Последний единорог

В пути Барнс проводит без малого шесть часов. И поначалу он успешно концентрируется только на дороге и тихо булькающей злости внутри, никак не стараясь ее анализировать. Весь свой негатив он по-прежнему успешно адресует создателю назойливого ИскИна. Приходится правда немного поднапрячь мозги, потому что программа больше не издает ни звука, а прокручивать в голове сотый раз события из сибирского бункера сложновато. Хватило примерно на полчаса, но не более. К тому же, пока он думал о том, что Старк был Стиву хуевым другом, все было ок, а вот когда мысли доходили до того, что он сам стал безвинной жертвой, то приходилось их беспощадно обрывать. Только жалеть себя ему еще не хватало. Конечно, где-то на подкорке еще и вилась мысль, что он тоже виноват перед механиком, но… Но Баки ни с чем другим так хорошо не умел бороться, как с чувством вины. Опыт, так сказать, поспособствовал. Да и у ГИДРы были жертвы, гораздо более заслуживающие сочувствия. Это не так уж и сложно себе доказать. Оброненные Мелким жалобы, интервью по телеку, досье ГИДРы - все это легко рисует у Барнса в голове образ эксцентричного, самовлюбленного и безответственного самодура. Очень легко узреть тот факт, что машины Старк любит больше, чем людей. И на самом деле Джеймс ни разу себя не винит, что из-за него Стиву пришлось расстаться с миллиардером. Было слишком уж много красных флажков в этих отношениях, чтобы о них сожалеть. Для своего лучшего друга он хотел бы лучшего. Не то чтобы они с Роджерсом часто обсуждали его бывшего или в Баки проснулась тяга к сталкерству, но в какой-то момент он просто начал замечать, что Стив становится слишком молчаливым и замкнутым. И это всегда случается после того, как с его стола исчезает очередной запечатанный конверт. Мелкий не афишировал, но стаж шпиона просто не позволял этого не заметить. Во время того не слишком долгого периода, когда вакандские врачи-шаманы еще пытались вправить ему мозги, Барнс однажды нашел в себе смелость спросить у старого друга напрямую, а не жалеет ли тот. Не жалеет ли, что пришлось оставить заново обретенный дом ради него? Конечно, Мелкий сказал, что не жалеет. Зная Стива столько лет, Баки другого и не ожидал. Более того, после этого неловкого вопроса Стив стал временами подчеркивать, что старый друг лучше, чем бывший любовник. «Он холодный, напыщенный эгоист, который не умеет слушать, и к тому же упрямый как баран. А еще уверен, что лучше всех все знает!» - в сердцах выпалил как-то Роджерс, и сейчас Джеймс цеплялся именно за эти слова. Было и правда гораздо приятнее думать, что Старк чертов мудак и идиот (а так оно и было), чем думать о том, что самолично разрушил счастье самого близкого человека на земле. И Барнс с этим хорошо справлялся. Железного Человека вообще было легко винить во всем на свете. У СМИ это, например, очень хорошо получалось, и Джеймс охотно к ним присоединился, тайком заметая под неприязнь чувство вины. Старк не заслуживал такого как Стив. А Стив не заслуживал такого как Старк. Это было очевидно. Но по-настоящему отбросить муки совести Баки заставляло не это. Их успешно раздавила одна маленькая строчка в личном деле из архивов ГИДРы, которую ему однажды довелось увидеть: “подходит для вербовки, но упущен момент”. Слишком красноречиво, чтобы тратить на такого “героя” свои нервы. Правда пункты многочисленных претензий все равно заканчиваются, и чем дальше тянется бесконечная дорога, тем больше Джеймс невольно думает о том, что спровоцировало бэд-трип. Скорее всего, усталость. Усталость, переизбыток впечатлений, несбывшиеся надежды, безрадостные руины и страх узнать правду, к которой он стал на шаг ближе из-за того, что нашел чертов ИИ. В голову лезет предательская мысль, что лучше бы он его не находил. Но нет. Баки должен знать, жив ли Стив. Он должен знать это ТОЧНО. Это знание - единственное освобождение, которое он может позволить себе. Конечно, Мелкий ни за что не сбежал бы с битвы за Землю, но… но все равно нужен однозначный ответ. Если Баки забьет на это, его продолжит одолевать мысль о том, что, возможно, его друг где-то далеко и нуждается в помощи. Ну и Брок… про него он тоже должен узнать. Просто потому, что ему самому это необходимо. Белые полоски почти стершейся разметки продолжают мелькать и мелькать перед глазами, а Джеймс начинает отчетливо ощущать и боль в плечах и то, как тяжелеют веки. Он рассчитывал продолжать ехать хотя бы до рассвета, но кажется, что если он не прервется сейчас, то скоро улетит в кювет. Давно пора бы раздобыть что-то пожрать и размяться, а то он целый день сыт только тяжкими думами. Через пару миль - очень удачно - ему попадается небольшой придорожный магазинчик. Настолько небольшой, что другой бы на его месте рисковал и не заметить это хлипкое приземистое здание в темноте. Обычно Баки старается избегать такие маленькие «семейные» заведения, предпочитая им какой-нибудь Волмарт, но кто знает, когда тот еще встретится на пути. Выбирать сейчас не приходится. Он не тратит время на парковку, предпочитая чуть подальше пройтись, и от души потягивается, с хрустом разгибая окостеневший позвоночник. Только теперь Джеймс чувствует, что мышцы ног у него страшно болят, но это проходит, пока он идет к закутку с дряхлой вывеской «Оазис». Старомодный колокольчик приветственно звенит, когда он толкает дверь. Извещает о незваных гостях хозяина, вот только встречать вторженцев больше некому. Первое время Джеймс заходил в каждое помещение, как в стан врага. Всегда с оружием, всегда наготове и всегда проверял каждую щель на предмет чужого присутствия. Но после того, как он в сотый раз напугал «глоком» енота, стремления всегда быть начеку как-то поубавилось. Барнс бегло окидывает взглядом кассу, стараясь не касаться стены за ней, и сразу идет к рядам с продуктовыми полками. Он ненавидит такие места. В них всегда на стенах громоздятся фотографии, побрякушки, оленьи рога, какой-нибудь горн из скаутской юности владельца или что-то вроде того. Слишком уж легко словить очередной триггер, если глазеть по сторонам. Впрочем, хороши такие маленькие магазинчики тем, что в них не найти залежей сгнившего мяса, и они не так сильно разорены животными. Все продукты тут обычно рассчитаны на долгий срок хранения, и пусть полноценной пищи в них не найти, но полно “остатков былой роскоши”. Барнс первым делом сгребает в прихваченный со стойки пакет штук пять энергетиков, уверенный, что его организм легко сможет это переварить, раз уж переваривал яды доктора Зола. И плевать ему на сроки годности. Перед тем как рухнули Советы, ему приходилось жрать тушенку, которая была чуть-чуть младше него самого. Он бы, может, и побольше взял, если бы не приходилось корячиться, засовывая жестянки в сраный полиэтилен единственной рукой. Впрочем, солидный запас воды он все-таки добавляет к своим «покупкам», а также какие-то консервы, снеки и леденцы, полагая, что те тоже должны были сохранить удобоваримое состояние. А что ему еще нужно, чтобы протянуть какое-то время? Разве что пара блоков сигарет, к которым он недавно так пристрастился. Собственно, за ними он и направляется, когда его внезапно до усрачки пугает скрипучий голос. - Господи, темно хоть глаз коли. Бывший Зимний отпускает пакет и выхватив из-за пояса ствол стреляет раньше, чем даже успевает сообразить кто это. Точнее - ЧТО это. Голографический Старк стоит прямо перед ним и, скосив глаза, смотрит туда, где секунду назад через его голову прошла пуля, выбив вместо мозгов стекло входной двери. Блядь… он уже совсем успел позабыть об этой занозе в заднице. - Мило… Если мы найдем людей, то предлагаю устроить первый контакт удаленно, – саркастически хмыкает ИскИн и принимается тут же что-то разглядывать на ближайшем стеллаже. – Тут должен быть генератор, дорогуша. Если хочешь, я могу поискать? С тяжелым вздохом Барнс убирает оружие обратно и принимается собирать все, что раскатилось по полу, чувствуя себя полным идиотом при этом. Боже, если бы этот проёб видел Рамлоу, то… впрочем, ладно… - Нет, - только и хватает сил мрачно буркнуть у него. Что-то слишком часто он стал глупить с тех пор, как откопал сраный реактор. Не иначе как радиация плохо влияет на мозги. И не иначе как черти подмывают чертову программу докопаться со своими советами, когда он и так на пределе сил. - Плохо выглядишь, – голос ИскИна звучит даже как-то сочувственно. – Обычно хозяева таких магазинов живут рядом. Всегда есть поблизости дом или хотя бы трейлер, - рассуждает ИИ. - Наверняка все запылилось, но точно найдется где прилечь. Не получив никакого ответа, голограмма оборачивается, устремляя взгляд на своего спутника, и Баки снова чует затылком этот взгляд. Хотя, возможно, это просто фантазия слишком разыгралась. - Нет, – припечатывает Барнс, поднимая голову и убеждаясь, что ИскИн и правда смотрит на него. Сразу хочется стряхнуть со спины табун мурашек, чтобы не бегали там, как муравьи, но он себе этого не позволяет. - Если у тебя усох от обезвоживания лексикон, то давай еще и словарик захватим, – ядовито фыркает ИскИн, сложив руки на груди. – Зря отказываешься, у нас дедлайн не горит, а если мы тут задержимся и ты все-таки включишь электричество, то наверняка можно будет даже кофе сделать. Джеймсу откровенно плевать на этот треп. Лезть в чужой дом он точно не намерен, и никакая кровать ему не нужна. Он все равно не может спать на кровати. И кофе ему не нужен, и тем более дурацкие советы не нужны. Поскорей бы вернуть себе протез, просканировать земной шарик на наличие людей и уже избавиться от этого «попугая». Подобрав последнюю банку и вернув ее обратно в пакет, Баки наконец разгибается и прямо сквозь мерцающее изображение проходит за кассу, чтобы запастись куревом как и планировал. Синеватая проекция вздрагивает, неловко вскидывает руки, но банально не успевает «отойти», как делала это раньше. - Знаешь, мы с тобой не настолько близки! – возмущенно огрызается программа, но как еще она выражает свое недовольство, Баки не видит, слишком занятый пополнением припасов. Кажется, метод игнора вполне работает, потому что ИскИн на какое-то время затыкается, и, только уже собираясь на выход, Джемс слышит: - Боже, ты только глянь на это! Джеймс оборачивается скорее по инерции. Разумеется, ИИ просто ищет предлог, чтобы донять его. Но что может впечатлить программу - вопрос не банальный. - У хозяина этой лачуги явно был вкус, - прозрачная фигура склоняется над полкой с дисками. - Как раз для такого реликта, который установлен в твоей машине. Ты просто обязан это взять, – оживленно тараторит голограмма, занося руку так, будто порываясь ухватить за рукав собеседника. Благо настоящих рук у этой поебени нет. - Нет, – на той же ноте, что и раньше, чеканит Барнс, и это начинает слишком походить на спор родителя с подростком в каком-нибудь дурацком фильме. - Да почему нет? – вскидывается «привидение». – Нам тащиться через весь континент! Ты что, правда готов это делать в гробовой тишине? - Дождешься от тебя гробовой тишины… - все-таки мрачно заключает Баки и, развернувшись на пятках, идет к двери. - Ты не понимаешь, от чего отказываешься! Тут есть Кобейн, “Роллинг Стоунз”, “Пинк Флойд”, “Квин”, - все больше частит ИскИн, видимо, понимая, что если Баки пересечет порог, то спорить уже будет бесполезно. – Господи, пожалуйста, хотя бы “Лед Зеппелин” возьми! На какой-то момент механический голос издает такую ноту отчаяния, что Джеймс замирает от изумления и медленно поворачивает голову на приставучий ИИ, тщательно смерив того взглядом. Он ожидает увидеть жалостливые собачьи глазки, которым заранее не верит (программе-то вся эта музыка нахрена?), но утыкается только в обиженно насупленное лицо и решает, что ладно… Черт с ним. - Ты ведь не отстанешь? – на всякий случай уточняет Барнс. - Нет, – поспешно мотает головой голографический Старк, глядя на него исподлобья, как какая-нибудь пятилетка. Барнс тяжело вздыхает, чисто из вредности делает вид, что уже хочет отвернуться и продолжить путь, но в последний момент все-таки выхватывает пару дисков с полки. … - Как он? Сытый раскатистый голос звучит так гулко, будто он отдается эхом внутри черепной коробки, и от этого Зимнего начинает еще сильнее тошнить. - В норме, товарищ полковник, - громко отвечает ему второй голос, куда как более юный и бодрый, но от него еще и усиливается боль висках. Его обнуляли трижды за эту неделю. Трижды. И он помнит об этом. А значит сказанное младшим лейтенантом откровенная ложь. Солдат едва заметно косит взгляд на красный берет и взметнувшуюся к нему руку молодого офицера, но тут же опускает глаза в пол. Он не в порядке. Он совершенно не в порядке, но спросить его самого о его же состоянии никому и в голову не придет. Да он и сам не знает, смог бы он что-то ответить сейчас или нет. - Задание выполнено согласно приказу точно в установленные сроки, - продолжает свой отчет лейтенант. Зимний видит, как тот светится от счастья. Вернее, чувствует щенячий восторг от возможности выслужиться, от “чести” находиться в “покоях” начальства и от владения оружием, которое позволяет ему это все. От владения им, Зимним. Семенов… кажется так звучит фамилия хендлера. Он заступил в должность от силы три недели назад, но Солдат его более-менее запомнил. Хендлера трудно не запомнить, несмотря на регулярную прожарку мозгов. А вот как зовут важного толстяка - вспомнить не получается. При взгляде на красное от капилляров лицо в голове мелькают только образы: ухмылка, обнажающая пару золотых зубов; блестящая от жира рука, которая хлопает его по щеке; слипшиеся усы с застрявшими в них хлебными крошками и острый кислый запах перегара, который он и сейчас чувствует. Тошнота усиливается, и Зимнему кажется, что он пошатнулся, но, вероятно, это только головокружение, потому что никому до него дела нет. - Цели устранены? - лениво уточняет полковник, и у Солдата почти темнеет в глазах. - Все до единой, - чеканит лейтенант, и эта фраза застревает между лобных долей, как вбитый в голову гвоздь. «Все до единой» эхом звучит в ушах. «Все до единой». Под этот звук все пропадает. Исчезает из-под ног рыжая сосновая доска и навязчивое стрекотание сверчков. Исчезают хендлер, полковник, желтоватый свет лампы и прохладный ночной ветер. Опускается кромешная темнота. На секунду Солдату кажется, что он потерял сознание. Ему очень хотелось бы, чтобы это было так, но громкие удары сердца звучат как набат, и глаза как будто привыкают. Чернь рассеивается, проявляется как полароидный снимок и открывает взгляду пестрый ковер. Большое темное пятно расползается по нему. Оно медленно тянется к его ногам. Медленно, плавно и неумолимо, как скользкое щупальце. - «Не смотри», - шепчет собственный голос в голове. - «Не смотри», - повторяет он как заведенный. Зимний очень хочет послушаться его, но картинка будто сама вплывает в кадр. Уже виднеется тонкая женская рука с браслетом из желтоватых неровных бусин. Она кажется вполне нормальной, даже изящной. Можно было бы наслаждаться ее красотой, но взгляд слишком быстро доползает до лица с открытым кровоточащим ртом и остекленевшими мертвыми глазами. Зимний видел такое много раз, и озноб его бьет совершенно не поэтому. Он просто знает, что будет дальше, и пытается зажмуриться, но от видения так просто не уйти. Невидимая камера неумолимо движется вперед, выше: на обнаженную грудь, на хрупкие плечи, на шею ожерельем из синяков. Ситцевое платье на женщине порвано и бесстыдно задран подол. Панталоны обмотались вокруг голени, а вот тапочки разлетелись по сторонам. Зимний помнит, что не делал ЭТО с женщиной, но помнит потное лицо Семенова, пыхтящего над ней, пока он сам сжимал удавкой ее горло. Такой был приказ. Именно такой. Сверху наготу женщины прикрывает своим маленьким тельцем девочка лет пяти. Тоненькие несуразные косички пропитались кровью до черноты, а красным горят только ленты, вплетенные в них. Она казалась бы почти живой, если бы не неестественно вывернутая шея. Но и это не самое страшное. Там, где кончается лёгкий детский сарафан, начинается большой, круглый как шар живот. Вернее, когда-то он был круглым, а теперь похож на арбуз, который уронили и он раскололся на две части, обнажая красную спелую мякоть. Что-то клинит в мозгах. Изображение рябит и дрожит как на старой черно-белой пленке. Солдату кажется, будто его прямо сейчас бьют током, но он не может остановиться и перестать разглядывать в кровавом месиве крошечную младенческую ладонь. - Солдат! – врезается в сознание громкий окрик хендлера и действует он как пощечина. Внезапная галлюцинация исчезает так же резко, как появляется, и Зимний наконец осознает, что он не в ТОЙ квартире, а стоит на пороге маленького летнего домика и упирается взглядом в кривые волосатые ноги полковника и его поношенные тапки. Он пытается подтянуться, чтобы показать, что слышит и чтобы избежать наказания за расхлябанность, но по-настоящему «бодрит» его совершенно другое. Тонкий детский голосок будто прорывается из глубин кошмара и резко бьет по ушам. - Деда, дядя ворон считает? – пухленькая девчушка выглядывает из-за массивного торса усача и вцепляется в полы его длинного плюшевого халата. «Точно такая же…» - мелькает у Солдата в голове, а дыхание останавливается, когда взгляд падает на красные ленты и кривые изгибы тонких русых кос. - Это не дядя, – неожиданно весело смеется полковник и даже гладит внучку по голове. - А кто это? – с любопытством спрашивает девочка, сильнее выглядывая наружу. - Это пес, – с готовностью доверительно сообщает он ей, присаживаясь на колено и приобнимая за плечо. – Как Шарик. Помнишь Шарика, который сидел у тети Лиды на цепи? – как сказку, вещает он на ухо. - Вот и этот такой же, сторожевой и злой, но только если рядом нет хозяина. По тону голоса очевидно, что усач считает хозяином именно себя и тут явно нет того, кто бы с ним поспорил. Кажется, его прельщает обожание в глазах девочки, и он машет рукой лейтенанту. - Игорь, поставь его на колени, – небрежно командует толстяк, дожидаясь, пока молодой хендлер пнет Солдата под голени и заставит опуститься на дощатый настил. - Хочешь погладить? Ребенок какое-то время только улыбается в ответ, явно воспринимая все это как веселую игру и живо кивает головой. Зимний даже в такой позе слишком высок для нее, и понятливый Семенов берет его за волосы и заставляет склониться ниже и встать на четвереньки. Солдат ни о чем не думает в этот момент. Пухлая ладошка неуверенно тянется к нему, и у него совершенно не формируется никакого мнения по этому поводу. Так и должно быть. Его сознание просто не рассчитано на сложную рефлексию. Таким и задумывался Зимний Солдат, но он видит краем глаза, как весело лыбится полковник, и что-то идет не так. «Точно такая же, точно такая же…» - бьется как пульс у него в висках, смешиваясь с невыносимой головной болью. Образы девочек смешиваются у него в голове, вызывая резкий приступ ярости и боли. Почему одна должна жить, а другая умереть? Чем они отличаются? Чем? Маленькие пальцы успевают пройтись пару раз по его взмыленным волосам, мелькают на границе зрения желтые коронки зубов, и мир гаснет. Кто-то или что-то буквально выключает свет в его голове, а из темноты вырывается чудовище, продирая зубами и когтями черную плаценту в его сознании. И это и есть настоящий ОН. Он сам настоящий, копивший ненависть десятки лет. Сознание мигает, как умирающая лампочка, и Зимний то слышит, то не слышит истошный детский визг и крики вокруг. Отчетливо он слышит только громкий и неожиданно приятный хруст костей. Мелькают неестественно вывернутые руки и ноги, бьет в нос запах крови, несколько пар ног носятся вокруг и пытаются вцепиться в него и вырвать добычу из железных пальцев. Но он не чувствует ни рук, ни ударов, и даже выпущенные ему в спину выстрелы ощущаются как вялые пинки. Он только сильнее сжимает в стальной хватке жертву, а потом… - Барнс! Барнс! Баки! Громкий шепот будто пихает его в плечо. - Проснись. Это сон. Только сон. Да проснись уже! Джеймс неожиданно резко открывает глаза и, будто впервые с момента рождения, с силой втягивает воздух в грудь. Первое время он ни черта не понимает, только озирается судорожно по сторонам, боясь увидеть то, что видел во сне, но нет. Он в машине. Лежит в откинутом пониже кресле, как и раньше, только теперь салон озаряет яркий синий свет. А голограмма в виде Старка «сидит» рядом с ним с глубокой обеспокоенностью на лице и яростно этот свет излучает. - Это просто кошмар, – убедившись, что Баки наконец его слышит, повторяет еще раз ИскИн, а потом, немного подумав, снижает свое свечение на минимум. – Только кошмар, и ничего более. Барнс невольно отмечает, что повышенная яркость нужна была только для того, чтобы его разбудить. Конечно же, в первом порыве он хочет послать ИИ нахрен вместе с его заботой, но быстро понимает, что не хотел бы очнуться в темноте. - Это не просто кошмар, – бурчит он, идя сам с собой на компромисс, и переворачивается на бок. ИИ молча разглядывает его с каким-то неуловимыми выражением на прозрачном лице, пока он пытается размять онемевшее плечо, а потом выдыхает, совсем как живой. - Ты не можешь знать этого, – скрипучий голос звучит неожиданно мягко, и это заставляет Баки на секунду задержать дыхание. – Наша память умеет создавать ложные воспоминания, и через десяток лет люди не в состоянии отличить, что случилось с ними, а что с их приятелями или даже в кино. Подлый лучик надежды едва трогает Баки за нутро, но он поспешно захлопывает перед ним дверь и поплотнее задергивает шторы. Очень заманчивая байка. Особенно удобная для такого как он, но… - Я в курсе, что у меня мозги как решето, – отмахивается Барнс, невольно ежась от того, как пропитанная потом футболка облепила тело. Больше возразить ему нечего. Он не слишком силен в мозгоправстве и вообще считает шарлатанством это все, но почему-то не спешит снова послать ИскИн в “далекое путешествие”. Он все еще слишком уставший, и разогнать сон дорогой явно не получится. Вот только липкий холодный ужас еще не растворился до конца и спать не дает. Он не хотел бы проснуться в темноте и один. Что ж, проснулся он при свете. Хотя предпочел бы Стива рядом, пускай и в темноте. Жаль только Стива тут нет. Да и Старка нет тоже. Настоящий Старк в лучшем случае посмеялся бы над ним. И тем не менее, Джеймс не посылает программу к черту. Слишком уж велико желание поверить в иллюзию, что тут есть кто-то кроме него. Барнс лезет на заднее сидение, чтобы быть подальше от места, где ему привиделся кошмар. ИскИн молчит, но он вдруг сам поддается желанию отсрочить путешествие в логово Морфея и продолжает фразу, которую заканчивать не планировал. – Да и какая разница? Что-то из этого все равно правда. Ты и сам знаешь. Это глупо, но он намекает программе на то, что могло задеть ее создателя. Старк бы понял, о чем он. Понял, и сразу представил бы ночную трассу и машину с мужчиной и женщиной в ней. Это было бы воспринято как издевка или, может, наоборот, как сожаление, но это не важно. Чувство потери настоящий Старк точно бы ощутил. А Баки чувствует в себе детское садистское желание потыкать палкой в самое больное место существа, которое не сделало ему ничего плохого. Ну или почти ничего. Почему так? Думать об этом совершенно не хочется. Джеймс падает на скрипучие кресла спиной и с минуту наблюдает за голубым свечением, отраженным в стеклах. До Ваканды и до того, как Стив спас его, он на каждой из многочисленных квартир включал всегда какой-нибудь старенький телевизор, чтобы не проснуться случайно в темноте и не продлить ненароком агонию кошмара. Забавно, что теперь у него тоже появилось своего рода портативное ТВ. Только если прошлые варианты выдавали преимущественно рябь и шипение, то этот будто неконтролируемо переключал все каналы подряд. Ну… сейчас это ТВ хотя бы поймало релакс-волну. - Знаешь, - задумчиво подает голос ИскИн спустя пару минут, но не оборачивается. – Даже если ты сделал что-то, что не можешь себе простить, то все равно есть способ с этим справиться. - Знаю, – насмешливо фыркает Барнс, прикасаясь пальцами к одинокому патрону в кармане. - Но у меня пока еще есть дела. Он не думает, что покончит с собой, как только убедится, что не к кому больше стремиться и некого больше искать. Просто эту пулю дал ему Брок - и это был ценный и запоминающийся подарок. - Если ты покончил с собой, то вряд ли это можно назвать победой. – презрительно хмыкает ИИ и все-таки оборачивается, сложив руки на спинке кресла. – Я про создание ложных воспоминаний. Его применяют, чтобы бороться с особенно тяжелыми психологическими травмами. Я изучал это и даже создал машину, которая помогает эти ложные воспоминания создавать. Как раз перед тем, как мы с тобой повздорили в бункере. - Э-э-э, нет! – неожиданно бодро скалится в ухмылке Баки. Эта идея кажется ему настолько абсурдной, что даже смешной. – Я ни за что и никому не позволю больше лезть мне в мозги. - Да я не об этом, – отмахивается нетерпеливо Искин. - Эту технику применяли еще до создания М.О.Р.Г. Психиатры просто просят пациентов представлять себе другой вариант развития событий, а не тот, что случился на самом деле. Говорят, что на сотый или тысячный раз срабатывает, а ретрограмма только помогает ускорить процесс. – Он отворачивается, и Джеймс снова переводит взгляд на отражение в стекле. Для Баки это все равно звучит как бред, и он ничего не может с этим поделать. А даже если представить, что этот метод работает, то что? Как переписать 70 лет Гидры? – Есть небольшое уточнение, – спустя минуту добавляет ИИ, выдергивая из раздумий. - Чтобы это сработало, ты должен дать себе разрешение простить себя. Иначе не получится. Если честно, Джеймс слушал вполуха, но последняя фраза чем-то цепляет его, вызывая мстительное желание еще раз «укусить» ИскИн, даже если укуса тот не почувствует. - А у твоего хозяина получилось? – Барнс точно знает, что он попал в цель. Он чувствует, что в этих советах есть много личного и точно знает, что Железному человеку было за что себя винить. Стив рассказывал про Альтрона, правда утверждал, что Старк убивался всего пару дней, а потом благополучно забыл, но… Но Баки этим не обмануть. Он и сам был спец в том, чтобы делать вид, что все в порядке. - Нет, – мрачно отвечает Искин, вызывая этим удовлетворенную улыбку на лице Баки. – И я говорил уже, что он мне не хозяин! И мне неприятно говорить «он», потому что «он» – это я. Запомни уже! – ворчливо скрипит программа, и Джеймс, совсем уже не скрываясь, улыбается, убирает руку под голову и довольно прикрывает глаза. - Да-да, конечно… - притворно обещает он, и волна маленькой дурацкой победы уносит его в сон.