Сорваться с неба

Когда уже ближе к обеду Антон проснулся в зале на диване, он ничего сначала мало того, что не помнил, так еще и пару секунд находился в самом ядре ощущения деперсонализации, не понимая, где он, зачем он, и почему он. Только по прошествии некоторых секунд после пробуждения картинки воспоминаний выстроились в его голове в наполненный смыслом сюжет. Он в зале, на диване. Арсения рядом нет. Его, если посудить, сейчас во всех смыслах не было рядом. Ибо мириады световых лет между ними — это не поле перейти и не в рукав высморкаться. С самого момента пробуждения день покатился квадратным продырявленным колесом. Антон инстинктивно тянулся заварить две кружки чая — одну, конечно же, без сахара; его так и тянуло почитать кому-нибудь вслух «Странника по звездам», обязательно ожидая получить в ответ порцию нелестных комментариев за неправильно поставленные ударения в странных словах; у него так и чесались руки написать что-то в стиле «смотри, мы» в знакомый чат и следом скинуть картинку с кошкой и собакой в темных очках с подписью «некрасиво, мне тоже не нравится»; его подбивало крикнуть из своей комнаты «а что у нас сегодня на ужин?» и сразу же встать с кресла, зная, что никто ему в ответ не крикнет, потому что Арсений любил конструктивный диалог с собеседником на нормальных тональностях голоса и желательно лицом к лицу. На квартиру, где каждый уголок был освещен гладью солнечных лучей, будто бы напал сумрак. Антону было темно и черно, как в «любимом» кошмаре. Он только сейчас смог полноценно прочувствовать, каким неискренним олухом он был, когда однажды сказал, что переживет, если Арсений просто вернется к себе на планету, вовсе оставив его. Потому что в этот день, когда он, пусть и ненадолго, как заверял, всё же исчез, Шаст понял, что — нет. Слишком тяжело. Потому что, как он сам же говорил, всякое дерьмо случается с людьми и ничего — но если конкретно случится то, что Арсений вот возьмет и не вернется, скорее всего, у него, тихо, шифером шурша, съедет крыша не спеша. Антон ощущал себя призраком в собственной квартире. Или попугайчиком-неразлучником в одинокой клетке. Или ботинком без пары. Или Землей без Луны. Или пельмешкой без фарша. В общем, потерянно. И всего за первые сутки он осознал очень много вещей — то, что отпечатки жизни Арсения натяжными гранатами оплели весь его дом — на кухне его формы для выпечки вываливались из шкафов, так что кружку не достать нормально, чтобы тебя предварительно железное сердечко по темечку не огрело; в коридоре — тапки в виде огромных мохнатых лап какой-то кракозябры, в которых тот обожал, характерно шваркая по полу, ходить; в ванной — слишком много личных вещей и гребаный медово-молочный шампунь. Про зал Антон вообще молчал. Там будто сама энергетика кричала ему в ухо, слюнявя мочку: «здесь живет Арсений, это его комната, территория и личное пространство, добро пожаловать в е г о мир». Это всë, сложившееся за какие-то сутки, ощущалось как игра на скрипке без струн. Инструмент в руках, а музыки нема. Так и тут — все вещи на месте, а хозяина нет. Пусто, горько, непонятно. Как после похорон кого-то очень близкого. Человека уже нет, но вот на плите стоит сваренный им пару дней назад суп. Вот остатки кофе в кружке, которую он не помыл после того, как пил из нее так недавно, наяву, прямо перед тобой, но никто из этой кружки больше пить не будет. Вон телефон на тумбочке периодически звенит от уведомлений, но тот, кому они адресованы, уже не прочтет. Он уже вообще ничего не сделает. За откровенную драматизацию и сгущение красок до самой чернильной темноты из жопы спрута, Шастуну к вечеру, стоило начать темнеть, захотелось настучать себе по лобешнику хоть той же поварешкой, которой он во время ужина борщ наливал. Это целую кастрюлю Арсений сварил ему прошлым вечером под предлогом «чтобы ты тут не скучал и сильно не расстраивался», а Антону, наоборот, как только он вспомнил про эту заботу, захотелось в тарелку с красным бульоном упасть головой и зарыдать в чашку, булькая носом, как с головой погруженный в унитаз американский подросток, над которым издевалась элита школы. Но слава богу, борщ с чесноком оказался слишком вкусным, так что он, отхлебнув первую ложку, уже забыл, как хотел испортить его своей мордой, кислее, чем сама капуста в супе. На улице темнело с такой же скоростью, с какой темнело в душе. Антон уже не понимал, каково это — ночевать одному в пустой квартире. Чтобы справиться с подкатившей тревогой, он включил сериал — простой, без экшена и фантастики ромком. Ибо если бы Шасту сильно приперло посмотреть на что-то фантастическое и зрелищное, он бы посмотрел на свою жизнь, в которой он еще целые сутки вынужден дожидаться, когда к нему вернется из космоса Чудак-Не-Человек, потому что он там какие-то свои гештальты со временными воронками-хуенками закрывает. Но и молча залипать в телек тоже получалось плохо, как будто ему соли в глаза насыпали. Антон ненароком вспомнил, как посоветовал Арсению посолить яичницу «насыпав на глаз», а тот, посчитав, что он в очередной раз подтрунивает, крикнул, чтобы он сам себе на глаза насыпал и их же уплетал потом за обе щеки, там как раз тоже белок есть, раз он тут у них такой умный. Трудно смотреть сериал, когда не с кем обсуждать каждое действие героя, умное оно или глупое — чаще всего именно второе; когда не у кого спросить в очередной раз, что происходит и почему оно происходит, несмотря на то, что вы оба смотрите эту картину впервые; когда незачем ставить на паузу, чтобы слушать чужие меткие ремарки о том, какой ляп был замечен в кадре на девятнадцатой минуте, двадцать второй секунде, в третьем углу от подружки тетки главного героя. Тем не менее Антон выдержал, не смыкая век, целую ночь. Спать одному, зная, что по пробуждении кошмар не рассеется с первыми нотками знакомого голоса, а будет наготове щекотать дыханием волоски на затылке — на хуй такого тамаду, конкурсы говнище, развлечения неинтересные, гости готовы не просто закидать помидорами, но еще и вслед, гонимого взашей, палками отхуячить. Арсений как-то ему сказал, вычитав из очередного интернет-ресурса, что от сильного стресса объем головного мозга уменьшается. Антон тогда пошутил, что он, получается, в одиннадцатом классе вообще к хуям бобриным стал безмозглым, а теперь готов был поклясться, что к концу вторых суток, если его мозг действительно до сих пор лежит в черепной коробке, он у него окончательно из башки испарится, как будто его выжгли с помощью лазерных стрессо-лучей. То, что Арс сказал ждать не более двух суток, всё равно накладывало печать сомнений. Вдруг он обсчитался и Антону предстоит ждать двадцать суток? Или двести суток? Две тысячи суток? Два тысячелетия? Шаст не девушка солдата, поэтому не обещает, что дождется, прежде чем не сойдет с ума. Он также не мог присвоить себе звание девушки солдата хотя бы потому, что уже был награжден пожизненным орденом тревожного сыра с нервной зеленью. После принятия душа Антон лег на чистые простыни постели, которую он от нечего делать решил поменять. А еще он от нечего делать шесть раз покурил на балконе с ежедневной нормой в два-три раза и пересмотрел первый фильм по Гарри Поттеру, заметив, что если бы кто-нибудь снял в моменте фильм про него, то он бы назвался далеко не «Гарри Поттер и Философский Камень», а «Антон Шастун и Охуеть Какое Нервное Напряжение» — в кино с первого февраля две тысячи девятнадцатого года, не пропустите. Потом также от нечего делать закинул стирку и начал выполнять заказ с дедлайном через два месяца (для Антона, привыкшего сжигать глаза светом работающего в ночи ноутбука за день до крайнего срока сдачи, это считалось очень поспешным событием). И он явно, не замечая даже как, вырыл под ногами яму, загнав самого себя в ловушку, потому что стоило ему ощутить запах дешевого ополаскивателя на такой мягкой подушке, по которой разметались влажные после душа волосы, уже начавшие заворачиваться пружинками, как его почти мгновенно вырубило.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Картинка прошлого сна, не успел он ее толком запомнить и переварить, рассеялась и пересобралась в новую. Знакомую, избитую, отвратительную до блевоты — жаль, конечно, что он реально не блеванул — так, может, хотя бы проснулся без миллионного повторения этой заржавевшей кастрюли хуйни в голове. Ноги по привычке стояли на пороге комнаты. Правда, где же еще им стоять, если не на входе? Выключатели ведь взяли моду только там и приделывать белой панелькой на стене. В той темноте, в которой Антон стоял, не шевелясь, потерялась бы даже черная кошка. Он уже чувствовал, как накаляется смутное ощущение неминуемой опасности внутри. И, как всегда, ведомый недобрым предчувствием, он потянулся рукой к выключателю. Что-то темное отлипло от штор напротив. Антон немедля со всей силы вдавил пальцами язычок на стене. Ну, давай. Давай же! Сейчас, пройдет еще немного времени, и над головой появится свет и прогонит тень, озарив комнату безопасностью. Еще секунда. Может, две. Пять. Десять? Ничего. Только приближающееся темное пятно. Антон убрал руку от стены. Все его надежды на спасение оставались на план «б». План «б», единственной осечкой которого был тот факт, что продумать он успел только план «а». А план «а» в свою очередь заключался в том, что он нажмет на выключатель и воскликнет «да будет свет!», и свет реально «да будет». Но света «да не было». А шаги высокой темной фигуры в его сторону «да были». Имелся у него в запасе еще один выход из ситуации, и звучал он так «сейчас это адское отродье еще ближе подойдет, я пересрусь с него до замены штанов, и меня выкинет из сна». Такое себе, но хотя бы что-то. Всегда работало, по крайней мере. Антон вжался в стенку и стал с колотящимся, как будто в груди коробку гвоздей трясли, сердцем следить за тем, как на него наплывает что-то зловещее и черное. Хотя следить он мог лишь ощущениями — различить тень всегда получалось только в момент ее появления, тем самым дав понять психике, что что-то, помимо него, находится в комнате, и потому стоит напрячь очко. И вдруг Антон почувствовал, что оно очень рядом. Он зажмурился до звездочек, перерастающих в салют перед глазами — всегда помогало проснуться, всегда помогало проснуться, всегда работало, но... Он снова открыл глаза в кромешной тьме. И не в реальной комнате. По-прежнему тут. Что-то пошло не так? Антона начало потряхивать. Сердце в груди, не удовлетворенное потряхиванием, решило не сдерживаться и записать новый трек под быстрые биты собственного производства. — Тише, тише, всё нормально. Здесь только я, — успокаивающе отозвался знакомый голос совсем близко. Боже. Будь Шастун надувной лодкой, он бы сейчас себя почувствовал так, точно его проткнули и спустили весь воздух. Он медленно выдохнул. Арсений. Его имя звучало в каждом ударе сердца. В каждом вдохе и каждом выдохе. В каждой молнией проносящейся в сознании мысли. — Скоро тьма отступит, Антон. Давай, вот так. — Арсений подступил ближе, нашарил его руку и потянул вверх. К выключателю. — Попробуй. В этот раз получится, я обещаю. Антон, чувствуя, как чужие пальцы вплелись в собственные, мягко обхватывая, толкнул их к панельке. И вдруг все выстроенные за двадцать лет непрерывных кошмаров барьеры пали. Еще одни барьеры. Всё приятно разрушалось, черной пылью уносясь прочь. Почему же этот хаос ощущался так, задыхаясь от облегчения, правильно? Свет. Антон впервые за двадцать лет видел во сне перед собой мягкий свет. Почему-то знакомо пурпурный.

.・。.・゜✭・*** .・✫・゜・。.

Глаза чуть ли не со скрипом как медленно принялись раскрываться. Прежде чем проснуться, Антон сконцентрировался на разлившемся опрокинутой бочкой внутри ощущении тянущей теплоты. Он открыл глаза. Над ним, совсем близко, так, как они еще никогда не были близки, склонился Арсений. — Арс?! — Резким импульсом Антон вздрогнул, подтягиваясь на локтях к бортику кровати. Из-за этого импульсивного чертыханья Арсений не менее быстро отстранил руку от его лица, после чего Антон понял, что чужие пальцы до этого мирно перебирали его волосы. Вот, возможно, чем именно, кроме странного сна, было вызвано то ощущение тихой ласки в груди, что аж замурчать на весь район захотелось. — Я вернулся домой. — Арсений, не мешкая, присел на корточки рядом и улыбнулся. Когда Антон наконец понял, что он находится в самой что ни на есть реальности, не скрытой колпаком дурманящего сна, у него с плеч свалились две Андромеды — по галактике на каждой косточке ключиц. — Дома? Но ты же... — Антон протер глаза, обращаясь взглядом на стену. Сколько времени прошло с того момента, как он отрубился в полдесятого вечера? Благо он не потрудился погасить торшер перед тем этим, а то бы не видать ему ни часов на стене, ни такого очаровательно-взъерошенного Арсения во всей своей утонченной красе. Часы, на которые он уставился, между тем мечтая аккуратно пригладить каждую выбившуюся волнистую прядку из копны темных волос и в конце расцеловать в макушку, нос и щеки, с укоризной показывали ему два ночи, зная, что он практически игнорирует каждую цифру на них. — Да, я дома, Антон. Мы всегда возвращаемся туда, где нам хорошо. Да, Шаст знает, что это так. Он на какую-то похожую тему писал итоговое сочинение в одиннадцатом классе, поэтому он может рассуждать о ней часами. Точнее, конкретно три часа, пятьдесят пять минут. Ну и на плюс-минус четыреста слов. Стоило Арсению после произнесенного подняться и сделать решительный шаг в сторону выхода из спальни, как длинные и, стоит заметить, очень цепкие пальцы резко сомкнулись на его руке. — Ты куда? — с дрогнувшей нижней губой и мечущимися по чужому лицу зелеными глазами, напоминающими цветом сердцевину фисташки, быстрым вопросом обронил Антон. Арсений ловко высвободился из хватки и успокаивающе сжал его кисть, положив сверху вторую ладонь. — Я просто в душ схожу, а то очень грязное и пыльное дело — телепортация сквозь тысячи Вселенных. И никуда я теперь от тебя не денусь, не надейся. — Арсений развернулся и с хозяйской вседозволенностью начал копаться в шкафу с аккуратно сложенной Антоном часами ранее одеждой, наслаждаясь при этом ощущением владения знанием того, где что лежит и в каком месте он может найти определенную вещь, даже если до этого оставил ее в другом, потому что давно изучил все привычки Шастуна. И в итоге, задумчиво покривив губы, дернул с верхней полки махровое полотенце с какими-то джунглями. Антон же решил выйти покурить. Сон бодрость и так уже схватила за шиворот и с отчаянным криком «бля-я-ять!» вышвырнула в окно, так что он решил скоротать время, пока дожидался Арсения. Вообще у Арса, как только он вошел во вкус в принятии душа, появилась привычка размыливаться там по часу, пробуя абсолютно все тюбики, баночки, флаконы и упаковки, разместившиеся у Шастуна на полке в ванной, поэтому Антон заранее начал дергать ногой, уже предчувствуя, что ждать Арсения, пахнущего всеми ароматами мира, шлейфом расползающимися от него по квартире, ему придется долго. И оказался неправ. Через двадцать минут Арсений, переодетый из того отвратительного не по фасону, а природе своей костюма в белую футболку и нежно-голубые спортивки, прямо-таки Облако в Штанах, вернулся с полотенцем на плечах из душа, и из запахов за ним тянулся только привычный медово-молочный шампунь. «Нам поможет молоко и мед», как пела группа Сплин, но Антон не сильно уверен, что эта сладкая смесь ему поможет, а не сотрет в пепел. Антон, уже снова лежа в кровати, молча следил за тем, как Арс сквозь полотенце сжимает волосы на голове, суша их. Это он научил его конкретно этому виду сушки, а не взъерошивающему пиздецу, после которого на голове такая прича по пробуждении, что фраза «я упала с сеновала, тормозила головой» — очень кстати. Ибо его тонким, но густым волосам подходил именно другой метод, потому-то он всегда после и просыпался с нежными волнушками на кончиках челки, а не домовенком Кузей. Арсений положил полотенце на батарею и привычно полез на правую сторону кровати, перед этим щелчком выключив свет. В комнате всё равно осталось светлое пятно на ковре и части кровати — свет от фонаря. — Арс? — М? Опять это его «м». Антон чувствовал, что надо бы что-то сказать, но что именно, выдернутое из муравейника кишащих в голове вопросов, не знал. — Ты мне снился. В темноте, от которой я вот так каждую ночь вскакивал. Арсений подхватил ни секундой не мешкая: — Я знаю. Догадался, что замешан в этом, еще в ноябре. Но не мог рассказать, потому что не знал точно. Теперь знаю. Горящие огни далеких и не очень фонарей за окном, не скрытые жалюзи, освещали добрую часть комнаты, делая для Антона доступной возможность прекрасно видеть, (что звучало как ирония с его-то двух с половиной минусовым зрением), как Арсений слегка подвинулся к нему. Опять в бой пошла Машина психология, Фрейд, язык тела, и даже занесло сюда же физику с законом о притяжении двух тел. — Тебе же с девяти лет снятся кошмары? Антон кивнул. — А мне на тот момент, предположительно, по вашим меркам, было около семнадцати. Временная воронка, открытая мной, затронула каскадную временную линию того момента, когда я находился именно в этом возрасте. И вот тут так получается... — Арсений рукой потянулся к губе, думая и подбирая слова. — Мы не были знакомы на тот момент, когда это произошло. Моя прошлая версия не знала тебя, ты не знал меня, что очевидно. Но тот внесенный потенциал, который всколыхнул нас обоих в этой взбитой каскаде — он сохранился на духовном уровне. Как оборвавшаяся трансляция, белым шумом звучащая всё это время, понимаешь? Я на протяжении двадцати лет знал, что однажды мне понадобится кто-то особенный. И поэтому, когда я прилетел, я терпеливо ждал, когда из всех проходящих мимо людей встречу конкретно тебя. А ты, соответственно, на протяжении двадцати лет мучился кошмарами, ожидая, что кто-то вот-вот придет к тебе из темноты. Дело в том, что моей комнате не приходилось быть освещенной, начиная с момента получения первого имени, отсюда и ночной мрак. Сложно, понимаю, но я пока что не могу разложить это на более простые части или обыграть ситуацию какой-либо словесной миниатюрой с внедрением туда упрощенных элементов в виде примеров с говном, как ты обычно делаешь. Мне нужно на это время. — Он закончил, для оценки всего озвученного повернув голову в сторону Антона. — Значит, наверное, так было нужно, — заключил Шаст просто и спокойно, не желая размазывать эту тему, как муху, убитую газетой, по стенке. Ну случилось и случилось. Ну прошло и прошло. Жизнь с пришельцем, способным останавливать время, спасать детей, валяться в коме, истекать фиолетовой кровью, улетать на свои планеты и заставлять свою кожу светиться пурпурным, привила ему флегматичную реакцию на какой-то очередной, выходящий за рамки нормального, вброс от судьбы-судьбинушки. — Наверное, нужно, — согласился Арс. Чтобы зажженный разговор не потухал так быстро, тем более что насильно укладывать бодрого себя спать, заворачивая в одеяло, Шаст не горел желанием, он снова начал первым: — Вот смотри, у вас типа такая крутая цивилизация, можете раскидывать своих жителей по другим планетам, как семена петрушки на грядки, а ни с кем из доступных планет вы ведь не сотрудничаете? Справа прозвучал короткий смешок, заставивший Антона выкинуть свое быдловатое «че ты ржешь?». — То есть, из всех вопросов, которые ты должен мне, по идее, задавать после всего приключившегося за последние сутки, ты задаешь мне этот? — объяснил Арсений голосом, в котором до сих пор сохранялись нотки иронии. — Об остальном ты мне сам расскажешь, когда посчитаешь нужным. — Вот так умело Шаст сумел замаскировать свою неспособность формулировать мысли и задавать действительно важные вопросы. — Антош. У Антона, стоило ему услышать такую форму его имени из уст Арсения впервые, мороженым на солнце растаяло сердце, дотекая до живота и там сворачиваясь тяжелым пушистым клубком. И даже, блять, на гастрит эту дрожь не спишешь — поздно спустя лето по малину шастать, когда уже по самые уши во всём этом. — Ты смотри, у вас планета одна? Одна. А стран сколько? Двести две. Почему вы не можете жить в одной стране? — продолжил Арс елейным тоном, разговаривая с ним, как с засунувшим в розетку палец дитем. — Ну, ебать, — (Словарный запас ребенка явно был довольно богатым, даже слишком). — У нас разные культуры, нации, мы просто не сможем все жить тут под одним флагом. Пересремся и убьем друг друга в первую же ночь. Антон не придерживался высокого мнения насчет таких попыток в философию со стороны Арсения. И его мнение о собственных очевидно-детских ответах на данные вопросы тоже было той же высоты — чуть выше стопы, в лучшем случае. — Ну вот! Умница, пять, можешь садиться на свое место. Точнее, ложиться. Ну, ты и так лежишь, поэтому просто молодец. — Продолжая добро издеваться, улыбался Арсений. — Мы пользуемся другими планетами в собственных интересах. Некоторые из них, которые уже тоже так умеют — взаимно пользуются нашими. Вот и всё. У каждого свой кусок, а в чужие монастыри с новыми золотыми куполами мы не лезем. Антон сморщил нос — какие, блин, золотые купола, если это не из шансона Михаила Круга, там ведь про устав говорилось раньше... — Арс, ты знаешь, что я однажды тебя за твою манеру отвечать мне таким жемчужно-правильным тоном покусаю? Арсений пожал плечами: — Покусай. Хоть сейчас кусай. И всё. Дальше у Антона от этого очевидного заигрывания — или что там придумал его требующий внимания к хозяину мозг — в голове образовались профилактические работы, так что он отвернулся и уставился в потолок, вынуждая Арсения продолжать, не меняя положения, пялиться на его профиль. Неблагодарное это дело — уметь реагировать на всего Арсения слишком рядом адекватно. Он так не умел, он благородный. Минута или две, а то и вечность тишины прошли скованно. — Антон? — наконец сипло и невнятно позвал Арсений. — Пожалуйста, повернись ко мне. Я хочу тебе кое-что сказать и кое-что спросить. У Антона сердце зашлось в груди, сотрясая ее. Он повернулся и охренел от того, как близко Арсений сейчас лежал к нему. Он бы попытался выставить ладонь для подтверждения того, что расстояния между ними по сусекам не наскрести, но не стал, боясь упереться в чужую грудную клетку. — Я тоже. Тебя, — вдруг и сразу севшим голосом сказал что-то неясное Арсений, отчего мысли Антона разбежались тараканами при включенном свете. А потом понял. Кровь застучала у него в висках. Сказанное в момент, когда Арсений улетал. «Арс, я...» и не успевшее, как ему показалось, прозвучать «люблю тебя». Антон затаил дыхание, опустив взгляд. Гори сарай, гори и хата. А вместе с хатой и вся деревня на хуй. Он отрицать не собирался. Тем более что Арсений, вроде... Стоп, что он сказал? Тоже? Антону казалось, что он сходит в эту самую секунду с ума. Вот в этот самый момент, когда он впервые не пробовал ничего сделать, никаких шагов вперед, никаких попыток признаться или из открытого нараспашку сердца вынуть наружу всё, что он к нему чувствует, Арсений решил всё сделать сам? — И теперь вопрос. — Мягкий голос, температура теплоты которого была горячее, чем само Солнце, вытащил Антона на поверхность, вернув в реальность. — Можно я попробую тебя сейчас поцеловать? — Голубые глаза прямо перед ним заблестели, загорелись, вспыхнули искрой желания. Сколько раз Антон прокручивал в голове сценарий их первого поцелуя, наматывая каждую ниточку фантазии на палец и смакуя то, в каких обстоятельствах это произойдет, но он никогда не рассматривал такой поворот сюжета, где Арсений становится инициатором всего этого, вымышленного. Антон думал, что был полностью готов ко всему в их отношениях, но сейчас целиком понимал обездвиженность Арсения, когда он сам часто пробовал пойти на сближение. — Можно. — Он не поверил, что донесшийся откуда-то изнутри голос принадлежал ему, как не поверил и в лежащую на его скуле ладонь, как и в коснувшиеся его ямочки над губой губы. Сухие и тонкие. Ломающие его всего, чувствующего, что рассыпается кучкой осенних листьев прямо под ними, на триллионы маленьких Антонов, точно так же сгорающих от нежности ощущений. Тем не менее он хотел было быстро заметить Арсению, что губы его немного ниже и в них именно нужно его сейчас целовать-целовать-целовать, всю душу выцеловывать, пока этот мир не рухнет у них на глазах. Но потом он понял, что Арсений просто исследовал его лицо, тычась губами то в скулу, то в кончик брови, то в уголок рта, то в веки прикрытых глаз и даже крыло носа. Нежно, бережно, точно благодарил и извинялся в каждом прикосновении за что-то. Благодарил — за то, что он всегда оставался рядом и почему-то постоянно на его стороне; за то, что незаметно стал такой крепкой опорой и целительной поддержкой для него; за то, что помог поверить, помог докрутить внутренние винтики до чего-то осознанного и существенного; за то, что заставил впервые поверить в себя, не ставя рядом с этим понятие полезности. Извинялся — за то, что сооружал вокруг себя такие нерушимые оплоты из недоверия, недовольства, скрытности, мучительной предосторожности и холодности; за то, что, страшась, не подпускал, ерепенился и хорохорился, укалывал чем-то неприятным, вечно отступая на три шага от каждого проложенного к нему одному. А после Арс внезапно отстранился, так же, как и напал на его составляющие лица, касаясь своим носом другого носа. Идеально подходящие друг под друга — выступающая родинка на носу Антона явно создавалась целым консилиумом Вселенной ради сплюснутого кончика носа Арсения. — Поцелуй меня сам, пожалуйста, — не просит, а с надеждой умоляет Арсений, и у Антона срывает крышу. Качающаяся на краю коробка спичка падает-таки в лужу бензина, в которой они уже так долго стояли по пояс. И заставляет вспыхнуть между ними всё в радиусе метров этой комнаты. Антон рывком сокращает тот миллиметр расстояния между их губ и сминает своими рот Арсения. Арс сначала будто бы не ожидает, вздрагивая, но уже через кроткий миг отвечает, большим пальцем поглаживая его щеку и скулу. Антон без разбора тычется в уголок губ, лижет, мажет по подбородку, одним словом — дорвался. Все стены между ними трещат и падают, как одна огромная Берлинская в 89-м. Арсений мягким движением руки по челюсти снова обращает его к своим губам, и сам целует, прижимаясь с такой яростной отчаянностью, словно это именно про них Бродский писал — будто целая жизнь за плечами и всего полчаса впереди. Полчаса, за которые нужно выцеловать, выстрадать, выпить до дна друг друга — полностью, пока сердце не перестанет теснить своей полнотой чувств грудь, пока последние крохи разума не опустят оружие перед захлестнувшим их по маковку желанием. Антон чувствует на затылке прохладные руки, которые сначала сдержанно, будто изучающе, крутят его короткие волосы на затылке, а в момент, когда он прикусывает и оттягивает нижнюю губу Арсения, расползаются по пружинкам кудрей всей широтой ладони, прочесывая сквозь пальцы. А кровь, набатом пульсирующая в висках, медленно стекает вдоль позвоночника к низу живота, где уже тянет до хныка. Антон отрывается, не плывущим — тонущим в глазах напротив взглядом смотрит на растрепанного Арсения, которого он так незаметно подмял под себя, и ему кажется, что будь он маяком — самым сердцем сверкал бы от переполняющих эмоций на все пять океанов. Арс весь растрепался, как воробушек в фонтане, куда нужно кидать монеты на удачу и счастье. Антон прямо сейчас считает, что настолько счастлив и удачлив, точно в этот фонтан одним грациозным махом вывалил целый камаз таких монет, засыпав себя «удачей и счастьем» по блату на несколько жизней вперед. Арсений, судорожно хватающийся за его локти, волочимый в пучину безымянного, но очень глубокого чувства нужды — открытый, воском тающий, скапывающий нежной податливостью на кончики пальцев — он прекраснее стандартов золотого сечения, — слепой и несчастный тот, кто вообще этот показатель придумал, не видев Арсения даже одним глазком. — У тебя такие красивые уши... Всё время мечтал обвести их пальцем, вот так, — медленно, растянуто и глубоко звучит голос Арсения, пока его пальцы лезут к кончикам ушей Антона, и подушечки указательных действительно скользят по дуге, пока Шаст, ошарашенный, мямлит что-то про то, что теперь, получается, из-за него одной мечтой по жизни меньше. Арсений фыркает, но улыбку с лица не отпускает. И кончики ушей тоже. — Как у рыси или барса. Как у огромных двухметровых из семейства кошачьих. Не уверен, что есть такие, но ты — точно один из них. Самый красивый, хоть в красную книгу заноси. Антону кажется, что от затопившего его смущения он краснеет до оттенка шарика для клоунского носа, но если лицо и горит, то приятно так, потрескивая камином в зимнюю ночь. Он тянется за новым — очередным — поцелуем, и вдруг в первый раз воздух из его легких выбивает жест Арсения, который скользит языком внутрь, перешагивая ступень «целомудрие и девственные ласки», где они некоторое время стояли, сигарета к сигарете подкуривая. Этот же Арсений, год назад заявивший, что не понимает, зачем люди «сосут друг другу рты» и что в этом приятного вообще находят, толкался языком в его рот, лизал и ерзал под ним, пытаясь найти максимально удобное положение для этого дела. И надо же, даже тут, ни разу не практикуясь, умудрялся действовать с уверенностью профессионала. Антон настолько погружен всецело в ощущения, приветливыми оголенными проводами валяющиеся в луже, что даже отчетливо-щекотливое «анал» в мысленно прозвучавшем слове его ни разу не смущает. Предсказуемо щекочет, чуть-чуть покалывая, но не смущает точно. Руки, точно ты такой девственник-девятиклассник, не знающий, куда себя приткнуть на выпускном, учиняют полную анархию, шля на хер лысый рассудок, поэтому своевольно с очерченных линий подбородка Арсения переползают на его плечи, не останавливаются там даже на передышку и тут же врезаются, как жигули в столб, в ребра под тканью футболки. Антон бы хотел пальцем проехаться по каждому выступающему навстречу канальцу, но знал ведь, что Арсений щекотки боится больше, чем кот — пылесоса. Достаточно было понять это с первого раза, когда он сунул ему пальцы под ребра, как всегда, играючи, а Арсений очень не играючи двинул ему локтем в челюсть. Извинялся потом за день больше, чем говорил в принципе, но Шаст после этого стал аккуратен в распускании рук — всё это на самом деле не его язык любви своеобразный, а от лукавого. Всë от лукавого. Руки продолжают вязкой жижей течь ниже, к бедрам, к тазовым косточкам, пока губы ныряют сразу в шею, под подбородок, к кадыку, влажной дорожкой поцелуев оставляя следы на бледной коже. Интересно, какого цвета засосы она, такая белая, проявит на себе? Непреодолимое желание впиться в открытый участок шеи, подставленный широко и специально, точно вот он я, на блюдечке, бери, не стесняйся, вгоняет крошки рассыпавшегося сознания, требующего воззвать к рациональности, чуть-чуть усмирив пыл, в священный ужас тем, что он делает. А он лижет, целует, кусает, чувствует вдруг оказавшуюся такой горячей кожу пальцами и сквозь рваные вдохи-выдохи без возможности остановиться и перевести дыхание слышит поцарапанный стон. Антону щелкает по затылку внутренний рычажок, он отстраняется и смотрит на Арсения, нависая сверху. Мычит, пытаясь собраться воедино, после чего выдает: — Мы можем подождать. Если... слишком стремительно. А предложение действительно имело место быть. Казалось, что они ртами друг с другом учились говорить гораздо дольше, чем лизаться ими же. Не торопят ли они прямо сейчас события? Арсений одной рукой поправляет волосы, другой по-прежнему держит его за затылок, елозя там пальцами только так. — Подождать чего, Антон? Еще двадцати лет? Еще годик? Или пока в штанах посвободнее станет? Антон промаргивается, сооружает на лице выражение «с хуя ли баня взорвалась?» и силится понять, когда Арсений стал таким. Жадным, лихорадочно желающим и смелым. Вроде, еще месяц назад Шаст был готов доказывать, что в отношениях с Арсением стоит посреди перекрестка, где на каждом из множества светофоров кричащим красным пламенеет неизменное «stop!!!», а сегодня... Со всех сторон разом загорелся зеленый, отражаясь в глазах напротив, и он просто терялся, разве что потерянно головой не мотал по сторонам. — А они мне там с Дексифии точно моего Арсения вернули? — шепчет Антон, скатываясь ниже и поднимая футболку, чтобы лбом прильнуть к солнечному сплетению Арсения и надышаться, точно ему весь воздух до этого невкусен был и отвергался легкими. Антон с наполовину оторванной крышей уплывает всё дальше и даже не отрицает этого. Только наслаждается моментом безумия. — Могу предоставить доказательство в виде напоминания о том, как мы в начале апреля в прошлом году заказали пиццу с грибами, — произносит Арсений, при этом раздвигая ноги, чтобы Шастун удобнее разместил свои два метра на кровати, при этом утыкаясь ему в межреберье. И Антон не знает, что делать: то ли реагировать на это порнушное до жути движение, то ли действительно погрузиться в воспоминание о том, как такой еще зеленый Арсений до стертого языка доказывал ему, что заплесневевшая недельная пицца в коробке — это тоже пицца с грибами, даже больше в своей степени, чем с шампиньонами, вот как! Вместо рассматриваемых путей, он выбирает третью дорожку в виде извивающейся глисты — просто не может совладать с собой и поддается соблазну — клацает зубами по одному из выступающих ребер, отчего Арсений от неожиданности сжимает коленями его талию, уместившуюся между. — Ладно, засчитывается, — бормочет он в коротких перерывах между дорожкой поцелуев, спускающейся к низу живота, и быстрым избавлением Арсения от футболки, потому что что это вообще такое тут — оно тут не надо. Зачем вот-прям-щас такую картину закрывать полотном? Арсений с каждой секундой жмется охотнее, льнет плотнее, весь будто бы зудит, ногами толкает одеяла с кровати, зарывается пальцами в ржаные кудри еще глубже и сильнее, когда Антон осыпает мелкими тычками губ тазовую косточку. Арс бы признался, что и за кудри потягать его мечтал так же долго, как по ушкам провести, да только слова во рту теряются, распадаясь на непонятные и перевернутые разваренные макаронные ошметки из буквенного супа. Антон чувствует не только через несдержанные шумные выдохи с придыханием, сколько по большей части на языке тела, что Арсений откликается на каждое прикосновение, реагирует на каждую ласку отзывчиво до завязанного внутри бантика, огромного, блестящего, подарочного. Арсений дергает ногами, помогая стащить с себя штаны, и Антон в моменте созидания его красоты строит новую теорию заговора. Арсений, может, и не носит в кармане магниты, притягивающие к себе магическим образом, но вот из пор его наверняка сочится что-то типа коньяка или крепчайшего виски, потому что он целует его и пьянеет, дышит рядом с ним и ловит перед глазами самые головокружительные финты. То, что у обоих стоит так, что впору уже дрова колоть — не загадка и не новая идея для программы «тайны Чапман» на Рен-ТВ. На веке недавно выгравированной татуировкой маячит проблемка каждый раз, когда Антон закрывает глаза, чтобы поймать теплые мягкие губы, уведомляя о том, что стоит начать ссать в трусы и даже не кипятком от охуенности происходящего. Опыта с парнями как такового у него нет, да и с девушками явно не бескрайний простор для уверенности. Арсений под ним, который по-прежнему «никто от тебя этого и не требует» — вообще никакого опыта не имел. Оплошать не страшно, а нанести неаккуратностью движений боль и дискомфорт — вот тут-то и сиди, глотай свою ложку дегтя в бочке с медом. Антон включает всегда работающий рычаг «решать проблемы только по мере их поступления», понимая, что из насущных проблем в данный момент нашлась только одна — доставить Арсению удовольствие. И то, даже не проблема, а чистый порыв души и первейшее желание. Поэтому он приспускает черную ткань боксеров, утягивая Арсения в мокрый поцелуй. Тот сдавленно скулит ему в губы, когда чужая рука обхватывает ствол, проводя по всей длине. Антон не ожидает, что тело Арсения, помимо выраженных серых полосок вдоль каждого ребра и того самого шрамика на тазовой косточке, в анатомии разнится с человеческим чем-то настолько, что не сможет уложиться в голове, потому что Арсений реально множество раз повторял, что они ничем не отличаются практически. Не щупальца же разрезанные на шесть частей, как в хентае, вместо члена, — значит, уже всё отлично. Только до сих пор дает о себе знать смущение за его всеобщую, точно тот никогда со станком не расстается, гладкость, но это уже по части экзотики ощущений, а не дискомфорта. Просто странно, что даже блядская дорожка, идущая тонкой темной полоской от пупка, отсутствует. Не то чтобы Антон сам мог похвастаться чудесами дикой природы, кустистой местностью и лесами амазонки — просто на контрасте выходило интересно. Арсений вжимается в него бедрами, ладонями прожигает кожу на его лопатках, сбито шепчет, опаляя дыханием ухо: — Подожди, подожди, давай проясним. Антон перестает двигать рукой, но не отстраняется. — Что ты хочешь? Конструктивные диалоги во время прелюдии, возможно, в такой же степени секси, как сама прелюдия. Шаст не считает, что он плох в импровизации, но в ситуации, когда вы оба пытаетесь нащупать друг у друга вслепую те самые точки «джи», это уже скорее шоу «Интуиция» или «Битва Экстрасенсов» — в их случае даже «Битва Экстрасексов», — а не импровизация. — Мне без разницы, Арс. Тебя хочу. И всë. Арсений как-то ну уж очень забавно вскидывает брови, и Антону кажется это верхом очарования. — Как чудно, что наши желания совпали, правда? — вроде как, ерничает Арс, но после того, как он, чеканя слова, произносит «я хочу тебя полностью», на его лице не остается и тени следа какой-то издевки. Антону только транспаранта «я правильно понимаю или нет» длиной во всю ширину рук не хватает, чтобы подкрепить отразившиеся в лице эмоции. Арсений тянет его штаны вниз, видимо, сообразив, что пока что один из них двоих тут раздет не просто догола, а до самого сердца и ядра души. — Да, Антон, могу повторить синонимами — займись со мной любовью, давай попрактикуем тему пестиков и тычинок из биологии пятого класса, давай у нас случится волшебство — это что-то там из «Дома-Два» на ТНТ — мне еще в марте было скучно, и я глянул пару выпусков за две тысячи шестой год. Короче, просто трахни меня, — подытоживает Арсений чуть ли не нервно дергая головой. Антон сначала как дурак смеется с «Дома-Два», а потом, стоит Арсению коленкой надавить ему на пах, становится не до смеха — только до тянущего в горле стона. Движения рук, уже не такие уверенные, замедляются. Арсений, трогательно целуя его в мочку уха, просит не волноваться, словно это он собирается войти в него в первый раз, а не наоборот. — Ты мне не сделаешь больно. Ты думаешь, я в душе двадцать минут пыль с себя смывал? При огромном желании я бы это за... три минуты тринадцать секунд с учетом настраивания воды мог бы сделать, — мурчит Арсений, безобразно нагло оглаживая его ягодицы. Нервная наэлектризованность Антона немного даже спадает, а вот возбужденная наэлектризованность — нет, особенно когда Арсений одним движением руки хватает его крупную цепь на шее и властно притягивает к себе, врезаясь в губы. И при этом снова широко раздвигает ноги. Антону хочется максимально второсортно-порнушно застонать ему в рот, когда Арсений начинает ему надрачивать. Антон молнией тупой мысли, пришедшей в голову за плату в три копейки, радуется, что чаще всего у людей принято заниматься сексом лежа — иначе бы у него от действий Арсения ноги бы волной заходили и онемели, подогнувшись сразу после первого раза вылизывания впадинки ключицы. — Подожди, солнце, — Антон невольно отстраняется, не очень-то проворно встает на ослабшие ноги и идет к столу, где в одном из выдвижных ящиков лежат презервативы и смазка. — Всё, теперь иди ко мне. Он входит осторожно, и его трясет так, точно девственник тут он, и ему не тридцать через пару месяцев, а как минимум в два раза меньше — как раз где-то в активном периоде смущенного и неловкого спермотоксикозника. Внутри Арсения мокро, скользко, горячо и достаточно узко, чтобы некоторое время продолжать робко осторожничать. Арсений не то охает, не то мычит, в кулаке комкая простынь, и насаживается до основания, отчего Антон разве что не хнычет — каждый натянутый до предела нерв уже способен написать собственный стишок с вызовом не только обществу, но и конкретно Маяковскому, с этим его «а вы ноктюрн сыграть могли бы на флейте водосточных труб?», потому что он сейчас на струнах собственной души играет такой тяжелый рок, где поется про разрывающую тебя на части любовь, что Владимиру Владимировичу пора начинать ворочаться в гробу, чувствуя конкуренцию. — Всë хорошо? Как ты? — шустро спрашивает он Арсения, ощущая, как под всеобщим градусом тела уже запылало всё, что даже теоретически по природе не могло запылать — пятки, вроде, не краснеют, но он уже и в этом не уверен. Уверен только в том, что ему пиздец хорошо, что как бы не спустить после трех толчков. Арсений бормочет в ответ согласие и еще что-то неразборчивое, нетерпеливо щипая его за запястье. Между жестче и быстрее Антон выбирает медленно и нежнее, отчего всë тело зудит еще резче. Тишину в комнате рассекают задушенные стоны, частое дыхание, неразборчивый шепот и пошлые шлепки. Антон явно пытается сказать Арсению, что он — прекраснее всего самого прекрасного, что когда-либо запечатлела на себе сетчатка его глаз, но вместо слов только льнет и нежно целует в шею — Арсения, закусившего губу, кроет от этого, не оставляя ни единого шанса на сохранение связи с реальностью. Ритмично скользящие толчки не прекращаются, когда Антон замечает, что аккуратные кончики слегка заостренных ушей Арсения пышут пурпуром. Это очаровательно до выступивших в уголках глаз слез, до колотящегося в груди волной о скалы сердца. У Антона чумой по позвоночнику бегают мурашки, во взмокших висках звенит, и он опять обращает свое внимание на то, что Арсений светится. — Я скоро... — как раз уведомляет тот посаженным до хриплого шепота голосом, потому что громче сейчас не способен. Антону в эту минуту, пока плавящий жар обтекает всë туловище, кажется, что вот этот Арсений — с дрожащими ресницами и прикрытыми глазами, судорожно дышащий и лепечущий его имя, точно в нём есть какое-то спасение — он лошадиной дозой вкачен ему в тело, мозг, под кожу самого разума, заполняя собой всё возможное и даже за пределы этого пространства; он вирусом без вакцины разросся внутри, в каждой клетке организма. И если когда-то в новогоднюю ночь Арсений говорил, что однажды тоже сможет светить где-то рядом с ним, то сейчас он напрямую показывал, как что-то очень яркое при тесном контакте сжигает тебя всецело, дотла. Антона жгло, как гусеничку, на которую любопытные детские руки направили луч лупы. Арсений протяжно и громче обычного мычит, откинувшись затылком на подушки, и Антон догоняет, что его накрывает. Он обхватывает его член рукой, додрачивая до тех пор, пока Арсений не закатывает глаза и начинает мелко дрожать, сжимая челюсти до таких остро выступивших скул, что дотронешься и порежешься. Антон выходит из него и невольно замирает, следя за тем, как продолжительно Арсений, снова притянувший его к себе, кончает, весь сияя. В буквальном смысле — его ребра, точно он туда, прямо за сердце, запихнул пурпурное солнце, пылают так же, как яркий перевернутый месяц во лбу и рассыпанные букашки веснушек. Антон смотрит на него, как на что-то, что пизже Пирамид Хеопса, Висячих Садов Семирамиды, Александрийского Маяка и оставшихся чудес света, вместе взятых. Антона же накрывает буквально через пару секунд без дополнительной фрикции от осознания того, что у Арсения это был первый раз и был он с ним. Золотыми змейками ползущие в башке салюты уже в преддверии того, чтобы своим громом выбить ему мозги. Он просто не понимает, как его, такое небольшое сердце, всего лишь с кулак, лучше самой крепкой плотины, крупнее даже какой-нибудь Саяно-Шушенской ГЭС, способно выдержать потоком хлещущее огроменное чувство, которое невозможно описать простой любовью. Это просто Чувство с большой буквы. Арсений медленно оттаивает, отходит, однако светиться не перестает, что заставляет его, вроде как, смущаться. Когда он потянул руки, чтобы укрыть ими хотя бы ребра, Шаст за запястья отвел их в стороны, снова припадая к мерцающему солнечному сплетению и целуя. Он в складках мозга оставил открытую заметку с цитатой о том, что оргазм Арсения — это самое красивое шоу с шикарными спецэффектами и даже подсветкой. — Не смей. Ты прекрасен. Антону так чертовски хорошо и лениво, что эти слова слюняво потонули у Арсения в ямке под ребрами, щекоча. Только когда Шаст медленно соскользнул с него, чтобы растянуто, словно ложкой в патоку, поцеловать припухлые губы, он понял, что пора бы и честь знать да прибрать устроенный бардак. Волшебной тумбы со смазкой, презервативами и другими чудесами человеческого быта у него прямо возле кровати не было, а яйцевидное кресло, где так любил сидеть после его кошмаров Арсений, было. А с ним же была и пачка влажных салфеток. Заодно стянул презерватив и назад загреб с пола на кровать одеяла. — Тот, кто совершит невозможное и отправит нас пинком в душ и даже снимет грязные простыни, будет удостоен лично моего респекта, — разнежено растянул Антон, заботливо вытирая с ляжки Арсения белый след. Арсений приподнялся на локтях, окинул пустую комнату долгим взглядом, всматриваясь в каждый угол, после чего сказал: — М-м, не вижу ни одного претендента, желающего сделать это. Побудем сегодня свиньями, мир от этого не умрет. — После чего клюнул Антона в плечо, оборвано целуя. — О, ебать, у тебя че, сперма прозрачная? Сперматозоиды-ниндзя-невидимки у тебя там, что ли? — Шаст вытащил еще одну салфетку без спирта, вытирая тягучий, но совершенно бесцветный мазок. Арс перезвоном колокольчиков засмеялся, морща нос: — Я когда-нибудь тебе говорил, что ты до одури умилительный, когда вот так широко раскрываешь глаза, удивляясь чему-то для меня незначительному и простому? — Он снова быстро чмокнул его в красный до сих пор кончик уха, утягивая наконец-то улечься и со спокойной душой «жить свинскую жизнь». — Да, пигмент отсутствует, акцент по большей мере на вкусе. Его очень просто контролировать. Шаст наскоро открыл в мозгу еще одну вкладку, записывая заметку номер два с руководством уточнить все подробности сказанного Арсением где-нибудь в будущем, но в очень ближайшем будущем, таком, как завтрашний день, например. Он замолк на достаточно долгое время, прикидывая, как скоро невозможность Арсения сведет его с ума. Наверное, обратный отсчет пошел уже давно, а он не успел вовремя спохватиться. — Антон? — Арсений, явно чувствуя, что Шаст рассыпался на части, почти проваливаясь в сон, мягко уткнулся носом в выступающую ключицу, уместив кончик аккурат в ее ямке, будто они идеально подходящие детальки лего, вырезанные специальной ограниченной коллекцией. — Помнишь, как ты сказал, что хотел бы в кругосветку, м? Антон, действительно сонный, после оргазма чуть-чуть чувствовал себя, вновь цитируя недавно просмотренного Гарри Поттера — как кто-то, у кого эмоциональный диапазон зубочистки, но с замечанием, что у него сейчас не только эмоциональный диапазон ограничивался тем, что имел, но и преимущественно умственный с речевым. Он просто зарылся подбородком в ворох темных волос и пробормотал что-то между «ага», «помню», «а чо» одновременно одним словом. — Однажды я пообещаю тебе полноценное кругосветное путешествие, но пока что, почему бы не начать с малого и съездить в конце апреля в Голландию? Этот выбор времени обоснован тем, что начинается период цветения полей с тюльпанами, — тихо предложил Арсений, горячо выдохнул в ключичный выступ и повернул голову, невесомо поцеловав в шею. Антона от поцелуев в шею не так сильно крыло, как его самого. Только уши пусть не трогает — его одного только заинтересованного члена на второй заход явно не хватит. Господи, какой же Арсений, льнущий к нему оторванным лепестком, оказывается, голодный до ласки, такой всецело отдающий... Какой же он... Арсений. — Загранник тебе оформим и рванем, почему нет? Пластичные графики позволяют, — усталым, но больше просто расслабленным голосом отозвался Антон, пальцами пересчитывая выступающие позвонки на родной спине, обсыпанной солью пурпурных родинок. Глазами он уперся в безымянный палец с кольцом. Он не снимал его с апреля. И про смысл гравировки на нем до сих пор как-то не спрашивал. — Эта надпись на кольце на моем, которое ты мне подарил, до сих пор тайна за десятью дверями, обтянутыми двадцатью цепями и заколоченными тысячью гвоздями? Арсений вяло зашевелился на его груди, наощупь, не поднимая головы, нашел его руку с кольцом и сплел их пальцы, окутывая нежностью. — «Öη የየጎрᎽ Ꭿкэɳɳυи Öη Lðот̊у̊С̊тðс ฿ис ¹°ፕዪሠа̷ጊጊа̷ Öη ‡х̴еጌ··ꍌꋬ С҉ш҉ ∅× ꅐꏂ¹°ł₴» — «мое нужное время, мой подходящий мир, мой правильный человек», — пролепетал он, набирая в грудь воздух и прикрывая глаза. Арсений подарил ему это кольцо в конце апреля, уже зная, что на этом клочке безграничного мира больше никакой не отверженный. Никакой не скиталец — больше инопланетянин на собственной планете, чем на чужой. Никто больше не сожмет в кулаки его судьбу. Что много хуже попросту не будет, не может быть. И он не обречен на одиночество рядом с теми, кто нужен ему так же, как он — им. Особенно ему. То, что они кружили на месте так долго — так это, может, как писал Рождественский, «только для разгона»? Тем более что разгонять действительно было что. И всё в итоге случилось так, как надо, сколько бы времени для этого не потребовалось. — Я люблю тебя. — Антон не улыбнулся — нет надобности, когда с твоих губ последние минуты улыбка в принципе не слезала, вклеившись насмерть. Его уже продолжительное время стремительно клонило в сон, но из последней мысли — единственное, в чем он отныне был уверен — что ключник в его груди с бесконечной вязью ключей наконец подобрал один — самый нужный — и что-то в нем открыл. Какую-то дверь, по ощущениям наполненную сверху донизу золотыми богатствами. Надпись над дверью уведомляла о том, что он через нее зашел в бесконечный тоннель под названием «Взаимная любовь». — Я тоже тебя люблю. Так вот оно, оказывается, какое — чувство это. Любовь, счастье. И ничего не страшно. С тобой — никогда не страшно. Держа откровенно на ходу засыпающего Арсения в объятьях, Антон напоследок поцеловал его слегка курчавую макушку, тоже теряя картинки, крепко связывающие его с реальностью. Впервые за два десятилетия засыпал сном чистым и светлым. Самым крепким, потому что навсегда без кошмаров. Самым спокойным, потому что Арсений отныне рядом во всех отношениях. Самым приятным, потому что колесо баланса его жизни пробило планку счастья до небес, вспарывая ярким лучом космос и доходя аж до самой Дексифии — пусть и оттуда тоже будет видно, что они — звездное эхо друг друга — теперь счастливее всех во Вселенной.

То не ангел пролетел,

прошептавши: «виноват».

То не бдение двух тел.

То две лампы в тыщу ватт

ночью, мира на краю,

раскаляясь добела —

жизнь моя на жизнь твою

насмотреться не могла.

(Иосиф Бродский «В горах»)