности не больше пяти минут, когда он спорил с Матвиенко о том, что это не он доел селедку под шубой и не унес тарелку на кухню, чтобы помыть (фиолетовое пятнышко на подбородке выдало его с потрохами). Антон с Арсением молча разложили кресло и оба, предварительно не сговариваясь, легли в него, спиздив из общих запасов алкоголя по бутылке пива на каждого. Сережа, пришедший после мытья посуды с Темниковой, с дедовским кряком плюхнулся между Женей и Машей на диван, предлагая не просто тухло пялиться на Караоке Стар по тнт, которое они все уже четвертый раз за вечер видели, а сыграть в «Бункер». Мгновенно согласились с ним Айдар, Шастун и Маша — как главные любители подобного. За Шастуном хвостом подключился Арсений, что было очевидно, а за Машей — Женя, который не хотел выпадать из общей массы. Позов для имиджа поколебался, сделав вид, что клал он на самом деле на все предложения Матвиенко далеко не деньги на стол, но желающая присоединиться к этому движу Катюха убедила его с притворно-смиренным выдохом согласиться. Чепурченко же уже поставили перед фактом — когда девять человек собираются во что-то играть, тебе, как десятому, отказываться должно быть совестно. Хотя Темникова, не чувствуя никакой неловкости, сказала, что пойдет лучше перемоет на кухне всю посуду на второй раз, стоило всей компании согласиться. Но уже через пять минут она сдалась и вернулась, на ходу скачивая приложение. Лена не выпендривалась. Она и была им всецело — выпендрежом, в смысле. Читать условия, при которых все они — десять человек — попали в ситуацию, где им необходимо укрытие в виде бункера, выпало на долю Шастуна: — Значит, взрывы ядерных боеголовок уничтожили почти все население планеты, угу, ничего сверхъестественного, так сказать, вопрос времени... Мы в бункере на Острове Пасхи. Из запасов жратвы только неограниченное количество гречки. А из дополнительного — имеется библиотека с книгами по философии и аквариум с рыбками. — Рядом с его ухом раздался фыркающий смешок Арсения, заставивший его поежиться в шее, так близко друг к другу они свернулись в этом пусть и разложенном кресле. По кругу запустили обмен фактами о каждом претенденте на постоянное нахождение в бункере. Для персонажа Антона главной целью стало скрыть то, что у него неадекватный характер и в багаже прах Фредди Меркьюри. У Шаста чесалось в глазу от желания заглянуть в персональную карту Арсения, но пока что он планировал играть честно. И в итоге из знаний о персонаже Арса он, как и все, имел только то, что уборка — это его хобби. Что совсем как-то не накладывалось на реальность, где Арсений, пусть и такой чистодрочер где не надо, как раз недавно, в октябре, просыпал две пачки брусничного киселя на кухне и добрую половину дня делал вид, что не убрал эту лагуну из розового порошка с пола, только потому что забыл, где стоит пылесос. Главное, десять тысяч цифр числа Пи после запятой он никогда не забывал, а про пылесос, стоящий возле дивана в зале, где он жил девять месяцев, «упси, вылетело из головы, Антон, раз ты так удачно зашел, может, уберешь тогда?». Эта ситуация напомнила тогда Шастуну о том, как он, будучи школьником, делал перед мамой вид, что не знает про наблеванную кошкой Зюзей кучу в зале, хотя она утром при нем же и блевала, пока он галстук завязывал. Вот ему и воздалось со временем. Первым с предложением на выгон налетели на Гараева, что было не в новинку. Айдару достаточно было просто сказать «у меня в багаже учебники по химии» — как Матвиенко, посовещавшись с Позовыми, решил, что это максимально ненужная хрень. Антон был уверен, скажи Айдар, что у него за плечом вагон лекарственных аппаратов, те двое стратегов, которые, объединяясь, становились самой ядреной смесью на свете, всё равно нашли бы причину, чтобы поставить нахождение Гараева на территории бункера под сомнение. Чепурченко, как новичок, явно не до конца вникнувший в принцип игры, сразу полез открывать самые поносные стороны своей карточки, поперек себя же брякнув, что у него по состоянию здоровья вши, а из фобий боязнь компьютеров. Как бы жалко не было это признавать, но такие им оказались не нужны. Заразно-вшивые и без способности программирования. Это, признавал отдел мастерских унижений «ПозМат», даже похуже Гараевского «а у меня хобби алкоголизм, хах». Маша, она же «охотник на привидений, женщина пятидесяти шести лет, пансексуал» на правах «карты действий», позволяющей игроку подскребнуть самую темную грязь из-под ногтей другого игрока, задала Антону вопрос о его характеристике, которую он, несмотря на всех остальных, в начале игры не озвучил. — Я мужчина. Гей. Дизайнер. — Да уж, с таким кубиком для супа Магги «Золотой Бульон» за десять рублей он в апокалиптических условиях навряд ли приживется, поэтому скрывать характеристику пришлось так долго, как скрывалось. А потом случилась Маша, и всё пошло по последней ëбани. — Угу, это понятно. А характеристики-то какие? — это раздался шутливый голос Позова, заставивший Арсения снова фыркнуть Шастуну в ухо, только более щекотно. Антон отпрянул, пока по шее от теплого дыхания не успели побежать мурашки размером с бусинки черного перца. Замкнула круг, после которого им снова предстояло выгнать кого-то одного, Лена, сказавшая, что у нее в багаже эротические журналы, и хоть она по характеру (героини, только героини!) подлая, она поделится со всеми, если надо. А им, в замкнутом пространстве посреди бесконечного моря гречки и тоски, так еще и с геем-дизайнером, точно надо. Никого именно «выгонять» не пришлось. Из игры, во имя добра, вышел Калинкин, который знал координаты роддома и был музыкантом. Он пожертвовал собой, потому что его фобией оказалась боязнь противоположного пола. Он бы всё равно рано или поздно вылетел, поэтому почему бы не дать шанс Айдару, чей персонаж с алкоголизм-хобби и наверняка вытекающим именно оттуда косоглазием явно подавал большие надежды довести всех до колик в животе от смеха? Персонаж Арсения крутыми качествами особенно не выделялся, что Шасту стало сразу ясно, когда Арс сам повернулся к нему и начал тыкать экраном своего телефона ему в нос, спрашивая, точно ли он может следующим ходом подарить Позову свой СПИД, если в карте действий написано, что так можно. А вот реальный Арсений, а не персонаж, обладал многими крутыми качествами. У него был ум; помимо всякого энчантикса, волшебной пыли, основательные способности в различного рода человеческих деятельностях и память дексифийца, а также обаяние, подвешенный язык, владение методами убеждения и располагающие манеры человека. И он пользовался всеми этими природными инструментами в зависимости от надобности, поэтому и справлялся только так, уверяя даже неподдающихся всякому внушению Диму и Сережу, что три слитка золота в его багаже — это очень важные ресурсы, которые при случае можно обменять у других на что-то съедобное, кроме бесконечной гречки. Особенно это сыграет на руку Матвиенко, перс которого, лох — трусы в горох, схлопотал аллергию на гречку. Антон, сидя со своим прахом солиста группы Квин, просто пытался придумать хоть одну адекватную причину, почему этот багаж в прицепе оказался у него на руках, не говоря уже о полезности данной урны. Всего в бункере мест хватало на четверых. То есть, выпнуть предстояло больше половины играющих. Вот после таких-то психологических моментов друзья и перестают быть друзьями. Антон знал это не понаслышке, однажды играя с Матвиенко, Позовым и Гараевым в карты. Они тогда к концу партии дурака чуть не полезли друг друга пиздить веерами карт, поэтому, что их компанию ждало в конце бункера, он боялся даже представить. Возможно, взаправду начнется тот самый апокалипсис, из-за которого вся эта хуйня с бункером и началась. Как только Темникова заикнулась, что персонаж Шастуна бесполезнейший ебаклак, так как в его открытой дополнительной информации выяснилось, что он желает восстановить коммунизм, Арсений быстро перестроил стратегию своих ходов и скинул СПИД, вместо Димы, на Лену, которая до этого славилась идеальным здоровьем. Может, этот поступок премии «Джентльмен Года» не заслуживал, но Арсений об этом явно мало задумывался, продолжая сучить и отстаивать свое до конца. Тем более что за всё джентльменство в этом пространственном поле отвечал Шастун, который, как уже известно, очень по этой благородной части, если опять же вспоминать ту историю знакомства с Темниковой. Прежде чем обиженно уйти на кухню и всё же взяться за перемывание тарелок, Лена бросила, что за нее никакие отважные любовнички не заступались, и поэтому она оказалась в положении фанеры над Парижем, что значило — в полном пролете. То, что оба развалившихся в кресле виновника «нечестного выгона» после этих слов щеками зарделись до пунцовых пятен — никто, кроме Миногаровой с ее проницательным взглядом, не заметил. А Маша никогда против своих не подсирала под руку даже ради смеха и забавы, поэтому говорить об этом инциденте не собиралась. Ее и без того смущало их общее взвинченное настроение после того, как они с балкона вернулись в квартиру, а тут еще такие провокации с ее стороны, нет уж. На следующем круге из-за косплея на Раскольникова выбыл Гараев, только стоило Сереже рассекретить, что в дополнительной информации Айдара скрывалось убийство старухи топором. Но Айдар в итоге только обрадовался, что вылетел четвертым, а не первым, как это всегда случалось во всех предыдущих играх с Матвиенко и Позовым, в такие редкие моменты всегда объединяющих свои силы и направляющих накопленную друг против друга энергию на других. Гараев, только выбыв из игры, подключился к Чепурченко и Калинкину и стал «наблюдателем». С той минуты, как ему открылись все карточки игроков, он беззастенчиво начал кидать в сторону Шастуна ехидные смешочки, переглядываясь с Чепурченко. Точно одними глазами орал во всю глотку «А У НЕГО УРНА С МЕРКЬЮРИ В БАГАЖЕ!!!». Но Чепурченко лишь поджимал губы и качал головой, глядя на Миногарову, до сих пор скрывающую свою фобию и то, каким «полезным знанием» она обладала. Воспользовавшись карточкой действия, Антон выяснил, что у Машиной героини боязнь людей. Пришлось советоваться. Дима был, честно признаться, из них, оставшихся пятерых, сгенерированным с самым хорошим базовым набором. Характер — отважный. Знание — координаты местонахождения боеприпасов; асексуален, идеально здоров, из фобий — боязнь нечистой силы, но на это можно закрыть глаза, как и на то, что у него в багаже открывашка для пива. Сережа как требовал, так и соответствовал — без фобий, иммунолог по профессии, характер неконфликтный, из болезней разве что аллергия на гречку, но в багаже надувная лодка, идеально пригодная для острова. Арсений под прицелом не находился, хоть и был девятнадцатилетним похотливым придурком, бисексуалом и с хобби чистоплюйства, но уже, слава Темниковой, без СПИДа, зато по профессии грабитель, а в багаже у него запас инсулина и суицидальные наклонности. Просто его подвешенный язык убедил всех присутствующих, что знание его персонажа о летном центре поможет им смыть ноги с острова быстрее, чем Сережина лодка, которая может сдуться в любой момент — прямо посреди Тихого Океана, например. Оставались Антон (вместе с прахом Фредди, ставшим ему уже таким родным) и Маша. Шли нога в ногу, так как дополнительная информация Антона о том, что он фанат сериала «Как я встретил вашу маму» считалась равносильной Машиной немоте, а его координаты магазина ИКЕЯ на Острове Пасхи явно никому не всрались больше, чем Машины пять пачек гондонов в багаже. Но даже гондоны — это не урна с... Блять, пора было перестать концентрироваться на этом. Может, тогда бы он исчез. Ага, улетел бы в каньон, рассыпанный по ветру — Шаст, ну че ты вообще несешь? Маша сдалась сама. Услышав от Арса тихое «если ты уйдешь, мои суицидальные наклонности станут не просто наклонностями, а перерастут в действия», она не посмела разрушить тот доверительный союз, сложившийся где-то там в кресле. Тем более Шастун — гей, Арсений — бисексуал, найдут общий язык, даже два — во ртах друг друга. Ну, это всё в условиях бункера, конечно же. Оставшимся Арсению, Антону, Сереже и Диме предстояло теперь только встретить финал, после чего игра официально дойдет до своей завершающей точки. Зачитывал снова Шаст, как и начал: — Входную дверь бункера заклинило. Никто из вас не может попасть внутрь. Вы обречены. — М-да, — отреагировал Поз, пока остальные, вышедшие из игры, злорадно подхихикивали. Зато они умрут на этом острове все вместе. Их компанию не разлучило даже предательство бункера.

.・。.・゜✭・***.・✫・゜・。.

Когда за окном только начала заниматься серая зола рассвета, Антон, сгребая в охапку Арсения, или Арсений, сгребая в охапку Антона, в общем, они потащились домой. На самом деле, все, сгребая друг друга в охапку, потащились по своим хатам, кроме разве что Матвиенко, уснувшего аккурат в нескольких сантиметров от чашки с недоеденным оливье — у Айдара закончился его запас всепоглощающего желудка на самом конце поедания этой чашки. Приятно устали от вечера почти все. Неприятно устала, как и следовало ожидать, только человек-настроение Лена, готовая откусить Антону башку к шести утра уже за то, что он просто зашел на кухню с тарелками в руках, хоть и добровольно вызвался помочь с уборкой со стола. Дернув из пачки, лежащей в прихожей на тумбе, две палочки бенгальских огней, не зажженных по причине коллективного склероза, Арсений, «неворующей» рукой придерживая пакет с Лениным мясом по-французски, которое она перед этим также раздала чете Позовых, выскользнул из квартиры вслед за Шастуном. Антон в рюкзаке нес маринованные огурцы, которые Темникова так же, как и мясо, наготовила на целую армию, а потом с доброй душой «отсыпала» каждому уходящему. Когда Чепурченко вежливо заикнулся, что он, пожалуй, откажется — у него девушка дома тоже настругала всего подобного в неограниченных количествах — ее карие глаза полоснули его таким взглядом, точно прямым рейсом отправляли в тайскую провинцию К-Ху-Ям. Поэтому, чтобы не наступать на одни и те же грабли — то есть, взгляды — Арсений с Антоном сразу взяли всё ею предложенное на пороге и на негнущихся от усталости ногах смотались. А Арсений, как известно, еще и кое-что вовсе не предложенное на пороге урвал. — Давай зажжем? — Стоило им спуститься в подъезд, предложил Арс, как сраный Гудини неожиданно вытаскивая из рукава две шершавые серые палочки. У Антона под хмелем голова немного обычно плыла, но конкретно после пива он, скорее, просто казался самому себе отчасти разомлевшим, поэтому эта подъездная романтика с искрами бенгальских огоньков в руках на фоне обшарпанных стен забавляла, если даже не завораживала. Пока Антон смотрел на околдованного Арсения, с улыбкой держащего между пальцев горящую падающими звездами палочку, в сердце его уперлось что-то настолько громадное, стуча в противоположном с ним ритме, что в итоге каждая вылетевшая в воздух искорка тяжестью лучилась внутри, словно за его ребра залетала и там кружила. Всматриваясь не в то разрозненно-пламенное чудо у него перед глазами, а в Арсения, которого он и так ежедневно видел, Антон улыбался, надеясь, что тот сегодня загадал хорошие желания. Потому что он сам прямо сейчас, в этот немеркнущий в своей протяженности момент, пока шипящие язычки тянулись к его кистям, желал только одного. Того, что несколькими часами мимолетной искрой этого самого бенгальского огня упустил.

Да будет во мгле для тебя гореть звездная мишура, да будет надежда ладони греть у твоего костра. Да будут метели, снега, дожди и бешеный рев огня, да будет удач у тебя впереди больше, чем у меня.

(Иосиф Бродский «Прощай»)