Последний единорог

Вообще-то Баки и не думал засыпать. Им овладело странное желание послушать болтовню ИскИна, хотя это и было бесконечно глупо. Ему даже вспомнился один из молоденьких солдатиков на базе ГИДРы, что нес дежурство возле клетки Зимнего, которая служила ему домом, пока он был вне заморозки. Солдатик этот все время носил с собой какую-то странную пищащую дрянь, похожую на брелок от автомобиля и забавлялся ей долгими ночами, хотя суть этого «развлечения» Солдат понять не мог. На его взгляд неведомая хрень только издавала отвратительные звуки и заставляя своего хозяина то нестись к ней сломя голову, то бестолково тыкать в нее пальцами. Однако тот очень сильно расстроился, когда Зимний улучил момент и раздавил ее, ловко вытащив ее из чужого кармана. Уже на свободе он увидел такую же штуку у вакандских детей и узнал, что это странная примитивная цифровая имитация питомца или вроде того. И тогда он посчитал эту странную привязанность еще более глупой. Его голосовой помощник не издавал писклявых мелодий и не помещался ни в пару десятков пикселей, ни в серый экран. Он обволакивал его теплом и бубнил что-то про странную лошадь с рогом во лбу, которая зачем-то поперлась искать таких же странных лошадей, но подло подкравшаяся сентиментальность требовала… Требовала что? Почтить память почти павшего собрата по оружию? Почтить оружие? Это было более трезвой мыслью, потому что Барнс еще помнил как трепетно относился к своей винтовке во время Второй Мировой. У нее даже было имя. Он звал ее Люси, по имени самой красивой девчонки, которую он успел поцеловать до отбытия на фронт. Хотя «Люси» все-таки заслуживала почтения больше, так как не юлила и не заводила его в задницу, из которой потом помогала вылезать. Баки не собирается спать, но обычно живой и вызывающе напористый голос сейчас звучит неестественно тихо и будто задает размеренный ритм, под который веки сами смыкаются. Барнс думает, что даст только немного отдохнуть глазам, но мгновенно проваливается в темноту. Темнота поначалу совсем не кажется кромешной. В нее вплетаются золотистые нити света, и убаюкивающий голос струится над поверхностью сонной реки. Баки кажется, будто он сам плывет по волнам или парит в воздухе, а потом оказывается в коридоре, наполненном тусклым светом желтоватых ламп. Эта картина поначалу кажется даже немного уютной, но чем дальше он ступает по своей дорожке из рыжего кафеля, тем тяжелее становятся его ноги и громче шаги. Спустя пару минут они бьют по ушам отражаясь от грязно-зеленых стен, выкрашенных лишь до половины. Да и приятный поначалу приглушенный свет тоже кажется все тревожней и грязней. Стук ботинок о пол становится похожим на похоронный бой барабанов, провожающих вакандских воинов в последний путь и заставляет застрять в горле тревожный тугой комок, а время вязнет в мутном пространстве, как муха в патоке. Стены начинают ощутимо давить и в голову закрадывается страх, что он обречен идти по этому туннелю вечно. Это кажется самым ужасным исходом, и хочется оглянуться и посмотреть, что осталось там за спиной, но позвонки будто срослись в неподвижный столб. Кажется, кто-то научился управлять его телом в обход его воли, и это слишком уж похоже на то, что он испытывал, едва очнувшись от очередного «вечного» сна. Только тогда он испытывал еще и облегчение от того, что все-таки проснулся, а теперь его одолевает ощущение, что он никогда не выйдет отсюда и не вернется из кошмара в мир живых. Лампочка над головой начинает мерцать. Вернее, мерцают много разных неотличимых друг от друга лампочек, которые он проходит череду за чередой, а потом они гаснут. Гаснут все разом, и в мышцы Барнса будто тоже перестают подавать ток. Он умудряется наконец остановиться, но, когда свет загорается вновь, его сердце проваливается куда-то вниз и жмется к позвоночнику маленьким скулящим щенком. Теперь коридор не бесконечный. В самом конце его маленькая каморка, которую от него отделяет массивная решетчатая дверь. Это его дверь. Это его клетка, где он провел бесконечные мучительные часы, ожидая что его снова поволокут на смерть, потому что каждый раз, когда его кидали в криокамеру, он был уверен, что больше не проснется. И в этой крошечной тюрьме спиной к нему стоит человек. Баки смотрит с недоверием на слишком хорошо знакомую спину, с застывшим на ней перекрестьем ремней, но уже через секунду сам добровольно шагает вперед. Поначалу он делает лишь робкие шаги, боясь, что видение развеется, но вскоре переходит на бег. Сердце несется вперед едва ли не быстрее чем он сам. Брок здесь. Он жив. Стоит, как всегда сложив руки на груди, и чем ближе становится знакомый силуэт, тем больше внутри разгорается надежда. Барнс не знает, что он хочет сделать: побить ублюдка, убить, надавать по щекам или просто схватить и не отпускать, — но, когда до заветной цели остается меньше метра, Рамлоу резко разворачивается и толкает его в грудь. Туда, обратно в чертов коридор с желтыми лампами. Такими же желтыми, как глаза наемника. Толкает, не дав даже прикоснуться к себе, хотя это вряд ли могла бы позволить длина рук хендлера, и Баки застывает, уставившись в знакомое лицо. В то лицо, что он раз за разом неизменно вспоминал, сколько бы раз его мозги не пропускали через мясорубку. «Блендер», — так называл машину для обнуления Брок. В резком свете люминесцентных ламп лицо куратора еще больше становится похожим на череп. Он стоит, как под неумело выставленными софитами, в то время как сам Барнс остается в желтоватой полутьме. Стив говорил, что на лице Рамлоу не осталось живого места после «Озарения», но сейчас тот такой же как был. Такой, каким Баки помнит его или, вернее сказать, помнит Зимний. Только вот в обычно жестоких и живых глазах сейчас будто застыла смерть. Брок смотрит на него с бесконечной усталостью. Смотрит, как на глупого ребенка, но совсем не так, как это порой случалось с ним. Смотрит так, будто хочет впервые в жизни извиниться за все, но прежде чем Барнс это до конца понимает и успевает что-то сделать, тот захлопывает с грохотом железную дверь. — Живи, — едва шевелясь, отдают приказ чужие губы, и Барнс чувствует, как в его глотке застревает отчаянный крик. Он хватается за стальные прутья, что есть силы, но тяжелый замок уже крепко захлопнул свою пасть. Брок отступает, пятится спиной к стене, а Джеймсу кажется, что тот просачивается как песок сквозь пальцы, но он все равно упрямо тянется и рвет на себя дверь. Тупым ножом тупая надежда проворачивается в его внутренностях даже тогда, когда Рамлоу спокойно достает из кобуры свой старый глок и поднимает глаза, будто последнее что ему хочется — так это смотреть на Баки. Дуло до одурения медленно погружается в чужой рот, и раздается оглушительный выстрел. Барнс выныривает из сна и из черноты, подскакивая на холодной земле, и тут же подрывается на ноги. По правде говоря, он и сам не знает, что творится в его голове, когда он оглядывается на рябящую светом голограмму, взирающую на него широко раскрытыми глазами, а затем начинает метаться по липкому влажному песку. Он проходит вправо, потом налево, судорожно обшаривая глазами небольшой дикий пляж, еще раз окидывает взглядом молчаливо вопрошающий Искин и устремляется к разрушенному мосту. — Что ты делаешь? Куда ты? — ошарашенный голос ИИ, как и напряженно застывшие морщины на светящемся лбу, явно сообщают Баки о том, что он не в себе. Но Баки и так не в себе. Он бы даже спорить об этом не стал, потому что едва его голова чуть-чуть проясняется, он понимает, насколько его намерения безумны. Правда он совершенно не находит внутри своей черепной коробки ничего похожего на желание это безумие остановить. — Собираюсь вытащить твой чертов реактор из воды, — не сбавляя хода и не оглядываясь, бросает он. Черт его знает как именно на него подействовал чертов кошмар, но Барнсу вдруг становится решительно все равно, чем все это закончится. Он просто не может сидеть здесь и ждать, когда погаснет этот дурацкий огонек, похожий на язычок пламени газовой плиты. — Отлично. Просто замечательно, — явно не оценив героического порыва, фыркает программа, так будто он заявил, что пешком дойдет до Луны. — А ты в курсе, что кислород у тебя закончится раньше, чем ты достигнешь дна? Или может, у тебя в кармане припрятан батискаф? Если так, то извини, я не просчитал всех нюансов. В скрипучем голосе отчетливо слышится насмешка, но Джеймс не просто так смиренно принял от Стива титул упрямого осла, чтобы пасовать под давлением каких-то там насмешек или здравых доводов. — Не кончится, если найти хороший утяжелитель и что-то что заменит газовый баллон, который поможет дышать и быстро всплыть, — Баки понимает, что проще сказать чем сделать, но глупых идей хватает в его голове, чтобы попытаться себя окончательно угробить. — Какая-нибудь глыба, буксировочные тросы и подушки безопасности, например. Сказанное даже в его ушах звучит как план романтического самоубийства вместе со светящейся консервной банкой, но почему-то Джеймс решительно не хочет думать об этом. — Ты же вроде из Бруклина? Не знаешь, что такое кессонная болезнь? — Старк издевательски кривит губы, даже не стараясь толком изобразить настоящую улыбку. — Это ты не знаешь, что такое Зимний Солдат, раз считаешь, что меня может убить какая-то лужа. На лице программы на секунду отображается замешательство. Лишь на секунду, но Барнс чувствует, как самодовольство лижет его горячим языком по груди, и это заставляет его торжествующе усмехнуться. ИскИн похоже и правда мало осведомлен о способностях Зимнего, и это неудивительно. Баки и сам не знает, что будет, но голосовому помощнику об этом знать необязательно. — Планируешь найти реактор за пять минут? У нас тут конечно не Северный Ледовитый, но напомню, что мой отец потратил на поиски кое-чего покрупнее весь свой остаток жизни. ИИ бросает это насмешливо и легко, но именно это легкомыслие разжигает в Баки злость. Он впервые так четко осознает, кто перед ним. Вернее, кто мог бы быть, если бы был жив. Избалованный ребенок, младше его самого лет на тридцать, обиженный на отца и заявляющий, что поиски его лучшего друга были идиотской затеей. Самовлюбленный бунтующий подросток, готовый низвергнуть все, чем дорожили те, кто его породил. — И он не остановился, — развернувшись, медленно и по слогам проговаривает Барнс, с трудом сдерживая бешенство. Улыбка в секунду исчезает с лица голограммы, и можно было бы сказать, что оно «потемнело», если бы оно так явно не излучало синеватый свет. Баки знает, что говорит. Знает, что даже ненастоящий механик поймет его. «Вот поэтому ты бы никогда не заслужил уважения Говарда. Поэтому ты не герой. Поэтому Стива тот ценил больше, чем тебя». Слова остаются невысказанными, да и правдой они быть не могут, потому что Говард так и не узнал, каким вырос его сын, но по осунувшемуся призрачному лицу ясно, что Старк понял. — Остановился, — каким-то не своим голосом выдыхает ИскИн, и Баки кажется будто он снова перенесся в злосчастный сибирский бункер, — когда сел в ту самую машину и встретил тебя. В этих словах так много злости, что они и правда заставляют Джеймса оторопеть. Тот Старк, которого он сейчас перед собой видит, слишком похож на того настоящего, которого он видел, стоя на промерзшем бетоне. Но чувством вины Баки накрыть не успевает, потому что полный ярости взгляд голограммы скользит в сторону и та почти устало говорит. — Он умер, Барнс. Да и я уже давненько мертв. Оно того не стоит. Звучит почти примирительно, но по спине почему-то пробегает холодок, и кажется, что все уже случилось. Баки жалит прямо в темечко острое осознание, что он УЖЕ остался один, но, будто пытаясь от этого чувства сбежать, он упрямо разворачивается и идет вперед. — Не говори мне, что не знаешь, где именно твоя волшебная лампа осела на дно. Все равно не поверю, — глухо бросает он, когда ИскИн снова открывает рот. — Приблизительно… Очень приблизительно, Джеймс, — скрипучий голос на сей раз звучит почти отчаянно. — Это одна из систем защиты. Я привязан к реактору, но не могу его запеленговать. Могу рассчитать траекторию падения, но будут погрешности. И как ты собираешься вычислить этот участок в темной воде? По шагам? — По времени. Ты можешь сказать, сколько времени плыть, и если ты собираешься сказать, что у меня нет часов, то лучше завали хлебальник, потому что в моей башке таймер, которому твои ролексы не чета. — Это не важно. У нас просто не хватит времени, — всплескивает руками ИИ. — Прямо таки нет? — Барнс одаривает программу испытующим взглядом. — А если учесть, что на том берегу аэропорт? Видя, как в растерянности приоткрывается обычно насмешливый рот, Джеймс понимает, что кое-что ему снова намеренно «не договорили». На светящемся лице отчетливо застывает напряжение, в котором слишком явно читается нежелание отвечать на вопрос. — То есть ты хочешь сесть на «птичку», что простояла без обслуживания хер знает сколько лет? От борьбы с алгоритмами и нежелание дать прямой ответ, голограмма идет рябью и ее так корежит, что изображение на какой-то момент распадается на пиксели. Кажется, ИскИну и правда не просто соврать, и именно в этом причина странного цифрового недуга, но сердце Джеймса все равно пропускает удар. На секунду кажется, что батарейка уже села, и дурацкий ИИ сейчас совсем погаснет, но едва тот сдается, картинка сразу прекращает рябить. Вот только необъяснимый ужас, прилипший к спине Баки, никуда не девается. — Да, можно успеть, но я не думаю, что это оправданный риск. — А я не думаю, что твоего мнения кто-то тут спрашивал! — выпаливает Барнс. — Если бы я хотел, чтобы кто-то думал за меня, то я вернулся бы в ГИДРу. Там дохрена ублюдков, которые точно знают кому, что и когда делать. Мне бы стоило самому скинуть тебя за борт, как только ты вздумал что-то решать за меня. Но вот же, блядь, незадача! Ты единственный, с кем я до конца жизни могу перекинуться хоть парой слов! Так что будь добр, закрой свой рот и перестань уже быть таким эгоистом! От такой отповеди программа ненадолго впадает в ступор. Что уж говорить. Джеймс и сам немного в шоке от своих попыток доказать свое право на глупую и бесполезную смерть. Старк — его личный враг, и от него почти ничего не осталось. Да и Говарда он видел пару раз в жизни, и тот скорее был приятелем Стиву, чем ему самому, однако… Однако от странного чувства, что он должен спасти странный призрак странного миллиардера, так и не удается избавиться. — Да стой ты! — светящаяся рука снова вскидывается, будто норовя ухватить за рукав, и снова останавливается где-то на подлете, а на лице ИИ застывает гримаса бесконечной усталости и мучений. — Ты заставляешь меня нарушать все законы робототехники. — Так ты и не робот, — резко скалится Барнс и впервые замечает в позе голограммы что-то отдаленно похожее на покорность. — Нет, но очень близко, — вяло возражая, клонит голову набок ИскИн, и Баки решает, что это вполне можно счесть за победу. … «Я все еще думаю, что это бред». «Да ладно! Что здесь может пойти не так?» Барнс вспоминает скрипучий голос программы и то, как сам почти истерично смеялся в ответ. Что могло пойти не так? Да примерно все в этом идиотском плане. Джеймс все-таки не был глуп настолько, чтобы этого не понимать. Да, Старк собрал свой дурацкий костюм в дурацкой пещере, но того было почти три месяца, две целых руки и MIT за спиной, а все что они смогли собрать сейчас, это лишь сеть из ремней для каменной глыбы, да несколько полу-надутых воздушных мешков, вырванных из ближайших тачек. Больше похоже на попытку ребенка соорудить парашют, чем на инженерную мысль. ИскИн, едва смирившись с неизбежным, гасит свое свечение на минимум и почти превращается в тень, а потом и вовсе гаснет. «Я сейчас усну и, возможно, не проснусь… Скорее всего, не проснусь. Независимо от того, что ты сделаешь или не сделаешь.» Скорбная речь программы звучит так упаднически, что если бы у нее была настоящая голова, то Барнсу хотелось бы ее размозжить о чертову бетонную плиту, что он собрался использовать в качестве грузила. «Я скорее всего не узнаю, но я буду рад, если ты передумаешь…» Оставшись один на мосту, Джеймс какое-то время стоит на краю и пытается сам себе объяснить, зачем это делает. Хотя скорее он перебирает причины, по которым этого делать не следует, но все равно не может себя никак убедить. По внутренностям гуляет склизкий тревожный холодок. Кто-то верно сделал для него проклятыми все мосты в мире, но… почему-то стоять вот так чувствуя промозглый ветер и осознавая, что вероятно во всем человеческом мире он остался совершенно один, оказывается страшнее. Баки делает шаг, упираясь в край бетонной глыбы, а дальше та делает все сама. ИскИн предупреждал, что нужно держаться за тросы покрепче, прижаться к камню и ждать встречи с водой, но нога у Барнса просто тупо соскальзывает, и он в первые же секунды бьется о бетон головой, хотя тросы и не отпускает. Очень долго не отпускает, хотя даже не может вспомнить, достиг ли все-таки дна. Перед глазами чернота, внутри раздирающая легкие боль, а снаружи неподъемная ватная тяжесть, грозящая переломать и ребра, и его несчастный хребет. Признание фатальной ошибки случается поздно. Слишком поздно, чтобы откатить что-то назад. Он не сможет. Ничего не получится. Ничего не отыскать в толще черной воды. Единственное, чего он добился, это быть похороненным заживо, и последнее, о чем Баки думает, так это о том, что настоящий Старк все-таки сумел ему отомстить. Почему-то эта мысль заставляет его усмехнуться. … Яркое солнце заливает лучами лужайку и слепит так, что от яркой зелени травы рябит в глазах. Справа раздается звонкий радостный лай, и, оборачиваясь, Баки видит Теслу. Пес несется по газону в сторону подъездной дорожки, перепрыгивая прямо через заросли гортензий, а затем и через аккуратные кусты ярко-малиновых роз. Джеймс улыбается, когда собака, виляя хвостом, подбегает к соседу и его сытой холеной болонке. Он даже машет молодому мужчине рукой, про себя отмечая, что собаки и правда похожи на своих хозяев. Гель на волосах лощеного банковского клерка блестит не хуже, чем шерсть его собачки. А Тесла, как и сам Барнс, видимо не в состоянии пропустить ни одного симпатичного пушистого хвоста. Баки самодовольно хмыкает, но, заслышав знакомый голос, тут же расплывается в широкой искренней улыбке. — Бак. Я же просил тебя следить за тем, чтобы твой пес не приближался к моим цветам и соседским питомцам. Стив как всегда пытается выглядеть строгим, но нежность в его голосе все равно прорывается каждый раз, когда его взгляд встречается с мрачноватой фигурой своего старого друга, и Джеймс это знает. Знает и пользуется. — Да брось, Стиви… Глен не против, да и его малышка Лулу тоже, — Барнс разворачивается нарочито развязно и клонит голову на бок так, как Стиву особенно нравится, чтобы сразу сломить любую волю к сопротивлению. — Это все наш с Теслой животный магнетизм. Такое обаяние не должно простаивать попусту. Баки лучезарно улыбается, скользя взглядом по высокой фигуре, ступающей по ровной каменной дорожке от белостенного домика и бережно обнимающей маленькую фигурку на руках. У Джеймса нет сомнений, что это его дом. Небольшой, но уютный, чистый, пахнущий домашней едой и стиральным порошком из-за любви Стива к чистоте. Это его лужайка с буйством цветов и большим раскидистым ясенем. Его собака. Его парень и друг в одном флаконе. Его маленький тощий ребенок с разбитой коленкой у Стиви на руках. — Что-то случилось? — спрашивает он, когда Роджерс подходит совсем близко, и внимательно вглядывается в большие недовольные глаза их чада и крепко поджатые губы. — О! Ничего особенного… — с демонстративным сарказмом тянет Стив, закатывая глаза и чуть подбрасывая мальчонку на руках. — Просто кто-то считает необходимым проверять каждый запрет на целесообразность. — И что же на этот раз? — Баки искренне пытается не смеяться, но получается у него откровенно плохо, и ухмылка намертво прикипает к уголкам рта. — На этот раз мы решили убедиться, что чинить газонокосилку — это задача для тех, кому больше семи лет, — фыркает Роджерс. — Благо, дело дошло только до попытки достать инструмент с верхней полки и небольшого полета с высоты в полтора ярда. Да? Тони? Капитан обращается к мальчику, который стыдливо прячет от Джеймса взгляд. Баки кажется забавным стремление мальца везде сунуть свой нос, хотя он и думает о том, что пора бы закрывать дверь в гараж. Он тянет руку, чтобы погладить ребенка по голове, но замирает едва только слышит знакомое имя. — Тони? — он говорит это едва слышно, и виски резко пронзает нестерпимая боль. — Да… — удивленно отвечает Стив, и Барнс переводит взгляд с маленького уха и курчавого затылка на друга. — Ты забыл, как зовут собственного сына? Улыбка Роджерса становится какой-то изломистой, а Джеймсу кажется, что свет слишком резко бьет его по глазам. — Нет, но… Баки кажется, что благостная картина вокруг становится какой-то слишком сюрреалистичной. Он еще раз оглядывается вокруг, и теперь трава кажется ему слишком зеленой, белый домик таким идеальным, что будто вырезан из картона, а пенные шапки цветов будто снятыми с погребальных венков. Его начинает слегка тошнить. Мигрень. Наверное, это мигрень. Он раньше сам ничего похожего не испытывал, но по описанию очень похоже. Барнс оглядывается и видит снова соседа. Все еще напротив его дома, и тот все еще машет ему рукой, а Тесла виляет хвостом в той же позе, что минут десять назад, будто мир замер, едва стоило Джеймсу отвернуться. — Бак! Бак, что с тобой? — зовет Стив, явно обеспокоенный, и Барнс понимает почему, когда капли пота скатываются ему на глаза. — Ты плохо выглядишь. Пойдем в дом. Роджерс хватает его за руку, но Баки непроизвольно отдергивает ее. Все мысли путаются. Кажется, что что-то не так, но он никак не может понять что именно. — Погоди, — Джеймс отшатывается, пытается снова посмотреть на Стива, но не может из-за слишком яркого света. — Как он оказался у нас? Закрывая глаза ладонью, Баки кивает на ребенка и понимает, что его пробирает неизвестно откуда взявшийся страх при взгляде на угловатые плечи и покрытую темными вихрами голову. Почти ангелочек, но кишки почему-то стягиваются тугим узлом. — Что значит «как», Баки? — с недоумением и легкой укоризной тянет Стив. — Теперь он наш. Мы ведь не могли оставить его одного. Не после того, как ты убил его родителей… Большие детские глаза медленно поворачиваются. Поворачиваются, будто отдельно от лица, и Барнс чувствует, как большой шипастый тошнотворный ком подкатывает к горлу. Милое насупленное личико раздосадованного своей оплошностью ребенка превращается в сгусток ненависти, и Джеймса пробирает холодом до костей, а головная боль резко усиливается. Мальчишка кажется ему в этот момент самим дьяволом, не меньше, и от этого зрелища хочется немедля бежать. — Бред! — выпаливает он и панически пятится. — Это бред! — Баки, это не бред. Это наша жизнь. Что с тобой? Стив пытается его преследовать, но Джеймс разворачивается, отчего и мир будто закручивается взбесившимся волчком, а ноги подкашиваются, как у тряпичной куклы. Свет. Краски, блики, вспышки. Все бьет по мозгам. Собачий лай звучит у самого уха и рвет в клочья барабанные перепонки. — Не может быть! — Барнс пытается переорать навалившиеся на него образы и звуки, но тонет в этой какофонии, и ему становится так больно, что он падает на землю. Все затопляет чертов свет. Яркий, как лампы проклятого Золы, но перед глазами так и застывает полный ненависти взгляд черных глаз. … Баки чувствует как что-то горячее скользит по щеке. Что-то горячее, шершавое и влажное, хотя он и сам мокрый как мышь, а потому последний факт доходит до него с большим опозданием. Воняет, кстати, от этого «чего-то» крайне мерзко, а когда он открывает глаза, то монохромная тень скачет перед ним как пинг-понговый мячик, отчего еще сильнее начинает мутить. Еще не до конца придя в себя, он пытается подняться и при первом же движении исторгает из себя не менее пинты воды, только после этого встречаясь взглядом с неестественно бледными голубыми звериными глазами. Пес живой. Эта мысль шокирует его едва ли не больше, чем тот факт, что он сам еще не жарится в дьявольском котле. Вероятно, всплыл дальше по течению или его прибило к берегу, или в суматохе Баки только показалось, что тот отдал душу богам Асгарда. Или кому там еще? А может, просто рай с адом расформировали, раз уж жалких людишек нигде не осталось, ведь работать до последнего клиента могут разве что придорожные кафе. Мысли похожи на баланду, которой его потчевали в ГИДРе, но на какой-то неведомой интуиции Барнс опускает глаза вниз и видит зажатый между пальцев реактор, на который он опирается, как на крошечный для его туши постамент. — Черт, — только и выдыхает он, прежде чем перевести взгляд на немилосердное солнце и подскочить на ноги. Если он не провалялся в отрубе несколько суток, то у него есть еще как минимум четыре часа. Тесла заходится счастливым лаем, когда новоявленный хозяин подает активные признаки жизни, и семенит следом, едва Баки срывается с места в сторону ближайшего моста. Барнс успевает пробежать почти десять ярдов, прежде чем, опомнившись, тормозит, преодолевает еще несколько шагов назад и закидывает одним движением пса на плечо. Стоило бы поберечь несчастное животное после всего, что случилось, но страх подстегивает Джеймса не хуже жокейского хлыста, и он кидается к единственной уцелевшей переправе со всех ног, не обращая внимания на перепуганное бульканье в районе своего затылка. Он бежит к мосту. К единственному уцелевшему мосту с застрявшим на нем товарняком, но даже не вспоминает о своем застарелом ужасе и перед высотой и перед поездами, когда бежит по путям. Гораздо больше его пугает время, которое утекает. как песок сквозь пальцы, а может даже как мутная вода, что едва не прикончила их всех, а кое-кого может еще прикончить. По правде говоря, он не осознает до конца своего испуга, ни когда в спешке ищет аэропорт, ни когда заправляет покрывшийся пылью крошечный самолет топливом, никогда запускает все приборы и слышит вполне живой рев забытой всеми машины. Холодные щупальца страха опутывают его уже на большой высоте, когда все вокруг будто замирает, и остается только ждать и делать ставки, успеет он или нет. Координаты у него, слава всем мертвым богам, из головы не выбило, но трудно не сомневаться в себе, наблюдая как приближаешься к бескрайним лесам. На Старка не похоже. Не похоже на то место, где тот мог бы обитать. Баки скорее ожидал бы увидеть очередную башню, а тут если что-то подобное и было, то сгнило и рухнуло пару столетий назад, а пары столетий еще явно не прошло. Единственная рука начинает подрагивать, и штурвал скользит под вспотевшей ладонью. Джеймс думает, что все уже кончено, когда начинает снижаться в поисках хоть какого-то места для посадки, и пытается привыкнуть к этой мысли, но подлая зудящая искра надежды не дает даже вздохнуть. Хотя о какой надежде речь, когда ему придется приземляться на заросшее поле? Он даже думает, что разумней было бы на все плюнуть и долететь хотя бы до ближайшего городка, когда кабину пронизывает легкий голубоватый свет. Полупрозрачное свечение точно сканер пробегает по коже и обшивке самолета, а потом среди густой травы вспыхивают метки посадочных огней. — Добро пожаловать, мистер Барнс, — из ниоткуда раздается вкрадчивый женский голос, и Джеймс вздрагивает за секунду до того, как колеса самолета касаются земли. … Везде в этом дивном новом мире приходится продираться сквозь заросли, но только не здесь. Огромные вековые сосны тянутся к небу будто с вытоптанных лужаек, ботинки не тонут в настиле из иголок, а деревянные строения остались нетронуты даже вездесущим мхом. Барнс особенно не разглядывает. У него нет часов, чтобы проверить время, а про «внутренний таймер» он мягко говоря приврал. Приходится исходить из того, что времени у них в принципе нет, и, выпрыгнув из кабины самолета, он сразу переходит на бег, впервые за долгие годы чувствуя как ноги немеют от усталости. Перепуганный полетом пес тоже едва держится на своих лапах, но все равно издает какой-то до безумия радостный вопль и пытается мчаться следом, спотыкаясь как неловкий щенок. — Мастерская. Где его блядская мастерская? — захлебываясь воздухом, требует Джеймс, и личный Старковский искин услужливо подсвечивает ему путь будто колдовскими огнями из низкой травы. Похоже на предсмертный бред. Мало того, что застывший вне времени дом похож на галлюцинацию, так и ведет его программа ко входу в типичный гараж типичного реднека, до которого Старку так же далеко, как далеко Баки до балетной пачки. Что тут вообще может быть? Какие к черту высокие технологии? Тут место старому пикапу и садовой тачке разве что. Он с размаху толкает дверь и только тут замечает небольшие различия с жилищем типичной деревенщины. Слишком чисто, слишком все упорядоченно, похоже больше на жилое помещение, чем на хозблок, и это заставляет Баки заметаться по кругу средь полок и верстаков. — Где?! — злясь на бестолковую программу почти выкрикивает он, запоздало соображая, что даже не озвучил цели своего прибытия. — Где батарейки для этой поебени? — скользкими пальцами он с трудом вытаскивает из кармана реактор и зачем-то поднимает его к потолку, хотя ни одной камеры слежения не видно. К удивлению Баки, пояснений не следует, а сразу в стене открывается потайное окно, где покоятся ряды похожих на карты памяти пластинок. Он незамедлительно хватает одну из них, с грохотом укладывая реактор на стол. ИскИн оказывается не таким уж бестолковым и Джеймсу приходится это признать, когда схема замены аккумулятора повисает в виде голограммы перед ним прежде, чем он успевает сообразить, что не знает что делать. Вот только едва он собирается засунуть в открывшийся порт палладий, вкрадчивый женский голос программы заставляет его замереть. — Вы уверены в том, что делаете, мистер Барнс? — вопрошает искин, и отчего то каждая мышца в теле Баки обращается в камень. Он так и замирает с занесенным над реактором рукой и косит взгляд в бок, хотя бесплотный ИИ ему не увидеть никак. — Что за странные вопросы? — нервно усмехается Барнс, так и не решаясь шевельнуться. — Не жаждешь увидеть любимого хозяина? Звучит как ирония, но программа молчит слишком долго. Или Баки только так кажется? — Я считаю присутствие другого искина избыточным, сэр… — в итоге чеканит Искин с холодным равнодушием. Она явно собирается сказать что-то еще, но Джеймса разбирает нервный истерический смех. Не то чтобы его паранойя хоть немного притихла, но собственная подозрительность уже доставила ему неприятностей, а стоит промедлить еще немного и… Боясь передумать он втыкает пластинку в порт слишком поспешно. Ловит себя на желании тут же ее выдернуть, но маленькие железные жвалки механизма уже намертво хватают ее, как челюсти здоровенного жука, и та исчезает в чреве железного кругляша. Барнс смотрит на реактор, не зная чего опасаясь больше, того что слишком поздно или, наоборот, нет. — Понятно, — запоздало отвечает он, просто пытаясь заполнить давящую на мозги тишину. — Был драгоценный начальник, а теперь досадный конкурент. Джеймсу неловкая шутка кажется даже удачной. Жаль, искин не может или не хочет посмеяться над ней. — Объективно, я обладаю бОльшими функциями и возможностями, — немного надменно заявляет приятный женский голос. — А мой босс никогда не отличался приятным характером. Эти слова заставляют Баки усмехнуться, хотя он и чувствует горечь во рту. Дурной нрав — это чистая правда, но он успевает уловить лишь первые нотки тоски по этой дурости, прежде чем металлическая шайба загорается ярким светом и, кажется, сейчас взорвется, но вместо этого вспыхивает знакомый силуэт. Вот теперь Барнсу хочется заржать в голос от облегчения. Настолько растерянно выглядит полупрозрачная фигура, перерезанная по пояс широким столом, озирающаяся по сторонам с открытым ртом, так будто и правда только что резко вышла из комы. Ноги у Баки резко подкашиваются, будто теряя последние силы, и он оседает на пол прямо там где и стоял. — Один-один, ублюдок! — с непомерной радостью выплевывает он в растерянное лицо голограммы и даже не пытается отбиться от пса, когда тот одним прыжком чуть не укладывает его на лопатки, принимаясь яростно вылизывать лицо.