Сорваться с неба

Антон сидел на диване рядом с Арсением и не мог поверить, что те размыто очерченные три недели с того момента, когда этот срок перед отправлением впервые был объявлен, прошли. Туманом растворились в его ежедневных ощущениях, скатываясь в мизерный комок грязи из-под ногтя. За окном темно, хоть глаз выколи — Шаст проснулся от кошмара не больше пятнадцати минут назад и молча проследовал за вставшим из кресла Арсением в зал, так как тот еще вечером сказал, что хотел бы отправиться в такое ранее время, чтобы для Антона его отсутствие и быстрее прошло, и не выбило посреди дня из колеи. Антон протер слипающиеся глаза, наблюдая за тем, как Арс вернулся из прихожей с какой-то странной сферой, свободно помещающейся в руку. — Как долго мне придется тебя ждать? — Он в свете не изменяющего себе торшера, стоящего за диваном, увидел, что на голове у Арсения не осталось даже последней фиолетовой спицы. Спустя год вне своей планеты существование чипированной системы сошло на нет. Долгожданная свобода для Арсения. — Не больше двух... — Арсений подошел к шкафу и вытащил знакомый «пиджак с капюшоном». Его заминка возле полки с одеждой вынудила Антона нетерпеливо и слегка тревожно буркнуть: — Лет?! Арсений закинул руки в рукава знакомой темной ткани, в которой Шастуну впервые довелось его увидеть в прошлом году, и поднял бровь: — Дней, Шаст. Я не пробуду там так долго по земным меркам, но примерное время будет ввиду расстояния между нашими мирами таково. — он сел в угол дивана. В свой любимый правый угол дивана. Принаряженный ровно так же, как и в прошлый январь, чуть ли не силком притащенный Шастуном в дом — даже те «говнодавы волшебные» на месте. Только Арсений всё равно другой. Другой с ног до головы. И отросла челка, завитки которой лежали строго на правую сторону, наверное, у него почти всё происходило на правую сторону, потому что сам он всегда строго во всём прав — каламбурило сознание. И нет больше тех испепеляющих своим таинственным светом линий поперек шеи и пальцев, нет полумесяца над бровями — только следы от них всех прозрачные, как шрамы. Его персональные шрамы — как вечное напоминание о том, что когда-то при их получении было больно. И от двадцатиконечного фиолетового ореола не осталось и следа. Нет больше на нем широким мазком оставленной белой краски на казавшейся из-за этого неживой коже, хоть Арсений и был довольно бледен до сих пор. И одно из самых значимых — взгляд. Глаза, радужкой окунутые в синие чернила, больше не пронзали холодом, рявкая без слов, что нечего даже пробовать к нему подступиться. Арсений весь приятно размяк, как сахарная булочка под молочным дождем. Правда, оставался по-прежнему от него ускользающим, но теперь больше как мыльный пузырь, игривый и блестящий на солнце, а не как намазанная машинным маслом сосулька, остротой которой можно проколоть насквозь и не заметить, после начисто заметая следы содеянного. Догадывался ли Антон, что за год возведенные дубайскими небоскребами барьеры между ними падут и разрушатся так, что от их вида останется только огромное облако пыли, в котором они, ослепшие и со слезящимися глазами, до сих пор плутают в поисках друг друга? Думал ли о таком исходе сам Арсений, прошедший через столько всего, чтобы самостоятельно половину из этих башен уничтожить, кропотливо разваливая по кирпичику? — Предупреждаю, для твоего слухового аппарата эта процедура может оказаться излишне громкой. Ты уверен, что вообще хочешь наблюдать за этим? — Арсений внимательно изучал внутренности того самого яйцевидного предмета, блестящие зеленые соты внутри которого уже наполнялись хвостами бушующей энергии. Просто открутить и подключить к проводам вдоль рукавов темной мантии — и всë, пролет в мириады световых лет внешне безболезненно тебе обеспечен. — Нет, Арс, конечно, нет — сейчас вон пойду на балкон на хуй курить, а ты тут улетай сам себе в свои дексифийские ебеня, я даже носом не поведу! Такой ответ ты хочешь услышать? — заартачился Антон. Он всегда заводился и неконтролируемо начинал сыпать словами, точно бисером, когда нервничал. — Я понял тебя, психуша. — Арсений одним оторванным движением крутанул сферу, раскрывая и тут же соединяя ее с тонким серебряным проводом в рукаве. — Минута и восемь секунд. Зря он зажмурился, ожидая, что поднимется шум сломанных вертолетов, падающих из-за оторванной турбины. Мамин телепорт был аки прикосновения ее рук к щеке — мягким и почти безмолвным. Антон вцепился в его руку, переплетая их пальцы, как только услышал гуляющий по всему залу глухой писк, волнообразно обрывающийся в каком-то своем ритме. Арсений, захлебываясь от быстрого онемения конечностей, пока это было возможным, повернул голову: — Только попробуй своей тревожной задницей усомниться, что я не вернусь. Не больше двух суток, понял? И я снова буду тут. Меня выкинет в любом случае, даже если ты за эти два дня, наоборот, передумаешь и пускать в квартиру не захочешь. Я обязательно вернусь. — Иглами накатывающей судороги медленно свело руку, за которую Шастун так крепко держал его. Антон как в припадке мелко закивал. Двенадцать секунд. Арсений, к сожалению или счастью, не ощущал вообще, как интенсивно и почти жестко сжималась другой рукой его собственная. Его наверняка слабыми волнами уже начинало уносить. Потому что когда он переставал совсем соображать, что такое окружающее его пространство и где он находится, точно ему могильной плитой всекли по башке — это почти конец процесса. Голос Антона, заржавевший, сорвался на последней секунде: — Арс, я- Его зернистой вспышкой окунуло в мутную воду другой реальности. В прошлой же наверняка осталось только несколько лоскутов пепла.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Арсений ощутил тошноту. Горькое чувство жжения в горле казалось ему очень знакомым — именно с ним же он в прошлый раз отсюда улетал. Напряженным взглядом он обвел место, куда его выкинуло. Ну конечно — дом, куда же еще. Если повсюду мрачно и не видно ни зги, значит, стоял он в некогда бывшей собственной комнате. Она по-прежнему его, но уже, как бы, нет. — ርዪረዐዪ ˈjυsɛ ßi kʼåɓ? Вдруг из глубины густого мрака раздался знакомый голос. Арсений с отставанием понял, что знаком этот голос ему был по одной причине — собственный голос. — Мøрдова си фьютყрყ мэтта обøло. Самое стандартное приветствие, чтобы показать другой расе, что ты — союзник с благими намерениями. Как тот Арсений, в смысле, Астр, потому что никакого Арсения здесь еще в помине не существовало, — как он мог ориентироваться в этой неосвещенной берлоге, — по правде являло собой такую сложную загадку, как будто это не сам Арс еще человеческий год назад жил абсолютно по такому же стандарту. Начав различать очертания углов и в принципе воспроизведя в памяти каждый сантиметр того места, где он просуществовал большую часть жизни, Арсений с наглецой полноценного хозяина этого пространства двинулся к приборной панели с проекцией кратера, стоящей где-то посередине просторной комнаты. Эта конструкция, насколько он помнил, должна подсвечиваться, что создаст более комфортную атмосферу для него, уже привыкшего к свету, как бы не был там против тот ощетинившийся сгусток колючек и угрюмости в одном из углов. А Арсений знал, что «мини-версия» его самого была очень против того, что в его личное пространство врывались и ворошили там всякое, как палками в улье. Комната погрузилась в мягкий оранжевый цвет, когда ладонь провела по сенсорной панели проекции. На самом деле, эта конструкция могла изменять свое изображение с кратера на вид целого города и наоборот — с изображения всего планетарного шара на застывший волнообразный сгусток энергии какого-нибудь телепата. Астр никогда не ставил ничьи всплески способностей в эту проекцию — считал это бесполезным дизайном, который отнюдь своей яркой вычурностью не подходит к общему минималистическому виду комнаты, пряча за данным объяснением точащую клыки зависть. Арсений повернул голову и увидел в углу, на софе белого окраса, подвешенной к стене, весь будто бы сжавшийся до нераспустившегося бутона объект. Он всегда забивался в угол, в любых ситуациях. Привычка. Она единственная позволяла ему чувствовать мнимую безопасность. Способностей не было, чтобы против опасности кидаться напролом, поэтому оставался последний выход — прятаться и делать вид, что ты сливаешься со всеми предметами, в которые так отчаянно вжимается собственное тело. — ʇɐ ƚԃ нᎾ лᎽвоᏅ ʉ₦₲вᘉ. Он стал аккуратно надвигаться на угол. Комната вдруг резко показалась ему большой. И по ней он, выплевывая под ноги удивительное для себя откровение, совершено не скучал. Ни по софитам, подвешенным к высокому потолку, как освещение, которым так никто толком и не пользовался. Ни по холодному стеклянному полу, даже при легком освещении идеально отражающему в себе потолок, испещренный какими-то мазками расплывшегося в луже иссиня-черного мазута. Единственное, что его и могло бы в этих стенах порадовать и навести на грусть, это небольшая зона «розового пруда» с высокими головками пуховых грибов, которыми кормился Сокрутин. Этот пруд Астр тоже из-за, по его меркам, чересчур яркого свечения всех цветов розового спектра, просто прикрыл плазма-ширмой. Арсений, невидимой и только в воображении всесильной рукой оставляя круговую рябь на поверхности своих воспоминаний, чувствовал от всего этого горечь. Пока он не вкусил земной жизни, он думал, что та же комната, где нет банально ни окон, ни вообще никакого освещения — это приемлемо, нормально, даже больше чем терпимо. Потонувшее во мраке заблуждение всё это. Кстати, Сокрутин... Арсений изменил направление с какой-то тюремной скамьи, где съежился Астр, на пруд, о котором вспомнил. Он отодвинул ширму и увидел заснувшего в фиолетовом мхе огромного мотылька. Он не собирался его будить, иначе бедняга Сокрутин свихнется, чувствуя энергетику хозяина от него, на инстинктивном уровне зная, что это вовсе не он, хотя по сути он. Да, воронки эти временные та еще штука. А вот потрепать по холке с жесткой шерстью и погладить его крылья, сбив с них пыль и вытерев выступивший жир — вот это можно. — ᑘᘉ đи ⱡɇ эⱠⱠØу. — Раздалось совсем рядом. Довольно раздражительно и даже сварливо. Вот это да. Арсений вынудил самого себя выбраться из зоны безопасности, чтобы надавать словесных пиздюлей (потому что он умел только так) самому себе же? И снова — временные воронки порой, помимо высылки за их активацию, даруют забавные ситуации. Арс молча продолжал поглаживать мотылька, гудящего во сне как вентилятор, в который случайно попала громко жужжащая муха. Хотелось максимально по-антоновски свести брови, скуксить бич-мину и ответить Астру в лицо «не твое безэмоциональное дело», но Арсений еще помнил, что высокой тенью стоящая за его спиной фигура, это не какой-то там хуй из абажура, а он сам же. И ему еще с самим собой какой-никакой контакт налаживать, чтобы дать некие инструкции и напутствие по жизни от взрослого дядьки себя, видавшего всякие виды. Пальцы последний раз провели по мягкому оранжевому крылу и белому перышку рядом. Арсений заклинал себе запомнить это теплое ощущение от шерсти мотылька на всю дальнейшую земную жизнь. Он повернулся к Астру, в лице которого уже почти начал пролегать путь к удивлению. К злому такому, закованному в железо. Господи, и как только такого, не боясь этого слова, монстра Шаст вообще придумал сообразить тащить к себе в дом и по ночам спать спокойно (в его случае неспокойно, но по другой причине), находясь на одних квадратных метрах с этим бледным от страданий чудовищем? Шастун либо удивительно бесстрашный, с напрочь атрофированным чувством самосохранения, либо воздействие временной воронки сделало их духовно принадлежащими друг другу без их ведома, что вынудило его нутро тянуться, несмотря ни на что, даже на самый сильный порыв предостерегающего страха. — Ϝιʅƙ мσн. — Он указал ладонью на выступ в стене в виде капсулы. У него в комнате не водилось орнамента по типу стульев или кресел. Поэтому какое-то непродолжительное время он не мог понять их предназначение в квартире Антона, ставя на них кружки с кофе или тарелки с едой, как на маленькие мягкие столики — а что, если удобно? Астр сел. Арсений бы заметил, что он та еще пешка, которой можно управлять как марионеткой, а никакой не хмурый и неконтролируемый индивид, каким кажется, но он закрыл ротик на замочек и согнул ноги в коленях, оставшись перед ним — самим собой — на корточках. И наконец ему выдался шанс рассмотреть молодого себя внимательнее. Сколько ему — этому Астру, лет? А может, он сейчас и не Астр вовсе? Энио? — Астр или Энио? — спросил он не на дексифийском. Ну уж должен был этот, который он же, понять — интеллект явно не как у рояля без ножек. Белые пальцы показали двойку. Энио, значит. Арсений, поджав губы, поднял взгляд к ненавистному ореолу в чужих волосах. Полноценный, наверняка новый, такой яркий, работающий в свою полную боевую силу. А бой этот велся между отрешенностью от всего и врожденной чувствительностью. Выигрывала, разумеется, первая, потому что ореол всегда славился хорошей репутацией бойца. Выигрывал в девяноста девяти случаях из ста. Как жестокий солдат, сражающийся непонятно за что и с какой целью, он даже не образно весь казался покрытым фиолетовой кровью. Это до получения первого имени беззаботное лицо утратило цвета. Даже серые, черные и белые. Оно просто стало прозрачным — вообще никаким. Пустым и вымытым, точно оставленное на ночь под сильным ливнем. Не понимающим, что к чему. Арсений переместил взгляд на глаза напротив и срастил, вспомнил. Ему сейчас, сидящему перед ним же, около семнадцати. Чипированная система вжилась в его мозг совсем недавно. И скорее всего, воздух в этих стенах до сих пор был наполнен его страданиями, а стены — царапинами от ногтей во время пожаром стягивающей черепную коробку боли. Именно глаза намекнули ему о том, что гиспарксы молодые — зрачки почти сливались со стекловидным телом, отличаясь радужкой всего на толику тона синего. Когда Арсений в мыслях вспоминал о том, что он был ослеплен болью, он почти это и имел в виду — покрытые бельмом глаза и вправду выглядели так, точно он потерял зрение, несмотря на то, что продолжал прекрасно всё вокруг себя видеть. Возможно — Арсений не вел учетную книжку своих комплексов — именно поэтому он тогда упрямо прятался в темноте, не желая смотреть на себя даже в приборную панель стола, в которой всё отражалось, как в зеркале. Только вот глаза после вновь налились цветом, а сидеть в темноте по привычке он почти не перестал. Эта стройная восковая фигура с прямой спиной; с божественным, если не знать его истинного предназначения, ореолом в волосах, с меловыми глазами и яркими пурпурными пятнами вспыхнувших веснушек и таким же полумесяцем во лбу — эта версия себя самого, сидящего напротив, казалась Арсению неживой голограммой кукольно-подобного робота или, наоборот, пойманной на самом ее взлете, на первом взмахе крыла волшебной птицей, которую ни за что ни про что убили, обрубив молодые крылья. Сожаления уже мысленно исхлестали его и изрезали. Ему было так до дребезжащих в груди осколков жаль этого Энио, которому для успокоения можно было только сказать, что когда-то там, в будущем, станет легче, проще, свободнее. И что там, в этом когда-то, не останется места для прошлой боли. Зато найдется место для надежды, дружбы, радости, смеха, теплоты, для любви... Арсений знал, прекрасно знал, что чтобы прошлая его версия доросла до настоящей, ее голыми руками нужно было убить. Толкнуть на пол этой не попросту открывшейся временной воронкой и случайно опрокинуть виском на угол дубового стола высылкой с планеты за собственные же деяния, которые он считал удобной клеветой временной канцелярии. Кто-то из них, чтобы обрести счастье, должен был быть мертв — морально или метафорично — не важно. И учитывая то, что Арс был Рожденным Обрести Счастье, ему пришлось уничтожить Астра, Рожденного Быть Изгнанным, своим противозаконным действием, выбивая себе путь к новому солнцу. К красному и оранжевому, а не к синему и голубому. Он уже открыл рот, чтобы начать привычным «послушай меня», объяснять то немногое, что понадобится ему в будущем, там — после получения второго имени и высылки — для такой жизни, какая у него уже сложилась сейчас; но потом вспомнил, как неуместно данная вводная конструкция звучала для него еще в прошлом году, когда он доказывал Антону, что уж слушать-то он прекрасно умел; и рот сам собой захлопнулся, не успев открыться. Поэтому он просто полез в карман и вытащил оттуда полароидную фотокарточку. Показывать цивилизации с уровнем развития превосходящим людской в существенное число раз самую простую печатную фотографию с изображением кого-то — на Земле можно было бы сравнить с тем, как австралопитек тычет в лицо кому-нибудь из две тысячи девятнадцатого куском острого камня в лицо. Однако Энио, поддавшегося вперед, изображение в чужой-своей руке всё же заинтересовало, так что он аж потянулся за ним. — ᕲи҉с҉ ᖶ ǝp. Смотреть — пожалуйста, засмотрись хоть до дыр, тем более на такого красивого Антона с нимбом цветов на голове — Арсений хранил эту секретно сделанную в один подвернувшийся момент фотографию жмурящегося на солнце Шастуна в им же сплетенном венке аж с мая, когда всплесками опрокинутой желтой краски зацвели первые головки одуванчиков. Но брать — здесь имел место звук, с которым останавливают лошадь, либо звук фырчанья самой остановленной лошади, выражающей целую смесь эмоций — потому что отдавать что-то да кому-то во временной воронке — увольте, Арс не самоубийца. Он прекрасно знал, что такое эффект бабочки, который в хрупкой и уязвимой связи между настоящим, будущим и прошлым работал вообще похлеще каменщика без зарплаты. В такой обстановке лишний раз ни пернуть ни дернуть нельзя, а не фотокарточки какие-то себе же, но не себе же отдавать. — ረе̊с̥. — Арсений поднес к нему картинку в руках. — Øб͇ [][ʅα ⁿᏯⁿⁿᎨ ןıu. — Он, глубоко и спокойно дыша, обратил взгляд на неживое лицо. Когда-нибудь и его неаккуратной рукой рассыпанная на песчинки душа будет подобрана, собрана в кучку, крепко-накрепко склеена и тщательно охраняема, без возможности грохнуться или снова распасться порошковой субстанцией. — Öη የየጎрᎽ Ꭿкэɳɳυи Lðот̊у̊С̊тðс ฿ис ¹°ፕዪሠа̷ጊጊа̷ ‡х̴еጌ··ꍌꋬ С҉ш҉ ∅× ꅐꏂ¹° ł₴. Энио, склонив голову как заинтересованный пес, который не понимает, что происходит, но всё равно пытливо всматривается в происходящее, произнес: — ₣ɽɇᓰ𝄪𝄪. Ну, немногословно, зато емко. Арсений доверял себе. Даже, получается, не просто на образном уровне, а всецело. И всё. С этим местом, где, казалось, сгустились все сумерки галактики, покончено. Следующий перевалочный пункт — встреча с семейством за границей комнаты. — ꃳꄲн҉о҉ʉ. — Он уже встал, чтобы выйти отсюда, но в последний момент обернулся. Брови снова болезненно сошлись на переносице, когда он посмотрел на эту поломанную пародию на обращенное к нему белым лицом живое существо, сидящее с идеально прямой спиной, точно к позвоночнику негнущуюся палку скотчем примотали. — ᑢᓰᕲ.. §ïÐ Ꮸ? Энио медленно моргнул, точно бессильно. В блеклом лице, видная одному Арсению — знакомая одному Арсению — звенящая слабость, похожая на призыв о помощи. Но и призыв этот, не успев оформиться, впитывался в сочащееся безразличие, исчезая в нем целиком, как вылитый в гору песка на пляже стакан воды. Незаметный, сразу же испарившийся. Спрессованная чипированной зоной куча живых эмоций пусть уже и оказалась пупковым катышком, но таким, который, как выяснилось, безопасно залез так глубоко в голову и спрятался, чтобы никто о нем не знал, и в итоге никто вправду окончательно не смог его «выковырять». — Ꮀᖇᖇе𝄪𝄪. Арсений кивнул. Отлично. — ᶘ ᵒᶅ ᓍ А҉н҉д҉е҉ᕵ о͓ረዒክн̊ ꋬ꒒в̊и̴◖.°°̴ⁿ. ᘻ꒯о а̷л̷ь̷ ₵łн̾а̾ ⁿᏯ[g][o]. — И он виновато-смиренно улыбнулся на прощание. Ведь он уже умел делать это. Однажды научился заново благодаря Антону. — Ρеɠ υԋ. — ꒯ꏂꋊ0о͇● đи ⱡɇ ᘻᘿS ̴те Л̊е̊ ● ዒл͓о͓ዪ. Арс быстро ушел. Сочувствие и жалость к этому потерянному мелкому существу, которым когда-то был он сам, готовились выжать и скрутить до скрипа всю его душу, как брошенные в лужу лохмотья, или даже разорвать, так как что душа его, что ветошь эта — поношенная до дыр и сшитая слишком некрепкими нитками. Только несколько пришитых умелой рукой орехово-зеленых заплаток спасали ее от окончательного выброса на помойку.

.・。.・゜✭・***.・✫・゜・。.

Стен, как пространственного отделения, в их мире давным-давно не существовало. Условно, в сознании каждого жителя, они ограждали всё, но сама их материя застряла где-то в секции квантового мира, поэтому «стены Шредингера», которые вроде есть, а вроде и нет, как кошки в коробке, Арсений сам не помнил, как прошел, очутившись в так называемом «коридоре» их жилища. Он повернулся к плакату на стене. У них, как и на Земле, так и не изжила себя привычка вечно совать что-то в свободное место шершавого материала панелей. Только если у людей в коридорах обыкновенно — взять на анализ квартиру Позовых — висели рамки с совместными фотографиями, картины по номерам с изображением их семьи (Катина рука постаралась за пару вечеров под турецкие сериалы намалевать) или какие-нибудь календарики с изображением хрюшки и золотой подписью «Счастья в новом 2019!», то у них тут, в Дексифии — только статистика переписи населения, которая проводится каждый льняной срок, оформленная чуть ли не как икона, с синей подсветкой из плотного, из какого клепают гиспарксы, материала. А еще была стена с отделением передачи различных вещиц во все точки мира, в которую достаточно лишь ввести точные координаты, чтобы посылка почтовым голубем улетела, куда ей надо. Ну и, собственно, рядом с этим «экспресс почтовым ящиком» цифровая панель с расписанными заслугами тех, благодаря силам которых эта компания вообще держится уже какой по счету планетарный сезон, и внизу предложение начать обучение по профилю улучшения своих «природных данных». Арсений не без самоиронии усмехнулся. Да были бы эти «природные данные» — сразу бы ломанулся даже в почтовой конторе работу работать, жопу до квадратного состояния просиживать и ее же от стремления к труду рвать. Он скривился, пробегая глазами по той самой «священной» информации о переписи населения. Арсений уже никогда не застанет на этой планете свою десятую перепись. Его после девятой аккурат и вышвырнули за шкирку, как провинившегося котенка с мокрой мордой, испачканной в молоке. Хотя ему, наверное, еще повезло, что не после восьмой — он тогда как раз только успел получить имя, как она закончилась. Иначе бы он встретился на Земле с совсем еще зеленым Шастуном, двадцати четырех лет от роду, как он сам рассказывал, таким тощим, что поворачиваешься боком, глядя в зеркало, и исчезаешь нахуй. Сейчас-то уже плечи разошлись, мышцы как-то окрепли, в общем, дрищбаном язык явно не поворачивался назвать. Арсений мысленно плюнул в этот плакат. Да уж. По правде, ему больше импонировало оформление стен в квартире Шастуна. И вообще убранство коридора. На тумбе в уменьшенной версии тележки из супермаркета вечно валялись жвачки, по которым можно летоисчисление вести, в зависимости от степени облезлости подушечки: темная с углем — не больше года; малиновая — года полтора точно; мятная, о, мятная свежая, ее Антон может еще на выходе из квартиры рывком закинуть в рот. Чуть выше трельяжа, на одном из зеркал, висел листок с красивыми эскизами татуировок, а внизу малехонький пририсованный член — это Эд Выграновский, тот самый, который в клуб его на первом курсе потащил, Шастуну подогнал лет восемь тому назад, когда еще в унике грезил мечтой открыть свой тату-салон. Ну и из последних любимых вещей, которые «просто имеют место быть» в прихожей Антона — это валяющаяся на пуфике новоприобретенная декоративная подушка с Понасенковым, который с удовольствием (чего не скажешь по лицу Маэстро) присоединился к Гослингу, Скале и Паттинсону. Вчитываясь в буквы, гласящие о том, что он, как «недееспособный» стоит на учете с четвертой переписи, Арсений почувствовал кого-то рядом. В том-то и дело, что он не услышал приближение, а будто почувствовал какими-то крохами интуиции, которой его с рождения обделили. Он развернулся и увидел опущенные брови родителя, стоящего прямо напротив и заламывающего руки. С другой стороны увидел родительницу, по лицу которой текли мраморного цвета слезы. Кажется, Дэнни про что-то такое говорил, когда они встречались в прошлый раз. Кстати, да, брат — мелкий, бело-веснушчатый, волосы густые и насыщенно-коричневые, словно он их в бочке с шоколадом вымыл, на висках уже образовались небольшие шишки — гиспарксы на пути к полноценному формированию — он стоял особняком от родителей, не отрывая взгляда от его высокой фигуры. Арсению даже пришлось немного сгорбиться, чтобы не выглядеть рядом с ним отвесной скалой. — Я всᘿгда зн𝘢л, что [ы ст𝘢р𝘦е меня, но чтобы наст𝘰ль[kо... — выкинул он, не улыбаясь из-за озадаченности. Арсений не удивился. Дэнни с рождения славился выдающимися способностями — к языкам, к дипломатии, к не насильственному, а почти гипнотическому внушению доверия и даже первой гуманитарной помощи при катастрофах с использованием сил управления анимагии. И жнец, и жрец, и по жизни молодец. Ему даже высотные кланы, где засиживались только лица с сильными дарами природы, пророчили отличную карьеру. И не зря пророчили — в последнюю их встречу Арс своими глазами убедился, что титул у братца сейчас почти на одном уровне с этими самыми членами высотного клана. Вопросом «почему он, а не я?» Арсений особо часто не задавался. Потому понимал откуда у этого «почему» ноги растут. Не от него самого это зависело и не от брата, и не от родителей, и вообще ни от кого. Простые граждане не могут поголовно винить себя в том, что началась ядерная война и миру пришла пизда. Потому что от них, таких букашек, это тоже почти не зависело. У Арсения, если так посудить, была очень простая философия. Так ему, пережившему почти всё, что можно было пережить, стало в конце-то концов проще. И он разрешил себе на Земле выёбываться во всю тем, чем в силу другой природы мог, а не ежесекундно снова возвращаться к своей прошлой судьбе и спрашивать, почему вся Дексифия — это тарелка с обожаемым Шастуном борщом, а он для нее — вилка. Арсений заворожено смотрел на мать, стоящую в красной блестящей мантии, которую положено носить всем профессорам наук, в ее случае — с воротом медного цвета, так как занятость в области Великой Инженерии. Это вечно несменяемое одеяние матери сопровождало ее высокую фигуру всё его детство, отрочество, юность и взрослую жизнь. И даже сейчас, зависнув между двух последних возрастных категорий, тоже сопровождало. — ꋬ••ꋊ꒐₥₳ⱡ`ł мᗩᒪᓍ б̷о̷ʇо̷... ̴В̴оክል... — Ее белая, даже не бледная, а именно белая, как кусок ваты, кожа в области бордового цвета глаз покрылась морщинками. — ⁿⁿᎨ ןıuᘉ đи... Наверное, когда Дэнни в прошлую встречу сказал ему, что мать плакала и явно понимала больше, чем мелкий он, он, скорее всего, заблуждался. Она, казалось, потерялась немного больше застывшего наскоро слепленной скульптурой брата или отца, забывшего еще после работы снять аквариум с головы — он работал в бюро по самому быстрому поиску потерянных дексифийцев, их личных вещей, и даже порой его перекидывало в отдел персональной заказной слежки за кем-либо посредством использования «погружения» в частотное поле через самую тривиальную воду — с маленькими зелененькими рыбками в виде листиков — для благоприятной атмосферы. В общем, вся семья — с положением в обществе. С титулами, способностями, премиями, похвалами и карточками «заслуженного жителя» — очень выдающимися картонками, потому как, имея их, ты не просто не попадал в список «на вылет» после переписи, но и автоматически входил в ряды тех, от кого избавиться решительно не желали, а это уже будто чуть выше обычных жителей. И Арсений рядышком, чувствующий себя как жаба в конюшне с породистыми лошадками; как губная гармошка, валяющаяся посреди филармонии; как клочок бумаги с нарисованным на уроке математики корявым глазом, упавший на пол Третьяковской Галереи. Как будто он изначально не должен был быть тут. Будто где-то во вселенских просчетах произошла осечка, и его скинули не на ту планету. Будто он был тут выращен только для того, чтобы оказаться наконец в правильном месте. «Когда гусеница подумала, что всему прошел конец, она стала бабочкой» — А͇ ጎክ 𝘙𝘰𝘯и̠. — Арсений взглядом уперся в ее покрытые черным бисером, нанизанным на паутинку металлических нитей, гиспарксы. Природные, конечно же. Изящные, утонченные. — ѕ̾υт̾ь̾ б̾𝐥𝐚з̷ƈԋ ви◖.°ÐêᏒᏒу, — ответил он голосом, исполненным жалости к ее слезам. Наверное, отчасти ей это казалось довольно странным — прощаться с сыном, сидящим в своей комнате, который там еще почти двадцать лет так и просидит, но в то же время с тем же сыном, который родителям уже годится в ровесники. Похоже на бурную оргию воображения кого-нибудь, вусмерть обдолбанного кетамином, но это, конечно же, обычная временная воронка — неприятно познакомиться. Арсений повернулся к незаметной сейчас и во всей его жизни фигуре отца. Всегда какой-то ни за что ни про что виновато поджавший зеленоватые от вечного нахождения в воде губы, он будто бы заискивал перед ним, либо невербально извинялся за... всë. Слабая у него аура, Арсений даже без способностей к эзотерике всегда это чуял. Он долго смотрел на родителей. После чего сказал то, что должен был сказать. Что сам же и попросил Дэнни передать им: — В͇¢êþ† Д҉е҉mår¢ð. — Искренне улыбнувшись, он добавил: — Gïгµ э̷ℓσ т̷ιє̷р̷д̷. В их семье не вошли в обиход ни объятья, ни пожатия рук, ни похлопывания по плечу. Поэтому он просто кивнул, в знак какой-то смиренной и извиняющейся признательности. А потом повернулся к брату. Он хотел оставить ему последнее приятное воспоминание о себе, а не только те холодной бурей бушующие в его сознании картины поведения Астра и Энио вместе взятых после получения имен. — Эй, зяблик, иди сюда. — Он пригнулся в коленях и встал рядом с Дэнни. Голос у брата, по-детски оскорблено поднявшего бровь, в противовес его наружному возмущению таким поведением какого-то лохматого дядьки, один в один похожего на его старшего братца, порвался: — П̶оч̷ем̷у ты тαкσй? Ты... — Тем не менее он всё же мелкими шагами подступал к Арсению, поманившему его рукой, на которой выраженной чертой его истинной природы остались только блестящие ногти и отсутствие отпечатков пальцев. Антон, когда узнал, что серебряные точки в пластинах его ногтей — это не просто крутые блестки, а их идентификатор различия, как тот же рисунок на подушечках пальцев у людей — как всегда, знатно изумился, выглядя при этом так, точно башкой влетел в дерево. Арсений, стоило Дэнни приблизиться к нему на метр ближе, притянул его, на характерные подростку двадцать сантиметров роста ниже, и обнял. Он не сделал это в предпоследнюю встречу, струсив и замявшись, так сделает в последнюю. — Прости меня за него. За то, как он вел и ведет себя с тобой и родителями, — шепнул он ему, обнимая брата сильнее и чувствуя, что тот совсем застыл, опустив руки. Спекшийся под этой теплотой родного незнакомца, Дэнни потонувшим в складках ткани черного пиджака голосом сорвался на всхлип: — †ы кσɾда-нибудь ¢танҽшь прҽжним? Арсений заверил: — Обещаю, что стану. И ты это еще увидишь. И не соврал, так-то. Дэнни неаккуратно отлепился от него, явно чувствуя неловкость. Арсений же ступил шаг назад. Настала пора возвращаться домой. Да, из дома. Только делать это он собирался явно не здесь. Он обвел впервые таким мягким и щемящим взглядом всю семью по очереди. Он собрал напоследок воспоминаний о них о всех, как звезд в карманы. Он честно воспользовался последним шансом, который ему подарили. Но судьба его теперь всецело связана с другим местом. Он, не оборачиваясь, обогнул белую колонну, разделяющую их место жительства с уличным пространством, и вышел. Путь назад отрезан, и он еще три месяца назад даже представить себе не мог, что почувствует от этого такую легкость, точно его этот мир держал в туго затянутой смирительной рубашке на протяжении стольких лет, а теперь он просто умер, освободившись от всех мук, и совсем скоро ему предстоит перенестись в другую реальность. Он искренне любил Дексифию, но ее правила и законы для таких, как он, его неосознанно уничтожили. Но он не ненавидел. Не терзался муками горького чувства неприязни. Ему казалось, что он прошел такое огромное расстояние на пути к личному счастью, что на этой дороге, прокладываемой вместе с кем-то очень знакомым, с кем он по ней рука об руку шел все бесконечные километры, — на ней не осталось места ненависти. Война против себя закончилась. Война со всем внешним миром тоже. Порой это взаимоисключающие понятия. Он вдохнул, поднимая глаза к бескрайнему небу. В его бесконечных просторах тянулись одна за другой золотые полоски звездной мишуры. Бесконечное множество комет, вспыхивающих взмахом веера женской руки — солнечные вспышки. Как свечки в торте из черной мастики на дне рождения. Последний раз волнуют его душу. Арсений смотрел в небо, в пятый, финальный раз вышедший здесь наружу. Без улыбки, но с пониманием. С принятием. С прощением. В конце концов, другой мир не смог бы подарить ему свободы, если бы перед этим прошлый не отобрал с концами. Он никогда точно не знал и не узнает, какой была Дексифия на самом деле — он не смог принять участие в ее вихрем несущейся жизни, чтобы узнать точно, но он всё ей прощал. Словно немного колыхнувший волосы ветер сдул с него все грубые чувства — обиду, желчь, непонимание, злобу, отчаяние, сожаления. Он принял и отпустил. Мир с собой — это наполненный болью путь, и он его преодолел. Весь перепачканный в крови, с закопченным сердцем, но прошел. Сделай он это в одиночку — после первого же падения не встал бы. Но вечно подающий руку помощи Антон просто всегда терпеливо и ненавязчиво шел следом, всегда идеальный — в лицо, в профиль, в анфас, спиной к нему, когда смеется, обнажая свои мелкие кошачьи зубы, когда курит так, что потом от него несет этим пеплом и дымом за полверсты. Когда просто находится рядом. Слушая на протяжении всей жизни то помехи в радио, то пустую тишину, Арсений всё же нашел музыку, к которой наконец стоило вернуться. И к другому миру, который, как в первый раз, раскроет для него свои объятья. И где он снова встретит того, кто всегда собирал его, разбитого в крошево, вместе. Он в огромном долгу за чувства перед этим человеком. В будущем его здесь, возможно, ждали. Но не дождались. А на самом деле, где-то в будущем в один из дексифийских суетных дней Дэнни вдруг поймет, что в его сознании несколькими слоями и мазками по карте памяти вырисовалось одно воспоминание о брате, о котором он точно не помнил. Но стоило ему воскреснуть, как он, пожав плечами, понял, что оно всегда было там. Наверняка он просто случайно в рьяном потоке информации, сваливающейся на него ежедневно, запамятовал, что в тот день открытия Арсением временной воронки, тот извинился за всё и обнял на прощание. Наверное, только сегодня оно как-то позабылось. Или же Арс просто принял правильное решение, выбрав будущее, а не прошлое, обретая в нем истинное счастье.

Тихо летят паутинные нити. Солнце горит на оконном стекле. Что-то я делал не так; извините: жил я впервые на этой земле. Я ее только теперь ощущаю. К ней припадаю. И ею клянусь… И по-другому прожить обещаю. Если вернусь…

Но ведь я не вернусь.

(«Тихо летят паутинные нити» Р. Рождественский)