Сорваться с неба

«У каждой души есть близнец, отражение самих себя — родственный дух. Независимо от того, где они находятся или как далеко они находятся, даже в разных измерениях, они всегда найдут другую. Это судьба; это любовь»

— Кидай вещи в любой угол, и погнали, осмотримся нормально. — Шастун, только стянув с себя верхнюю одежду, быстрым взглядом оглядел их загородные хоромы, выкупленные на три дня. Два этажа, темного дерева лестницы, наверху спальня с широкой двуспальной кроватью... Арсений тут же проверил на мягкость одно из стоящих возле столика с лампой кресел с клетчатой обивкой, не упустив из внимания вязаный аляповатый ковер с изображением красочных ромбов. — Тут еще и камин есть, ближе к вечеру можем затопить и рядом с приятным жаром и треском посмотреть что-нибудь по телеку. — Романтик внутри Антона схватил его за сердце, приказывая предложить эту милую заварушку, иначе он не отпустит. Полностью облицованные деревом первый и второй этажи создавали атмосферу роскоши загородного дома какого-нибудь мажора, приехавшего в эти края, дабы пару дней поохотиться в местных лесах, коими по правде был окружен их участок, или порыбачить в каком-нибудь местном озере неподалеку. Но озера, вот незадача, не наблюдалось. Да и на хер оно зимой — проруби для рыбалки там тем более никто выколачивать топорами не собирался. А вот что-то типа небольшого бассейна с парилкой отдельной пристройкой рядом с гаражом имелось. Правда, Шаст еще не загадывал, пойдут ли они с Арсением туда в принципе, потому что не был уверен, что его сердце не перевернется в груди раком-боком да с подскоком, увидь он Арса полуобнаженным. Возможно, не только конкретно сердце решится сделать нечто подобное, нечто довольно компрометирующее. Ибо не в одежде же тот полезет плавать, а? — Я не умею плавать. Точнее, не думаю, что умею. Никогда не доводилось. Даже просто пробовать. — Арсений, до этого рассматривающий картины с водопадами и опушками лесов на стенах, полоснул Антона скептическим взглядом, к которому примешивалась подавленная неуверенность. — Ну вот и попробуешь, если захочешь. Не буду же я тебя там топить насильно, как Мумёмка. И вообще, не думаю, что там глубина с нашим-то ростом позволит едва ли попытаться утонуть. — Шаст же плюхнулся на обитый кожей диван, сжимая кисти на мягких подлокотниках. Мягкость обивки достигала уровня «лакшери». Скорее всего, здесь на ночь уляжется Арсений. Диваны — это всегда по его теме, у него к ним особая тяга — бархатная. — Тогда приготовлю ужин и можем сходить. — Арс, встав с кресла без какого-либо присущего Шастуну старческого кряхтения, вроде как, на восемь лет моложе его, а не старше, поплыл копошиться в деревянных шкафчиках с экстравагантной узорчатой резьбой. Шастун же двинулся разбирать вещи. Негласный семейный уклад делал душе очень тепло и хорошо, точно сбрасывал с каждого плеча по Эвересту. Антон никогда в жизни бы не подумал, что комфортней всего на свете будет ощущать себя рядом с инопланетянином. Ровно как и не думал, что ему предстоит прожить с ним почти год и влюбиться в него же. Просто безумство. Он вышел покурить на балкон, пока с первого этажа тянуло ароматом сливочного крема. Антон не мог вообразить, что именно Арсений понимал под ужином, если пахло сладостью сливок. Очередной торт в виде лагуны с ярко-оранжевыми Карпами Кои? Чизкейк со стоящими друг на друге пирамидкой капибарами? Муссовый рулет с котиком в зеленой шапочке в разрезе? Это ни в коем случае не было жалобой. Из рук Арсения он съел бы что угодно. А будь он чертом из табакерки, даже святую воду из его бумажных ладоней выглотал бы до последней капли, не задумываясь о том, чем это для него обернется. Балкон радовал своим простором. И пусть с прошлой недели к балконам Шаст не питал никаких приятных чувств, это местечко его радовало. Совсем молодой ствол кедра, высаженный в квадратный горшок, стоя в углу, источал аромат хвои и свежести. Подойдя поближе к низенькому лакированному столику, чтобы в пепельнице в виде шара для боулинга с пятым номером потушить сигарету, Шаст с расстояния поближе разглядел на деревце хрупкие крохотные шишки. В детстве у бабушки и дедушки на даче тоже рос огромный и видавший виды кедр, годичные кольца которого сосчитать наверняка пришлось бы так же трудно, как звезды в зимнюю ночь. Дедушка любил привозить в город огромные шишки с этого кедра, чтобы мелкий Антошка длинными пальцами выковыривал из твердых лепестков кедровые орешки. На вкус те казались слишком терпкими и даже гадостными, но сам процесс извлечения из шишки чего-то съедобного, похожего на семечки, развлекал. На вечернем бессолнечном небе, практически на горизонте, плавала легкая капуста красных облаков. С наступлением темноты оно должно остаться таким же чистым и ясным, открывая вид на звезды. Заметив рядом со столом два крепко сколоченных умелой рукой стула, Антону пришла в голову мысль, что неплохо бы при таких хороших прогнозах погоды посидеть сегодня здесь, глазами вновь и вновь цепляясь за одни и те же яркие точки вколотых в темное небесное полотно звезд. Как он и обещал Арсению в октябре. Ибо пока погода благосклонно и заботливо расчищала свои небесные своды, нужно пользоваться. Когда он вышел обратно в спальню с огромной кроватью, на которой лежало жесткое покрывало на манер шкуры тигра, (а возможно, и не на манер, учитывая характер того широкоплечего шкафа, у которого они снимали эту обитель) Арсений, стоя посреди комнаты, сиротливо прижимал к груди серую толстовку — уже успел переодеться в простую черную футболку и обтягивающие шорты. Очень обтягивающие шорты. Иисусе, блять. Кажется, это называется велосипедками. Удивительно, что не «смертью Антона Шастуна». Откуда они у него вообще появились? Летом йогой в парке он далеко не в таком занимался — Шастун бы поди уж точно заметил — недаром он столько на его ноги пялился. — Я так пойду плавать. Ну слава космическому пространству, откуда он такой вылез, что не голышом. И даже не в трусах. И даже не с голым торсом или открытой спиной с россыпью родинок, точно на него сахарницу с фиолетовыми кристалликами перевернули. Возможно, это звучало как мольба. Или добровольное желание схлопотать удар сердца. Антон оперативно перепрыгнул из вязанного знакомыми руками синего свитера в серую футболку, решив не выебываться, и просто повторить за Арсением — не сплагиатил, а вдохновился, как говаривали умнейшие. И еще шорты поприличнее и подлиннее надел, нигде и никак не обтягивая себя. В помещении бассейна оказалось тепло и влажно. Отопление работало исправно, отпечаток любящей хозяйской руки всё же проступал в каждом кубометре этого огражденного от городской суеты места. Светлые кудри Шаста, и без того бараньими колечками вьющиеся по природе своей, с таким уровнем влажности и вовсе превратили его голову в пуховую перину или поцелованное солнцем кучевое апрельское облако. Глубина бассейна, стоило только вглядеться в нее, стоя рядом на полу из мелкой плитки, вымощенной так, чтобы не поскользнуться и не разбросать свои мозги по всему пространству, чтоб остатки еще и до парилки долетели, не внушала недоверия. От силы метра два, может, два с половиной внатяжку. В любом случае проверить наверняка можно только на практике, поэтому Антон по детской привычке ходившего на речку ребенка ткнулся пальцами ноги в воду. Теплая, как парное молоко. Парное молоко, слегка отдающее хлоркой. Такой вот оригинальный вкус нынче в моде. — Зажми нос. — Антон готов был поспорить сам с собой, что идея провернуть кое-что с Арсением — откровеннейшее дерьмо. Но не мог, ибо раздвоением личности природа не «осчастливила». Арсений, стоя на безопасном расстоянии от воды, снизу подсвечивающейся яркими бирюзовыми лампочками, двумя пальцами, точно прищепками, глядя на него с недоверием, прикрыл нос. — И зачем? — гуманоидно-сдавленным голосом поинтересовался он, заметив, как Шастун начал мелкими шажками отходить от воды, вставая прямо за его спину. То ли доверия к Антону в Арсении было больше, чем молекул воды в этом бассейне, то ли его бесстрашие и серьезность не давали ему подумать о чем-то внезапном, ибо внезапность — преимущественно его стихия, но он искренне недоумевал и даже не кинулся прочь, заподозрив что-то. Стоял столбом и напыщенно поднимал брови. Шастун, выросший в компании друзей, где все друг другу ставили подножки, стоило тебе потерять бдительность на одно мгновение, или жалили тебя карасем в задницу, расслабь ты булки на полсекунды, не стал бы так стоять, уж точно не стал бы. Неужели Арсения ничуть не смущали вечные попытки чуваков из всяких просмотренных ими сериалов кинуть другу в лицо на день рождения торт? Сразу понятно, что жизни он такой не видал. Вот и стоило немного показать, что такое эти ваши пранки. (И даже не методом плевка в лицо!) — А затем. — Быстрым и широким шагом пересекая расстояние между ними двоими, Шаст обхватил всего Арсения, сгребая в ручищи, как веревками обвивая, и, вместе с его ногами, запутанными в собственных, сделал еще один шаг и полетел в воду. Точнее, полетели. В этот короткий момент падения в воду, не думая даже о том, что сам он нос не закрыл, Антон на секунду прижал вздрогнувшее от соприкосновения с теплотой тело Арсения так сильно, как только мог. Точно они падали в засасывающую их двоих безвозвратную бездну, а не в бассейн, где из повреждений можно было максимум немного отбить себе жопу о скользкое дно и случайно занюхнуть воды по самые бронхи. Антон вынырнул первым, отфыркиваясь от этой самый воды и сразу же выискивая рядышком второе черное пятно с аккуратными стройными ногами. — Ну ты и пиздозвон, Шастун. Пиздозвонище просто, — мотая головой, как охотничья спаниель, из озера принесшая хозяину утку — ушами, произнес Арсений низким голосом, продолжая тяжело дышать и поводить плечами, точно от озноба. Хотя, возможно, его действительно немного знобило — от раздражения, шока или смены температуры. Антон молился, чтобы самая основательная причина крылась единственно что в последнем. — Между прочим, правильно говорить «мудозвон». Пиздозвонов вообще не существует. — Антон по бассейну медленно проплыл к углу. Там и горшок с папоротником искусственным рядом стоял, можно было спрятаться и вообще напрочь слиться, как хамелеон, или вовсе актерски притвориться, что тебя не существует, а тогда, возможно, и Арсений забыл бы про него... — А ты меня не поправляй, я тебе не трусы, которые в задницу въелись. Как это нет, когда вот он ты, за дохлым веником каким-то ныкаешься? — Арсений приближался. Медленно, как айсберг. Опасно и хищно, как ледник, который уничтожил Титаник на хрен. И вот кто его таким сладкоречивым словам, аки утренний перезвон певчих птиц, научил? У Антона не было ни одной идеи, ни одной мысли и ни одного предположения на этот счет. Шаст одним махом подтянул тело ближе к бортику и, перекинув ногу, выполз из бассейна, в попытке убежать подальше от опасно потемневшего глазами Арсения. Арс же, заметив эти трусливые поползновения, сразу кинулся к лестнице с характерным «ах ты!..». Антон задушенно то ли попытался вдохнуть, то ли не засмеяться, видя, как грозная высокая фигура приближалась к нему всё быстрее и быстрее. Догадку рвануть к парилке и запереться в этой горячей комнате со спертым воздухом его головушка подбросила в буфер обмена заумными мыслями слишком поздно, так как стоило неловким ногам сделать скользкий шаг по направлению к темной стеклянной дверце, как на этот раз уже сам Шаст почувствовал, что отрывается от поверхности. Оказавшиеся не на шутку сильными, ухватистые руки Арсения вцепились в него поперек торса, затягивая в противоположную от парилки сторону. На что была горазда мстительность Арсения — представить страшно, однако возможно. Так за три недели до нового года, когда они пошли печатать к Маше в офис чек-листы выпитой воды за день, один ее бесячий сотрудник так нагрубил Миногаровой прямо при них же, что Арсений со стажем того еще душнилы, мало того, что впервые пожелал кому-то другому открыть форточку от душноты и сразу же выпрыгнуть из нее, так еще и во время обеденного перерыва этого прыща недодавленного поменял раскладку клавиатуры в три клика, поэтому какое-то время Маша продолжала слать Антону ржущие смайлики, тогда у этого самого коллеги автоматически вместо «да», отправлялось измененное Арсением «пизда», а вместо «нет» — «минет». Арс, проживший почти год один на один с Шастуном, нашел эту шутку гениальной. Воронежские ДНК заиграли и в инопланетной крови, хуле. — Зажми нос! — выкрикнул Арс, хватаясь за Антона и сжимая его ребра с еще большим усердием. Шаст, не думая сопротивляться, успел-таки ладонью накрыть зону носа и рта, прежде чем не без помощи мощного толчка с характерным звучным всплеском погрузился в воду, обволакивающую теплом сразу всё тело. Арсений, такой весь хрупкий цветочек пустыни, каким он казался или притворялся большую часть времени, буквально собственноручно забросил его в этот бассейн и даже после этого дыхание не перевел. Стоило, наверное, немного насторожиться и обдумать, на что на самом деле способны его бледные руки и какая чертова сила в них заключена. Буквально через секунду-две вынырнув, отплевываясь и тяжело дыша, Антон поднял голову на стоящего возле бортика Арсения. Его голова в легком свете приглушенных ламп обрамлялась новым светящимся ореолом, точно старый, физический, оставил после себя дух или тень. Красивый. Безбожно прекрасный. Не важно, что мокрый как выдра. Плевать с Луны на Землю, что отросшие вьющиеся пряди прилипли ко влажному лбу, завиваясь черными колечками. Плевать, что склеенные водой ресницы не казались сейчас такими пушистыми, как обычно. Всё равно лучший, сияющий в свете самых простых тусклых лампочек за спиной. Арсений, настороженно изучая его лицо в ответ, наконец понял, что молчание больно затянулось. Он поднял бровь, а потом облегченно улыбнулся всё тому же застывшему изваянием на бортике Антону и прыгнул в середину бассейна бомбочкой. Как и всегда, как и во всём, научиться плавать у Арсения получилось, естественно, с первого раза.

.・。.・゜✭・***.・✫・゜・。.

Пока Арсений кипятил чайник и наводил им апельсиновый чай с шоколадной крошкой, Антон возюкался с камином. До сих пор с влажными волосами, ибо после того мракобесия в бассейне, где они решили поубивать друг друга плесками воды, вырывающимися из-под рук, и попытками догнать и утопить, прошло не больше сорока минут. До сих пор чуть-чуть так же пощипывало глаза из-за хлорки, но это тоже осадочное. Он кинул полосатый плед с оборочками на кресло Арсения, убирая оттуда подушку и бросая ее на диван. Расчищал место, стоило только заслышать почти бесшумные шаги. На ужин, как Шаст примерно и предполагал, его ждали эклеры. Отличный вечер. Случайно включенный вечерний детский канал с «Гарфилдом», вкуснейшие, ибо по-другому у Арсения не получалось, домашние эклеры с заварным кремом, посыпанные сверху сушеной малиной, чашка горячего чая, треск затопленного камина и Арсений рядом. Он просто выиграл эту жизнь. Возможно, даже несколько жизней вперед, если верить в теорию реинкарнации. — Немного погреемся, посушимся, и можно выйти к звездам. Небо предельно чистое, я проверял, — предложил Антон, не поворачивая головы, но взглядом обращаясь именно к соседнему креслу, стоящему меньше чем в метре — только какой-то очередной вшивый горчичный коврик их разделял. Подув на чашку и осторожно отпив, Арсений немногословно согласился.

.・。.・゜✭・***.・✫・゜・。.

— Вон там ореол Андромеды виден, очень яркий. — Арсений указал на западную часть неба. — Мессье тридцать один. Ближайшая галактика к вам — всего два с половиной миллиона световых лет. И, увы, именно по этой причине крохотного расстояния вы столкнетесь с ней приблизительно через три миллиарда лет, потому что она движется со скоростью, позволяющей облететь всю Землю вокруг за пять секунд. И скоплений звезд в ней в пять раз больше, чем в вашей. Триллионы больших, редких, ярчайших горячих звезд... Конечно, отсюда и черных дыр не счесть сколько, потому что сама по себе она раза в два больше. Хотя ваши ученые раньше считали, что это всё хиленькая туманность. Антон, запахнувшись в пуховик поплотнее, слушал его непрекращающуюся лекцию о небесных телах и водил глазами по черному холсту, выискивая на нем конкретную светящуюся точку, о которой шла речь. — Ее ведь отсюда даже близко не видно, да? — потирая нос, раскрасневшийся от мороза, спросил он, рассматривая бледную руку, расчерченную светящимися фиолетовыми полосками на фалангах. Вены расширяются от холода — он помнил. — Видно. Вот, следи, я тебе на созвездие Андромеды указываю. Антон перебил: — Не Андромеду. Дексифию. Шелест капюшона от опустившийся головы извещал о том, что Арсений понуро отвел глаза на двор, оторвав их от звезд. У Антона покачнулось сердце. Лучше бы молчал. — Не списывай мое замешательство на грусть или озабоченность тяжелыми воспоминаниями. Я просто пытаюсь приблизительно понять, в какой части всего небосвода она могла бы расположиться, — вдруг объяснился Арсений, положив две руки на перила совсем рядом с локтем Антона, на который тот, наклонившись, опирался. — Допустим, где-то там. — голой рукой без перчаток, в отличие от Шаста, стоящего в заботливо связанных кое-кем загодя еще в августе варежках, он указал на созвездие медведицы. Он до сих пор, стоя без куртки, не мерз. И если раньше Шастун зубоскалился, говоря, что так происходит, потому что Арс сам по себе изнутри глыба, поэтому ему не холодно, в привычной-то среде обитания, то сейчас он оспаривал собственные же слова, утверждая, что Арсению нормально на морозе, потому что у него внутри всегда так тепло, что можно вечно греться своей душой. — Видишь, там в ковше есть совсем крохотная пылинка звезды? Вот где-то далеко за ней галактика Σɾɾоссþê. А там и Дексифия. В этот самый момент, пока они оба устремили свои глаза в безграничную, беспорядочно исколотую иголкой темноту, с неба сорвалась звезда. Всë внутри Антона в эту секунду грохнулось с высоты марсианского Олимпа, ухнув под пятки, пока он хаотично принялся теребить плечо рядом. Он всегда, вместо того, чтобы, как велено, загадывать желание, не мог поверить в то, что это действительно происходит, уведомляя всех вокруг, чтобы они тоже заметили летящую красавицу. Поэтому желаний на падающих звездах Антон ни разу не загадывал. Никогда попросту не успевал. — Арс, ты видишь? — вот и в этот раз завороженно воскликнул он, эхом отзываясь по двору. Арсений повернулся к нему, загадочно улыбаясь. Под темным капюшоном разрезало черноту пурпурное свечение одинокого гиспаркса. Свечение, что сияло ярче обычного. Шаст снова обратился к небу, чтобы удостовериться, что звезда уже утонула в густом мраке, догорев где-то за полосой горизонта. Но застал совсем другое: свободный полет хвостатой точки точно врос в ночной небесный свод, врисованный туда навеки. — Ты как-то сказал, что никогда не успевал загадать желание на падающую звезду. — Прозвучал мягкий голос в голове Антона, где мозг уже растаял розовой бомбочкой для ванны от осознания того, что Арсений делал прямо сейчас. Задерживал время, чтобы он успел загадать желание. Антон еле держался, чтобы не расклеиться у его ног, как папье-маше при попадании на него воды. Еще и эта его не сдерживаемая никаким внутренним барьером улыбка с искрящимися глазами... Арсений, пламенеющий мягкостью, явно желал загнать его к концу этого дня в гроб. Антон прикусил нижнюю губу, помусолив ее во рту. И наконец, еще раз взглянув на Арсения самым трогательным взглядом из всех имеющихся в его ассортименте любовных взглядов, загадал кивнув. Спустя секунду звезда, согласно правилу сгоранья, скатилась в бесконечную космическую пропасть. Арсений маленькими порциями через зубы начал пропускать свое участившееся дыхание, сцеживая поток поступающего в грудь воздуха.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Через час, как они оба разошлись спать — один на первом этаже, на диване; другой на втором, на кровати, как и негласно обговаривалось, Арсений объявился рядом с огромной ложей Шастуна, нависая над бортиком тенью сонного паралича. — Диван не раскладывается. Моему ста девяноста одному сантиметру тела неудобно спать, непонятно как скрючившись. Сонный, Антон просто в темноте похлопал по нетронутой правой стороне кровати, не двигаясь. Поэтому когда чужое бедро прильнуло к собственному, его мозг ненадолго заставил его освежиться и захлебнуться воздухом, после чего послал сигнал отодвинуться, если он не хочет неожиданных последствий в виде очень ожиданного стояка. — Ты когда-нибудь задумывался о том, что ваша большая печатная буква «Б» — это буквально «Г», только беременная? — Арсений то ли случайно, то ли специально заставляя обратить на себя внимание, и так вечно обращенное Антоном на него, локтем тыкнул его в бок. — А английская «d», это возбужденная версия буквы «a»? Нет, Господи, Антон о таком не задумывался. Ибо вот прямо сейчас и беременным, и возбужденным одновременно мог магическим, блять, образом стать именно он, если Арсений решится продолжать во время этого разговора своим бедром двигаться ближе и ближе, продавливая его. Возможно, это именно что Антону после такого нужно было встать, забрать из-под башки подушку и спуститься спать на том неразложенном кожаном диване, скрючившись в три погибели, чтоб отпустило. — Ага, а буква «Ш» — это буквально после бухича навернувшаяся в кусты «Е». А маленькая «б» — это «о», только с шикарнейшим боковым зачесом челки, — неловко двинувшись к самому концу далеко не маленькой кровати, прохрипел осипшим голосом Антон, мысленно матерясь на возможность ночью кубарем наебнуться на пол. И всё по чьей вине? Ну уж точно не Арсения, даже не подозревавшего, что такое эти ваши хорни чувства и заинтересованный всяким неуместным движем член. — Ночи. — Одним широким рывком Арсений подтянулся на правый край, перестав третировать выдержку Шастуна своими острыми бедрами. — Ночи. По-прежнему не «спокойной ночи», потому что рядом друг с другом у них ночь всегда была спокойной.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Антон проснулся, когда правая сторона кровати уже пустовала. То-то он и раскинулся в позе распятой звезды, чувствуя полную свободу действий. С первого этажа, стоило ему немного очухаться ото сна и начать концентрироваться на внешнем мире, потянуло запахом омлета с прованскими травами. Это Арсений уже хозяйничал спозаранку, кто ж еще. — Там во дворе качели стоят. Давай прогуляемся перед обедом? — Антон, уже сидя за столом, с улыбкой склонил голову. Арсений снял с плиты и поставил на дощечку антипригарную сковороду с мраморным дизайном, под крышкой которой «доходил» источающий божественный аромат омлет. — Прошел почти год с того момента, как я на практике узнал, что задница курицы способна творить необыкновенные вещи, и я всё еще придерживаюсь данного довода. — Он сел. — Да, конечно, прогуляемся. Антон усмехнулся в себя, оглядывая застывшую уютную улыбку на тонких губах. Да, уже почти год.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Антон с разбегу влетел в сугроб, намереваясь показать Арсению, как делаются снежные ангелы. Арсений, до этого задумчиво ступая в снег, чтобы измерить его глубину, посмотрел на него, состроив такое подозрительно-предосудительное лицо, как бы намекая, что если Шастун вдруг захотел повторить ситуацию с бассейном, то это крайне неуместно — заработать двустороннее воспаление легких из-за купания в снегу. И такой себе конец их уик-энда. — Если слишком долго пробыть в таком положении, то тебе не только снежный ангел гарантирован, но и самый настоящий — после смерти от обморожения. — Он, глупо стоя по колено в сугробе, следил, как Шастун барахтался в снегу, во все стороны разводя руками и ногами. Может, это у него просто начался эпилептический припадок, а он не догадался, не разглядел так сразу? — Не хмурожопься, иди сюда! — Антон сел, поманив его рукой. Бесполезно. Пришлось встать, чтобы заодно взглянуть на ангела. Вышло очень даже здорово. Кажется, Антон никогда еще не вставал так аккуратно, ничего не расплющив снежной фигуре и случайно не прибавив шальным движением руки какую-нибудь пятую-десятую конечность. — Ну давай! — растянул он заискивающе, больше желая не именно посмотреть на то, какой ангел получится у Арсения, а как тот, по жизни такой хмурый и серьезный, примется во всю бултыхаться в снегу. — Ну давай, — вдруг эхом повторил Арс. — А мне-то че тебе давать? — А мне-то что тебе давать? — Ты че, повторяешь за мной? — Ты что, повторяешь за мной? Антон повернулся на него и скукожился лицом, как прыщ на жопе. — Ты ведешь себя как ребенок. — Ты ведешь себя как ребенок. Ну, собственно, эта детская выходка могла длиться до морковкина заговенья. — Я говноед. — Оу. Я, конечно, сам не пробовал, но вкусы твои осуждаю. — Молниеносно сменил тактику Арсений, отчего Шастун сразу понял, в чем состояла его шутка. — Да иди ты! — Достаточно было сделать всего один предупредительный шаг в его сторону, чтобы Арсений добровольно раскинул руки, спиной свалившись в сугроб. Ангела Арс делать не стал — просто в сугробе поелозил задницей, чтобы встать без рук. Его несуразное пятно, оставшееся таким же нелепым провалом на снегу, после того, как он встал, рядом с ангелом Шастуна могло бы стать претендентом для паблика «колхоз/стильно». Прежде чем Антон двинулся качать Арсения на качелях, он ему в отместку вернул, что его «ангел» похож на пережившего солевую ломку дождевого червя. Арсений, не желая прогибаться и терпеть унизительное поражение, отчитал ему в ответ, что он именно такого результата и желал добиться. Да ага, конечно. Пиздун заносчивый.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Арсений, неся что-то в сотейнике, проплыл мимо, поднимаясь на второй этаж. Антон учуял сладко-острый аромат, но конкретные догадки насчет ужина строить не стал — его мозг наверняка даже не умел складывать буквы в таком порядке, как назывались те оригинальные блюда, которые Арсений варганил ежесуточно. Он болтал ногой, зависнув над проектом в открытом ноуте. Пытался словить творческий дзен и додумать очередной, хотя бы мизерный дизайнерский шаблон, но вместо этого словил только когнитивный диссонанс, выражающийся в виде мини-версии гражданской войны между собственными мыслями, и, как итог, пропажу вдохновения. Наверное, просто не стоило давить изюм в поисках виноградного сока, пытаясь что-то там наковырять в рабочих проектах, пока ты пообещал себе полностью отдохнуть от всего этого в эти три дня за городом. Он болтающей ногой подцепил кожаную висюльку и, не думая, просунул в нее стопу. И внезапно осознал природу этой петельки. Подскочив на ноги, он прислушался. Скрипнула дверь балкона — Арсений зачем-то потащился со своим накашеваренным деликатесом на мороз. Выкроить времечко можно. Руки потянули за две кожаные петлицы. Как он и подозревал где-то глубоко-глубоко в зыбучих песках души. Диван раскладывался. Нужно было быть либо тупым, либо очень тупым, чтобы не понять, как выдвинуть нижний ярус, сделав диван больше и комфортней для сна. Арсений не казался ни первым, ни тем более вторым. Он был третьим — чертовски умным для того, чтобы вовремя притвориться тупым. Только непонятно, зачем. В грудь тихонько пробралась неясная надежда, обвивая своей размытой сущностью сердце. Антон быстро задвинул нижний выступ дивана обратно и вновь взял мак в руки. Мысли об этом легком инциденте взяли его мозг в плотное кольцо, занимая всё внимание, поэтому шагов спустившегося Арсения он не услышал, как и извещения о том, что на ужин будет пирог с курицей и овощами под брусничным соусом. — Я хочу снова потанцевать сегодня. Как в марте. А вот этот поток информации выбросить из пределов своего абстрагированного разума не удалось. Его не то что выбросить — его даже случайно пропустить не получилось. Антону показалось, что он услышал где-то вдалеке неясный грохот. Что-то бабахнуло у него рядом с ребрами. Возможно, облепившая сердце надежда надавила на дрожащий орган посильнее, заставив грянуть с такой отчетливостью. С Арсением будто бы происходила конкретно здесь какая-то перемена, заставившая его чувства, намеки и двузначные поступки по отношению к нему пробудиться из небытия, без голоса крича, что он, кажется, больше не хочет бояться. Ему больше не страшно, как в августе. Но это могло оказаться и не так. В отношении Арсения всегда довольствоваться приходилось одними догадками, неточностями и погрешностями. Сновать от одного предположения к другому, как в лабиринте Минотавра, и надеяться не просто разгадать каждое из них, напиханных по всем углам, а хотя бы вовремя найти выход. — Хорошо, когда? — Сознание разваливалось по частям от одного только представления новой возможности вальсировать с Арсением, сравнивая разницу между перерывами длиной в десять месяцев и изменениями в их отношении друг к другу. — Можно вечером. После ужина. Антон облизнул пересохшие губы. Сглотнул, потому что горло тоже пересохло. Вообще, весь мозг у него махом пересох, но тут простой слюной не поможешь. Да и никакой в принципе. Он уже даже песню в уме подобрал. — Конечно, договорились.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Оба поужинали молча и быстро. После чего около часа делали вид, что очень поглощены своими деловыми делами. Антон, ради большей правдивости, даже поднялся на второй этаж и лег почитать книгу. Когда Арсений встал в пороге, со слегка поднятой бровью спрашивая, идут они сегодня танцевать или нет, с губ Шастуна слетело легкое «о, уже? Прости, не заметил, как время пролетело», после чего он поднялся с кровати и положил на тумбу книгу, которую всё это время держал вверх ногами. — Но учти, в этот раз веду я. В прошлый я просто не стал возникать, потакая твоему настроению чувствовать контроль над ситуацией. Но если ты помнишь, то я бальник со стажем в четыре года, и я хочу показать тебе другую партнерскую позицию. А то я за девчонку всего раз танцевал, когда у одного из пацанов партнерша прямо перед выступлением заболела, а репетировать с кем-то надо было, — ковыряясь в чертогах Спотифая, предупредил Антон, зависнув посреди зала над телефоном, подключенным к стереосистеме. Арсений, что удивительно, сразу без своих обычных пререканий согласившись, где-то за его спиной двигал кресла, освобождая им пространство. Антон поставил таймер. — Так, давай на коробочке медленный восьмисчетный ритм возьмем, он не такой сложный, зато более изящный. Четыре подхода, потом downtempo в конце. — В Шастуне заговорил десятилетний мальчик, отданный в кружок по танцам. Взглянув на молча хлопающего ресницами Арсения, он прибавил: — Ладно, в процессе разберемся и подстроимся. В прошлый раз всё шито-крыто получилось без дополнительных дискуссий. Из колонок раздались гитарные звучания нежной, точно взращенной в полях зефира мятного цвета, песни Sparks — Coldplay. Широкая ладонь Антона сразу нашла выступающую лопатку Арсения, точно кусочек пазла присоединился к прекрасной пейзажной картине, завершив ее. Антон пережил мартовскую лихорадку во время танца, жар которой туманил ему мозги своей на тот момент еще слишком для него странной приятностью, поэтому сейчас он в груди чувствовал не совсем пламень, разгорающийся от каждого нового движения и прикосновения, а просто приятную, тягучую, как густой плавленый сахар, тяжесть. Тяжесть, которую, возможно, способно описать ощущение, будто тебя, со вспоротой грудной клеткой, накрыли тяжелым одеялом, весом немного больше твоего, от которого становилось тепло и умиротворенно, но, понятно, что не менее больно. «Did I drive you away?» Первая коробочка завершилась тем, что Арсений вдруг подогнул ногу и кивнул на правую сторону, намекая, что Шастун обязан его сейчас же поддержать, чтобы сделанный уклон выглядел красиво и без заминок. Антон сориентировался мгновенно, подхватывая его за талию, пока он проделывал эту самую «падающую позу», на которых Антон в свое время собаку съел, поддерживая за локотки, ручки, плечики и талии своих невесомых партнерш-дюймовочек в белых перчатках. Конечно, в тот мартовский вечер Арсений таких финтов, как сегодня и как сейчас, не вытворял. Наверное, особое место в данном замечании сыграло успевшее выстроиться между ними доверие. «But I promise you this» «I'll always look out for you» «That's what I'll do» — Никогда бы не подумал, что ты слушаешь такие песни. Особенно с учетом того, что, когда мы ехали сюда, в машине почти три с половиной часа играли то рок, то металл, то тяжелая электроника, то фонк. И от данной жанровой смеси мои ушные перепонки почти превратились в кровавую кашу, — уверено нашагивая на правую ногу Антона, подал голос Арсений, двигаясь по мысленно очерченному ромбу. Антон усмехнулся. Иногда и байкеры носят значки с Хэллоу Кити. Ладно, он просто меломан до кончиков пальцев. «My heart is yours» «It's you that I hold on to» «That's what I do» Арсений трижды прокружился вокруг своей оси, удерживая его пальцы, после чего, явно желая словить отменных вертолетов, принялся юлой вертеться вокруг Антона, как возле рождественской елки. Только очень элегантно и пластично, словно выскочившее из подушки гусиное перышко. — Ты знаешь перевод этой песни? — Арсений, как и в прошлый их вальс, стрелял только интересующими его вопросами. И если сначала это были обыкновенные расспросы про друзей и смысл их существования, то сегодня он решил уточнить, знает ли Шастун, что переводы всех песен, которые он использовал для их танцев, звучали очень двузначно? Для их отношений, естественно — сами по себе-то они очень классные, романтичные, прямо-таки музыка для секса отдыхает. «And I know I was wrong» — Знаю, — обрубил Шаст, как тяжелым тесаком, и сосредоточился на третьем круге, то есть, квадрате. — А прошлой — тоже знал? «But I won't let you down» Антон, можно сказать, только ради перевода ее и слушал на протяжении пяти лет. Обязательно ли об этом знать Арсению? — Да. Тот, кто стоял у руля его речевого аппарата, посылая на огромный член адекватные мысли, должен бежать, пока ему давалась фора. Арсений смял губы и утвердительно замычал. Доделали последний квадрат. Арс не стал заморачиваться в последний раз, просто на обе стороны пару раз в поклоне присев. Под красивым словом «downtempo», Шастун подразумевал некрасивое слово «медляк», чтобы в заключение просто покачаться в объятьях друг друга. Наученные актерскому спокойствию, мышцы его лица демонстрировали, что это внедрение в их танцевальную композицию являлось самым логичным, красивым и гармоничным дополнением. Оголенное до самой сути и душевной простоты нутро орало в ребра, что он банально хочет касаться-касаться-касаться и еще раз касаться Арсения. Быть настолько близко, но с возможностью списать всё на обыкновенный вальс. «Yeah I saw sparks...» Песню Шаст специально зациклил, чтобы, на случай, если они сильно увлекутся медляком, потом не стоять в неловкой тишине, как при разговоре о друзьях десять месяцев тому назад, когда Wicked Game оказалась слишком короткой композицией для их смол (на самом деле очень биг) толков. Расстояние между ними, по какому-то там закону взаимного притяжения, постепенно сокращалось. Остро выступающей ключицей Антон уже почти касался чужого плеча, подступая медленно и неконтролируемо. В какой-то момент ему даже показалось, что он слышит дыхание Арсения возле собственного виска, так что Антон, и без того тихий, стал вести себя в движениях еще аккуратней и беззвучнее, точно пытаясь вслушаться в то, что творилось у него внутри. Что там такое звенело в его душе, что он так отчаянно пытался найти и дословно разобрать, до оснований, до корней, до сердцевины, если следовать Пастернаку. «Yeah I saw sparks...» В голове приятно гудела одна мысль, проторивая себе дорогу поближе к сердцу. Антон осторожно приблизился и носом ткнулся в ворох темных волос, втягивая в себя запах молочных ноток и меда. Эта знакомая сладость бутонами разрослась в его голове, заслоняя собой тягу к предосторожности. Медленные покачивания на одном месте. Неспокойные объятья. Руки, ведомые захваченным пьянящим дурманом чувств, неспешно поползли с лопаток на чужие плечи. Арсений рядом с ним затаил дыхание, когда Антон большим пальцем провел короткую невидимую линию на его бледной шее. Арсений прикрыл глаза. Его ресницы мелко дрожали. А потом он враз изменился в лице, точно его терзала какая-то невыраженная мука, и ладони его спешно переместились Антону на плечи в ответ. Но только чтобы мягко надавить, отстраняя. Невесомое, но очень ощутимое действие для разомлевшего от такого разболтанного сердцебиения Антона, который сразу отстранился от чужой макушки, расставшись со сладким запахом и чувственным помрачением. Рикошетившие по голове мысли налетели на него, как стая жалящих насекомых, от которых он отмахивался только для того, чтобы они, разозленные еще больше, вернулись и остро ужалили снова. Наверняка осы, твари — пчелки бы либо вовсе не нападали, либо умерли после первой атаки. — Антон... — Арсений постарался поднять опущенный взгляд зеленых глаз на себя. Но Антон слышал, не слушая. Смотрел, не видя. — Я хотел тебе сказать кое-что. — Арсений кусал губы, ожидая, пока Шастун выйдет из бездейственной пустоты, в которую он, часто моргая, впал. Прямо как на новый год у Темниковой. Шаст сделал шаг назад, давая воздуху возможность проникнуть между ними. Так каждый раз и получалось — делая несколько шагов вперед, он, доходя до Арсения вплотную, вынужденно отступал, когда видел чужое оцепенение. Не полное бездействие с подтекстом на отстранение, нет. Просто... «выключенность» из реальности. Он не отступал, но и не шел навстречу. Не понимая, что делать, просто замирал. Антон, никогда не сталкиваясь с подобной пугливостью — или как еще это можно было назвать — тоже чувствовал себя не лучше, томясь невозможностью выразить по отношению к Арсению хоть что-то. — Что? — Он поднял голову. Руки их давно соскользнули с тел друг друга, поэтому теперь их две высокие фигуры, одна из которых, будто потеряв силы, сгорбилась, посреди зала выглядели неудобно. Напряженно-неловко. — Я знаю, для чего я создал временную воронку. Скорее всего, употреблять в прошедшем времени глагол «создал» для действия еще им, по сути, не совершенного, но в то же время уже совершившегося в будущем, довольно странно и нелогично. Как и вся система временных воронок, с двойственностью природы которых не мог бы потягаться даже сам свод законов Дексифии. Ты создал воронку, но ты этого не помнишь, потому что нужно дожить до момента, когда будущая версия тебя ее создаст, чтобы снова ее создать, но ты можешь этого либо не сделать, и тогда всё встанет на круги своя и тебя выкинет в другую реальность, где никогда никаких созданных тобой воронок не существовало; либо сделать, и тогда ты просто вспомнишь всё то, что стерлось из памяти прошлой версии тебя на момент ее первого — истинного совершения. Просто невообразимых масштабов беспорядочность и полнейшая анархичность. Даже Арсений не до конца разобрался в этом, чтобы нормально объяснить кому-то. Антон в викторину вопросов с ним не играл, поэтому на прозвучавший в уме вопрос «и зачем же?» Арсений потрудился ответить без озвучки оного. — Я должен был передать себе из прошлого какую-то информацию о тебе. Шастун чуть заметно вытянулся в лице. Кивком усадил их на раздвинутые по сторонам кресла. Нечего продолжать стоять истуканами посреди широкого зала с играющей музыкой и трещащим где-то поверх нее камином. — Еще раз? — спросил он быстро, опасаясь, что ему послышалось. Возможно, язык любви Арсения заключался в том, что он обнажением своих тайн откупался от всего телесного и для него стремительного в своем развитии. С другой стороны, Шаст не выступал и против такого. Всё лучше, чем ничего. А он к тому же мог банально ошибаться, трактуя сложные, происходящие внутри Арсения процессы на свой упрощенный лад. — Помнишь, как я сказал, что взял твою руку в тот день, когда мы впервые встретились, только чтобы считать с нее всю информацию ДНК? — Подводкой к ответу стал озвученный Арсением вопрос. Шаст, припоминая, кивнул. — Это пиздеж. Чистейший. Я не мог прочитать по твоей руке даже уровень гемоглобина, не говоря уже о тесте ДНК и «психологическом портрете детства», как я тогда наплел — ибо для этого нужно иметь слишком развитые способности к генетике. А у меня из способностей — сплошное притворство, насколько ты властен помнить. Я просто откуда-то знал, что мне нужен ты. Точно чувствовал. И еще был уверен, что, когда я остановлю время, ты мне поверишь, в отличие от других. Антон нахмурился, потом поморщился. Неужели... — Это, получается, из-за меня ты здесь? Потому что тебе нужно было что-то обо мне рассказать и... Арсений оборвал его даже не на половине несформированных речей с намеком на чувство вины, объясняя: — Нет, Антон. Я просто сказал, что ты стал одной из причин, по которой эта воронка открылась. Я не буду углубляться в физические законы ее порядка работы, просто подводя всё это под одну черту. Я ей воспользовался, как преимуществом для того, чтобы попрощаться с семьей и найти в новом месте житья-бытья тебя. Не будь это я, как Астр-Авис, зачинщиком этого деструктивного временного узла, меня бы не кинули к вам — такое быстро забывается правительством, если ты с ничем не замаранным именем и хорошим социальным статусом. Поэтому эта вовремя не устраненная воронка окрепла, и я по ее связи со мной же смог найти тебя, по сути, ни разу до этого тебя не встречая. Дэнни мне сказал, что я ничего не помнил с того дня, как это произошло, однако одно я помнил точно — ощущение, что где-то есть кто-то, в ком я найду опору, безопасность и уверенность. Никто не виноват, никто не прав. И не лев. — Подвести все эти сложные объяснения, воспоминания, сожаления и фактические признания в чëм-то большем, чем оно есть на самом деле, самым несуразным каламбуром мог только Арсений. Арсений, чья манера поведения отчасти оформилась в среде прикалывающегося когда надо и не очень Антона. Шаст, секундой ранее настроенный со сложным лицом обсасывать каждое произнесенное Арсением слово про опору, уверенность и что-то еще — очень сильное и мотивирующее, чем он там его обеспечил — просто застыл, не зная, смеяться с этого «никто не прав и никто не лев», или попытаться подлатать начавшее расползаться в улыбке лицо. Пока он собирался с мыслями и прикидывал, что ответить, Арсений продолжил: — Именно по этой же причине ты пустил меня к себе в дом. Именно поэтому ты продолжал со мной носиться, с терпением продолжал что-то объяснять, разжевывать, растолковывать. Ты не опасался за свою безопасность, скажи честно, ведь ни разу? Потому что доверял и в глубине души тоже знал. Музыка пошла уже по третьему кругу. Антон снова расслышал в ней строчку «I'll always look out for you». — Знал что? Арсений сложил ладони лодочкой и ткнулся в них губами, проговаривая: — Что всё так, как должно быть. Что так должно было быть всегда. Что это что-то очевидное и нормальное. Естественное, элементарное. Но Антон, не способный перепрыгнуть с одной мысли на другую так же ловко, как белка в детской считалочке, которая тоже вроде прыгала-скакала, но на ветку почему-то не попала. Его мысли абсолютно идентично возвращались к образному «Кошкиному Дому», и ничего поделать он с этим не мог. — Ты точно не сердишься за то, что я каким-то еще не хуем, но уже и не членом очень замешан в этом деле? Арсений быстро затряс головой: — Нет, нет. Во-первых, потому что ты, как и было уже сказано, не сделал ничего плохого. Ты, по сути, вообще ничего не сделал. Ты просто существовал. А во-вторых, я узнал о твоей роли во всём этом, когда уже был в... — он запнулся, и в комнате образовалась сжатая в руках тишина. Шаст с остервенением схватился за эту заминку, воспользовавшись малехонькой, но всё же растерянностью Арсения: — Уже был?.. — В порядке. На тот момент со мной всё уже было в порядке. Ладно, Арсений... пень, умеющий быстро подбирать сломавшиеся мозги и лицо. И всё же Антону нужно было обо всём произошедшем за последний час очень сильно и очень много подумать. Мысли в его голове снова разведут под конец орущую антимонию на всю ивановскую, но это был один из немногих случаев, когда и такое являлось чем-то отчасти полезным. — У меня башка на ночь глядя чет не варит, поэтому не могу ответить как-то связно, прости. Я пока еще не допетрил, как реагировать, — промямлил он неуверенно, зацепившись за одно воспоминание, как лямка рюкзака о дверь комнаты после семи уроков. Февральский разговор после театра. — Но я не верю в такое: не можешь же ты идти себе спокойно по улице, и на тебя ни с того ни с сего свалится предписанный тебе по судьбе человек. Бред. Ага, бред. Антон усмехнулся с этого почти натурально. — Утро вечера мудренее, сами же, люди, придумали. Поэтому сворачивай эту музыкальную шкатулку, и пошли спать. — Арсений мягко ему улыбнулся. С пониманием и извиняющимся сочувствием. Антон не хотел понимать, за что он извинялся, но вывод напрашивался сам собой. Очередная неудачная попытка признаться и сделать шаг навстречу. Антон тем же долгим взглядом прощал. Он и не обижался, сказав по правде. Кольцо на его левой руке отчего-то вспыхнуло фиолетовым, но он этого не заметил, занятый отключением стереосистемы.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Антон начал неспешно просыпаться от ощущения того, что его слишком грело жаром. Как под толстой периной. Он сквозь обрывки сна подумал, что это мог Арсений под утро скинуть на него одеяло, потому что прошлой ночью он так же без лишних слов позволил ему заскочить на правую сторону постели, как и до этого, ничего не став выяснять. Ибо что он мог ему в действительности предъявить? Какого хера диван в зале раскладывается, а ты тут со мной спишь, даруя мне ощущение правильности происходящего и сон без кошмаров? Ну да, ну да. Нехуй делать, как по пизде ладошкой. Потом, спустя десять минут полубодрствования-полусна, он взбодрился еще больше, поняв, что ему не только беспричинно жарко, как в жерле вулкана, но еще и тесно. И самое не укладывающееся в голове — он не мог так запросто скинуть с себя греющее одеяло, под которым он плавился, и вот это ощущение тесноты тоже разобрать не мог. Он наполнил грудь воздухом, зевая. Попытался шевельнуть ногой и вдруг п о н я л. Стопа коснулась другой ноги. Очень теплой, с которой он так и переплелся. Точно пойманный с поличным преступник, Антон снова закрыл удивленно раскрытые глаза, перестав пялиться на тумбу и плетеную корзинку со всякой мелочевкой по типу конфет, и попытался прислушаться к ощущениям. Красной строкой в его голове пронеслось беспрерывное «блятьблятьблятьблятьблять». Арсений. Арсений с той самой «осьминожьей хваткой». Шаст молился хаотичным потоком ничуть не похожих на молитву слов о том, чтобы Арс, чья рука пролегла чуть выше его торса, не проснулся от участившегося под тканью черной майки до концерта на одних ударных сердцебиения. Окончательно сорвав с себя сонное состояние, следами которого остались только вмятины от подушки на щеке и наверняка одутловатое лицо, Антон спустя миг почувствовал ровное горячее дыхание между лопаток. Арсений лицом утыкался ему в спину, запутав в хватке своих конечностей его всего вдоль и поперек, точно крепкими веревками. И если подобное происходило каждый раз на утро после того, как они ложились вместе, то Антон готов был почти расплакаться из-за того, что упускал шанс ощутить это порядка восьми раз. Но стоило ему слишком в своей концентрации упереться в обжигающее дыхание, дрожью проскальзывающее по позвонкам, как он уже готовился, заскулив, разныться от другого. Возбуждение, на каждом выдохе Арсения накатом поступающее к низу живота. Вот только этого не хватало для полноты ощущений, твою мать. Выбор разветвлялся на две тропинки — лежать и ждать, погрузившись в фантазию о том, что всё происходящее — их рутинное утро, будь они намного ближе, чем есть; что это самые простые объятья влюбленных парочек, и звучное сопение обкусанного на кончике носа сзади, вклинившаяся между собственных икр белоснежная стопа и прижимающаяся к месту под сердцем рука, чьи длинные ухоженные пальцы обвиты ставшими почти незаметными линиями вдоль фаланг — обыкновенное дело. Либо же вторая дорога — подскочить, пока не поздно, оттянуть серые шорты, возможно, разбудить Арсения своей возней и уходом, но зато быстро сбежать в душ и подрочить, списав всё, что было ранее, на утреннюю путаницу. Старательно работая над выравниванием сбившегося дыхания, он снова прикрыл веки, выбирая первую дорогу. В конце концов, можно даже попытаться привыкнуть и снова уснуть, ведь за окном только-только светало. — Я знаю, что ты не спишь. Еле слышный хриплый голос прозвучал в тишине, как упавшая железная крышка кастрюли в доме, где все спят, когда ты посреди ночи потащился на кухню зарубать какую-нибудь котлетку и кусок хлебушка. Арсений на протяжении стольких месяцев трындел ему о том, что не обладал никакими способностями. Однако Антон впервые встречал умение довести до сердечного приступа и обморочного состояния шестью словами. Что это, если не инопланетные задвигоны, — от слова «зад», очевидно — в который он попал, ввязываясь по самую простату? Только вот приятно почему-то не было. — А я знаю, что диван в зале раскладывается. Лучшая защита — это нападение. Гораздо круче чувствовать неловкость вдвоем, чем одному. Вариант вообще не чувствовать никакого стыда рассматривался что первым, что вторым примерно ноль секунд в день. А вместе вообще всё лучше получается. Даже по просторам вместе весело шагать. Ну, в их случае, разве что по просторам кринжа, ощущением которого они взаимно обеспечили друг друга прямо сейчас. Когда Арсений тут же отпрянул от его спины, перекатившись на свою заслуженную сторону кровати, Антон ощутил это, как будто ту самую картину с идеально склеенными между собой пазлами пейзажа одним махом расхреначили в крошево по всему полу. И все вот эти идеально подобранные детальки — его лопатки и чужой нос, его икры и чужая стопа, его торс и чужая рука — просто распались, оторванными кусочками грустно валяясь в метре друг от друга, прямо как и они, пожилой поссорившейся парой лежа на расстоянии вытянутой руки по разным сторонам постели. Мы начинаем что-то ценить, когда теряем. Антон и раньше знал эту убогую, потому что избитую, истину, ибо у него неоднократно был насморк, когда закладывало обе ноздри, и он готов был выть на то, чтобы разложило хотя бы одну; а потому этот «акт сепарации» воспринялся им с тяжелым и не то раздраженным, не то разочарованном выдохом. — Я хочу открыть временную воронку в конце января. Пройдет как раз год, как мы встретились. Это кажется мне символичным. И я попросту не хочу ждать до апреля. — Когда Арсений, просто открыв рот, прекращал неудобное молчание, в котором, пересиди ты в нем дольше положенного, можно насмерть задохнуться, Антон готов был благодарить его на всех языках, которые тот там успел выучить. Но так как из заявленных одиннадцати Шаст знал только один с половиной (заслуженная половина школьного и университетского курсов английского считается тоже!) — пф, он и на нем не почесался бы его благодарить. Потому что в мыслях не считается. Он ему в мыслях уже вон сколько раз в любви признался, но что-то как-то до сих пор безрезультатно. Стоило рту только начать открываться для ответа, как Арсений встрял снова: — Опережая твои мысли, скажу — да, я подумал хорошо. За два с половиной месяца беспрерывного напряжения мозгов, в моем случае можно даже с нуля проект Эйфелевой башни разработать, а не только принять это решение, выбрав одно из двух. У Антона в груди по-старому всё так же что-то шкрябало. Как насравший на линолеум кот, пытающийся когтями закопать какашку. Мерзко, жалко, и воняет к тому же. Он ведь видел, прекрасно видел, как Арсению было больно. Как у Арсения до сих пор продолжали болезненно тянуть незажившие раны. И теперь этот же ненадежно склеенный Арсений принимал какие-то решения, отдаляющие его от того пути, где он мог быть не абсолютно счастлив, но на какую-то ступеньку пирамиды потребностей Маслоу доволен жизнью. Короче говоря, в представлении Антона, Арсений занимался каким-то принудительным самопожертвованием. То, что тот — осознанная личность, ответственность за последствия действий которой Шаст тем более не обязан нести, как и что-то за него решать, он почти понимал. Уже находился на финишной прямой к пониманию. Ему не хватало всего нескольких шагов и поддержки с трибуны, чтобы наконец преодолеть этот рубеж. — Арс, всего год. Год, разменянный на тридцать шесть лет, а то и больше — система чисел странная, ты сам говорил. И я сейчас не отговариваю, просто анализирую свои мысли по поводу всего этого. Арсений, лежа на спине, перевернулся к нему лицом. — Шаст, откровенно — ваш мир тоже не сахар: с войнами, гендерным неравенством, запущенной экологией, наличием скопов ядерного оружия и низким уровнем толерантности, но он достоин моего выбора так же, как и Дексифия, приплюснувшая меня своими законами похлеще. Люди как раса — не летающее возле закатного солнца розовое облачко. И маньяки, убийцы, тираны, насильники существуют на обеих сопоставляемых планетах, только у нас запротоколированы случаи пыток даже более извращенные — интеллект, выше вашего в неопределенное количество раз, горазд на выходки, вкупе со способностями. Но вы всё еще достойны того, чтобы кто-то сделал выбор в пользу вас. Я не задохнулся за прожитый тут год радужными фантазиями, как в общественной раздевалке, где кто-то обильно попшикался дезиком, так что аж хочется со слезящимися глазами прокашляться и умереть насмерть. Я не сравнивал эти два мира как таковые вообще, а сделал вывод на основе своих ощущений — внутренних. И еще. Если ты не считаешь, что можешь быть выбранным кем-то, это не значит, что я пойду на поводу твоих мыслей, сложившихся на основе неудачного психологического опыта. Представление о том, что тебя никогда не выберут — черной занозой засело только в твоей голове. Но у нас две разных головы, поэтому я делаю так, как хочу я, а не ты. И поэтому я снова создам воронку. — Голубые глаза жгли, смотря серьезно, глубоко, точно что-то в душе Антона во время этого разговора раскапывали, бережно очищали и вытаскивали на поверхность. Скорее всего, это вылезала из глубокого подземелья захороненная вера во что-то. Антон старался не смущаться и уж тем более не улыбаться рожей, светящейся ярче взорвавшейся Сверхновой, но предательски выдающие его внутренние бабахающие салюты лучики возле глаз, гусячьими лапками уже треснули на его тонкой коже, говоря обо всём без слов. — Когда ты говоришь это всё?.. Э-э? — Когда у Антона под прессом смущения раскисало лицо, у него вместе с тем же раскисала способность складывать буквы в слова. — Я «это всё э-э» в последний январский день. Тридцатого. Тут пришла очередь Антона за глумление над его неспособностью в нормальное говорение подъебнуть Арсения за пунктик с количеством дней в месяцах. — В январе тридцать один день, лошарик. — Самое сладкое чувство на свете — это подловить вечно правильного и верного во всём Арсения на очевидной ошибке, тем самым дав ему понять, что он — такое же несовершенное чадо Вселенной, как и все простые смертные, не прилетевшие из этого его космоса-хуесмоса. — Знаешь, как мне мама в детстве помогла запомнить, чтобы раз и навсегда? Дай сюда руки, — Антон зашевелил задницей, чтобы подползти к Арсению ближе и взять его выставленные перед лицом кисти в свои ладони. Сведя его бледные кулаки вместе, он большим пальцем ткнул в выступающую косточку левой руки. — Когда выпуклая — тридцать один день, — его палец переместился в выемку между косточками. — А когда впуклая — тридцать или меньше, как, например, в феврале. — он снова вернулся к самому началу аккуратной кисти, начав быстро водить пальцем и проговаривать: — Январь, февраль, март, апрель, май, июнь, июль, — подушечка зависла между «июлем» и «августом». — Видишь, начинается снова с бугорка, поэтому два месяца подряд идет тридцать один день, как в случае с декабрем и январем. Арсений отпустил левую руку, оставив на весу только правую. Антон продолжал подушечкой большого пальца водить по «горочкам» его костяшек, зависнув на этом поглаживании. — У нас нет таких сложностей. Потому что нет времени как такового. Я тебе уже говорил, что каждый по биологическим часам живет. Лег спать, когда почувствовал истощение запасов энергии, а не потому что ночь. Поел, когда переварилась прошлая пища, а не потому что восемнадцать ноль-ноль — ужин. Нет лета, нет зимы, нет июня, нет февраля, нет суток, нет трех часов ночи и часа по полудню. Бесхитростная простота. Вы однажды тоже до этого дойдете. Даже не заметите как. А круговые обводящие движения пальцев на его руке всё не прекращались. Бросив в бой последние резервы самообладания, Шаст, сопровождая это досадливым фырканьем, отступил от всего Арсения разом, вставая с кровати. — Сегодня я́ завтрак приготовлю. Арсений сзади просипел что-то про то, что он не полыхает желанием последний день тут провести в обнимку с унитазом, если Антон опять по невнимательности спутает со своим минус два сахарницу с солонкой, как когда-то с готовкой гренок, но Шастун лишь показал ему один красноречивый фак и кинул на кровать пустую сумку, отчетливо дав понять, что пока он где-то внизу возле плитки занимается призывом чертей (может, хотя бы они знают крутые рецепты завтрака и умеют в готовку?), он обязан начать собирать вещи в предстоящую дорогу. Даже после уезда из этого места, окруженного высокими соснами, источающими кислород с примесью всяких частиц, заряженных на неконтролируемое притяжение друг к другу, они об этом утреннем инциденте не заговорили, совместными силами делая вид, что ничего не произошло. Арсений говорил, что у них не одна голова, но когда дело касалось отношений друг с другом, мозги у них сливались в самое что ни на есть единое целое, выдавая по-одинаковому ебланские решения возникнувших проблем в виде притворного игнорирования.