Тринадцать дней

Утром тринадцатого дня Владимир, как и обычно, собирался на поиски. Ольга рассказала ему о визите в школу и Аленкиной резинке, но он лишь отмахнулся. Мало ли в школе девочек с косами и похожими заколками? Тем более, что жена все эти дни вела себя странно. Отгородилась от него глухой стеной, не хотела ничего видеть и слышать. Каждое утро пекла оладьи, перестирывала и перекладывала вещи дочери по сто раз. По ночам он слышал ее неразборчивое бормотание, доносящееся из Аленкиной комнаты. Однажды даже заглянул. Ольга лежала в обнимку с детской пижамой, напевая колыбельную. Бывает, что люди разговаривают во сне, но петь — о таком он никогда не слышал. Утром следующего дня предложил отвезти ее к психологу, но она разозлилась и попросила не лезть со своими дурацкими советами. Он больше и не лез. Все его мысли были заняты поисками. Он старался заглянуть под каждый камень и травинку, в каждый проулок, прошерстил все пустыри и стройки. Но Аленки нигде не было. Записи с камер парка просмотрели, но и там ничего. Выяснили, однако, что есть слепые зоны. В их районе вообще было много таких зон. Где-то подростки пошалили, а куда-то просто не дошла цивилизация, осев в карманах хапуг. Конечно теперь, когда все подробности смакуют журналисты, администрация зашевелилась для вида. Только какой в этом толк сейчас, когда драгоценное время уже упущено? Почти две недели он пил как не в себя, чтобы справиться с нервами и немного поспать. Впервые он не мог контролировать ровным счетом ничего, и это было ужасно. Взрослый, здоровый мужик, который не смог уберечь своего ребенка. Не был рядом, не помог, не защитил. И жена волком смотрит, хотя именно она упустила ее из виду. Он злился. На себя, на нее, на весь мир. От бессилия, несправедливости и собственной слабости. От страха. Но старался, как мог, не вымещать свой гнев на других. А потому, просто уходил пораньше. В это утро немного задержался, чтобы приготовить себе яичницу. Один вид оладьев, которые вновь испекла жена, вызывал отвращение. Логинов позвонил, когда он уже стоял на пороге. А после услышанного, прямо там и осел. Ольга тут же подбежала, схватила его за руку, а он уткнулся ей в плечо и зарыдал. Он за всю жизнь плакал всего несколько раз — когда умерла бабушка, тесть и теща. И еще могиле родителей, перед тем, как они с Ольгой поженились. Она сразу все поняла, без лишних слов. Лишь побледнела и прижала мужа покрепче. Внутри еще теплилась надежда, что это может быть ошибка. Их позвали на опознание, но как бы ужасно это не звучало, там мог быть совсем другой, чужой ребенок. И она искренне надеялась, что это так. Пусть это и грешно, несправедливо и бесчестно по отношению к чужому горю, но она очень хотела, чтобы это был кто угодно, только не ее дочь. С этого самого звонка время потекло совсем иначе. Разделило, распороло их жизнь надвое. Полоснуло своим острым лезвием по оголенной плоти, по пульсирующим нервам и старым шрамам, еще не затянувшимся окончательно, превращая их обоих в совершенно маленьких и беззащитных детей, потерявшихся в этом огромном и жестоком мире. Аленку нашли волонтеры, в старом заброшенном колодце. Хрупкое безжизненное тело, словно пушинку подняли на поверхность. Как фарфоровую куколку осторожно уложили на плотный полиэтилен. Даже матерые крепкие мужчины, повидавшее на своем веку всякое, не могли сдержать слез. На лесной поляне стояла гробовая тишина, когда кроху увозила труповозка. Позже экспертиза покажет, что девочку держали практически на воде и регулярно истязали. Над ней надругались. Не только морально, но и физически. Все та же экспертиза выявила, что смерть наступила в результате механической асфиксии, в ночь с двенадцатого на тринадцатое июня. В ту самую проклятую ночь, когда она последний раз пришла к маме, в красивом платье и с застывшим взглядом. Прежде чем избавиться от тела, убийца тщательно вымыл ребенка и даже остриг ногти, чтобы замести все следы. Расчесал и заплел волосы в аккуратную косу, надел на нее новое белое платье и сандалии. Когда безутешные родители приехали в морг на опознание, Ольга сначала не поверила своим глазам, кричала, что это не ее дочь, это чужая похожая девочка. А потом кинулась к дочери и начала трясти ее. Аленка просто уснула, и ее необходимо разбудить, чтобы не пугать маму. Ведь она испекла ее любимые оладьи, а лошадка на карусели грустит и ждет, когда Аленка вновь придет покататься. Но девочка никак не просыпалась, а безутешная мать все трясла ее и причитала. Красивое крохотное личико было бледным, но умиротворенным. Уголки губ чуть приподняты, будто в улыбке. Владимир еле оттащил жену от тела. Сам он так и не смог взглянуть на дочь. Не захотел. Ему казалось, что если он сделает это, то весь кошмар, ужас, что скребся под кожей все эти дни, станет явью. Что она, его маленькая принцесса, его лучик света, уйдет навсегда. Пока он не смотрит на нее, распластанную на этой жесткой кушетке, то смерти не существует. И этой адской, выжигающей до самых костей боли, тоже нет. Это не его девочка закрыла свои красивые голубые глазки, чтобы никогда не проснуться. У этой, почти белесые с голубоватым отливом губы и впалые щеки, навсегда потерявшие свой румянец. Волосы потускнели и совсем не искрятся золотом на солнце. Разве только упрямые завитки над висками… Нет, он не хотел ее видеть такой. Ольга, охрипшая от криков, повисла на его руках и вздрагивала, пытаясь сделать очередной вдох. Последующие дни прошли совсем как в тумане. Похороны, поминки, девять дней, а потом и сорок… Они учились жить заново. Жить без Аленки. Нет, не жить, а доживать. Потому что жизнью, в полном ее смысле, это назвать было сложно. Их жизнь закончилась в тот день, на столе патологоанатома. Теперь оставалось лишь заставлять себя просыпаться по утрам и не забывать как дышать. Владимир вернулся к работе, чтобы хоть чем-то отвлечься от этой бездны, этой пустоты и постоянно кровоточащей раны. Ольга же просто закрылась в Аленкиной комнате, не разговаривала ни с кем и часами смотрела семейные альбомы и видео. Ей не хотелось ни чужой жалости, ни сочувствия, ни скорбных молчаливых вздохов мужа под дверью. Она совсем не плакала, пила много вина и просто молчала. Перестала готовить и включать свет по вечерам. Бродила как привидение по дому, снова перестирывала и перекладывала Аленкину одежду, запрещая мужу трогать ее вещи, которые, по совету соседки, тот хотел отвезти нуждающимся. Не хотела, не могла прожить и отпустить свою потерю. Их жилище превратилось в святилище — повсюду были ее фотографии, игрушки, свечи и лампадки. И абсолютно спокойная Ольга, сортирующая детские носочки, маечки и прочую свежевыстиранную одежду. Однажды, вернувшись с работы в холодный дом, он решил что больше так не может. Разъяренный, кинулся в спальню дочери, но обнаружил там бездыханную жену. Рядом, на прикроватном столике, валялась пустая упаковка снотворного и разбитый винный бокал. Мир снова качнулся. Владимир тут же позабыл все, что хотел ей высказать, гнев отступил, уступая дорогу страху. Ватными пальцами набрал номер экстренных служб. В голове набатом пульсировала одна мысль — если ее не спасут, то он уйдет вслед за ними. Ольгу откачали. Владимир не стал ни о чем ее расспрашивать, а только целовал ее руки, плакал и просил прощения. И она попросила. Осознала, глядя на горячо любимого мужа, что она его почти сломала. В этом мире у них, кроме друг друга, больше совсем никого не осталось. И она пообещала, что попробует. Попытается жить дальше. Хотя бы ради того, чтобы наказать ублюдка, который сжег их уютный мир дотла. Владимир хорошо заплатил, чтобы не придавать огласке этот случай, ведь настырные журналисты никак не хотели оставить их в покое. Около того колодца, где нашли их девочку, появился стихийный мемориал, а пресса и соцсети продолжали пестреть фотографиями, соболезнованиями и статьями, пристально наблюдая за ходом расследования. В доме и школьном кабинете Валентина Сергеевича провели обыск. Логинов все же зацепился за тот звонок. Резинку для волос нашли в портфеле Рябикова. Его задержали, предъявили обвинение. Народ требовал возмездия, на улицы вышли люди, грозя свершить самосуд. С работы его, конечно же, уволили. Престарелая мама Рябикова обивала пороги инстанций и телестудий, пытаясь доказать, что ее Валя — добрый и хороший мальчик, который всю жизнь посвятил школе и детям. На одной из передач даже выискался правозащитник, который пообещал добиться справедливости для ее сына. Судебное разбирательство затягивалось. По факту, кроме этой несчастной резинки и сомнительного прошлого, предъявить Валентину было нечего. В итоге, его оправдали и дело было закрыто. Логинов всем своим нутром чувствовал, что опасный зверь вырывался из клетки на свободу, но был не в силах изменить что-либо. Он приехал к Мартыновым с бутылкой коньяка и извинениями. Ольга молчала весь вечер, а напоследок обняла и поблагодарила его за все. Он ушел с тяжелым сердцем и неспокойной совестью. Вскоре Мартыновы продали все свое имущество и бизнес. Этот город принес им немало боли и разочарований, поэтому они решили уединиться где-нибудь на побережье, чтобы залечить душевные раны и обрести покой. Так они сказали своим друзьям. На самом же деле, присмотрели одну глухую деревушку в дремучем лесу. Всего с десяток домов, из которых жилых меньше половины. Покупку оформили быстро — прежний владелец давно скончался, а его сыну такое наследство оказалось совсем не нужно. Домик, однако, стоил своих денег. Просторная гостиная, спальня, кухня, даже приличная ванная комната. К дому подведен газ, установлен котел, вода из скважины. Несколько сараев на заднем дворе, огород. И все это в окружении хвойного леса. В нескольких километрах зарыбленный пруд. До ближайших соседей, правда, минут десять огородами, но это только плюс. Ольга и Владимир поменяли свои легковушки на крепкий внедорожник отечественного автопрома, чтобы было комфортнее ездить до ближайшего райцентра за покупками. Основная дорога, пролегающая сквозь деревню, была асфальтированная. Но вот пробираться к домам было уже сложнее. Раз в году съезды насыпали щебнем, но с приходом дождей он просто утопал в лужах и грязи. Одиноких стариков на зиму забирали в город дети. Оставались лишь Елена Николаевна с тяжелобольным мужем, Георгием Степановичем, да молчаливый и угрюмый Виктор. Вроде бы еще молодой мужчина, чуть больше пятидесяти, но из-за копны почти седых волос и густой щетины, точнее сказать было сложно. Он хоть и помогал старикам, но всегда держался отшельником. Дров наколоть, с огородом помочь, или что нужное привезти — не откажет. В чужие дела не лез, лишнего никогда не спрашивал. Поговаривали, что сиделец. Дескать, подрался в пьяном угаре, да и зашиб соперника насмерть. Вот, вышел пару лет назад, да и поселился в глуши, подальше от чужих глаз да молвы. Была еще баба Стеша, на другом конце деревни. Мужики, упоминая ее в разговоре, сплевывали через левое плечо, а женщины и вовсе крестились. Приезжали к ней периодически разные гости. Бывало, что из соседних областей и городов. Но нечасто и в основном в теплое время года, пока дороги сухие. Ольга и Владимир вполне освоились на новом месте за последние пару месяцев, перевезли самое необходимое и решили остаться зимовать. Все же деревенская жизнь сильно отличается от городской. Тут нужно впахивать, и впахивать тяжело. Но обоим тяжелый труд пошел на пользу. Елена Николаевна научила Ольгу печь хлеб и пироги в русской печи, а Владимир смастерил в их доме пандусы, чтобы облегчить жизнь не только Георгию Степановичу, но и его супруге. Из-за тяжелой травмы ноги он мог передвигаться только на коляске, и все тяготы ухода ложились на плечи Елены Николаевны. Теперь же он мог самостоятельно передвигаться по дому, помыться или воспользоваться туалетом. Владимир обещал по весне соорудить им террасу с навесом, чтобы больной мог выезжать на свежий воздух. Виктор все еще держался отстраненно, но когда новые жильцы решили перестелить прохудившуюся крышу, просто пришел с ящиком инструментов и молча полез помогать соседу. — С меня магарыч, — крепко пожал ему руку Владимир, — заказывай что хочешь, прямо сейчас и привезу. Заодно и крышу новую обмоем. — Не пью я, — покачал головой Виктор, — да и не за награду трудился. Ты вот старикам помог, а я тебе. Завтра, если вдруг что, может и мне подсобишь. — Обязательно, о чем речь. Если что надо, ты говори. — Сочтемся. Зима была прекрасна. В окно их спальни заглядывала разлапистая ель, покрытая толстым слоем пушистого снега. Ольга любила вставать затемно, чтобы поймать момент, когда встает солнце. Снежинки начинали искриться и переливаться золотом под первыми лучами. Тогда она шла на кухню и ставила чайник. Растворимый кофе был ничем не хуже того, что варила их кофемашина в той, прошлой жизни. В новой же, все было предельно просто и понятно. Именно благодаря этой простоте дышалось полной грудью. Она больше не вздрагивала во сне, не заливала подушку слезами и не засыпала с желанием никогда не проснуться. Отношения с мужем изменились. Они и отдалились, но и одновременно стали ближе, проросли друг в друга корнями. Простили? Наверное, еще нет. Но их объединяла не только общая боль, но и общая жизнь. И у этой жизни была цель. Медленно, но верно, шаг за шагом они шли к этой цели. Строили этот хрупкий мост вместе, вбивая по гвоздику каждый день. Жизнь не стоит на месте, все движется согласно ведомым и неведомым нам законам. В природе также. За зимой всегда приходит весна. Владимир, памятуя о своем обещании, построил стариками террасу. Вечерами, когда совсем потеплело, они все вместе пили чай с ватрушками, играли в шахматы, а на майские опрокинули рюмочку горькой, в память о павших воинах. Виктор тоже пришел на посиделки. Ограничился чаем, но впервые рассказал немного о своем прошлом. Ветеран чеченской, сирота, как и Владимир. Пил много, чтобы забыть то, что видел на той проклятой войне, буянил. Был женат, да только после приговора жена не выдержала и помахала ручкой. Детей нет, делить было нечего — развелись мирно. Он ее не винил. Хорошо, что ушла. Неправильно жил тогда, и себя и ее загубил бы. Спасла его баба Стеша, что бы о ней не говорили. С тех пор как тут поселился, ни разу не посмотрел на бутылку, хоть и были поводы. Вот потому и ходит к ней, помогает, чем может. Старики слушали его молча, поджав губы, а вот Ольга заинтересовалась. Однако, чтобы не портить настроение соседям, тему разговора все же сменили. Через несколько дней Владимир и Ольга засобирались в город, чтобы закупить продукты и навестить могилки родных. Виктору доверили запасной комплект ключей от дома, составили список необходимых покупок и выдвинулись в путь. Нужно было все успеть до первого числа, иначе придется ждать еще год. Уже совсем стемнело, когда они въехали в свой родной город. Решили сделать передышку и выпить кофе. Навесной шатер и пара столиков из дешевого пластика. Несколько монет со звоном упали в щелку и пластиковый аппарат выплюнул темную жижу в картонный стакан. — Ты уверена, что хочешь этого? — Если ты про отвратительный горелый кофе, — ухмыльнулась мужу Ольга, — то уже не очень. — Ты знаешь о чем я. — А у тебя сомнения? — Просто последние полгода наша жизнь… Ну, не знаю, наладилась что ли. Ольга сделала глоток и поморщилась. Из заднего кармана достала смятую пачку тонких сигарет и закурила. Впервые за много лет. Воздух наполнился густым табачным дымом и Владимир закашлялся. Поразмыслив, тоже закурил. — Володя, — она взяла его за руку, — мы не сможем жить дальше, делая вид, что ничего не произошло. Жить, зная, что эта мерзость все еще топчет землю своими грязными ногами. Он дышит, а значит наша девочка не знает покоя. Если ты сейчас откажешься, я пойму и приму это. Но пойду до конца, пусть и одна. — Я тебя услышал. И я не отказываюсь. Просто хочу, чтобы ты тоже обрела покой, и мы, наконец, смогли жить дальше. — Возможно, так оно все и будет. Но чтобы я обрела покой, он должен быть наказан. Иначе все, что мы прожили и сделали, было зря. — Значит, — он крепко сжал ее руку, — вместе до конца.