Это должен был быть ты || It had to be you

Месяц спустя Беллатриса так и не приблизилась к выяснению того, что беспокоило Сириуса. Она вызывала Андромеду бесчисленное количество раз — запуская это диагностическое заклинание и этот тест — пытаясь определить, было ли это какой-то физической болезнью или остаточным эффектом, оставшимся от проклятия. Андромеда, наконец, сказала ей, что у нее закончились идеи, и что бы это ни было, она находится за пределами ее компетенции. Беллатриса знала, что его состояние ухудшается с каждой неделей, и в этот момент она боялась, что у нее не было другого выбора, кроме как пригласить целителя из больницы Святого Мунго и официально осмотреть его. Эта мысль заставляла ее чувствовать, будто она задыхается всякий раз, когда она приходила ей в голову. Она так живо помнила свои годы в Азкабане, втиснутой в камеру без окон. Здесь всегда было сыро, темно и ужасный холод, от которого до боли пробирались кости. Дементоры, очевидно, тоже не были удовольствием, но на самом деле самым ужасным было оказаться в ловушке собственного разума без выхода. Вы не могли разговаривать с другими заключенными, вы не могли видеть солнце, казалось, что с каждым днем ​​вы все ближе и ближе приближались к безумию. Иногда, когда она смотрела на Сириуса, она могла видеть сквозь его остекленевшее выражение, что он снова был в том месте. Несмотря на то, что она знала, что Сент-Мунго находится далеко от тюрьмы, она ненавидела мысль о заключении его каким-либо образом. Он постоянно бродил по третьему этажу, его гулкие шаги заставили ее перенести свой кабинет со второго этажа на четвертый, где она не могла слышать, как он шагает над головой. Конечно, у переезда были и другие преимущества — лучшее освещение, окно с видом на улицу, камин для доступа в камин и фамильяров, и, что наиболее важно, это означало меньше шансов столкнуться с Гермионой, поселившейся на втором этаже. Первые две недели после того, как Гермиона присоединилась к дому, были для Беллы почти невыносимыми. Ей казалось, что везде, куда бы она ни повернулась, была младшая ведьма — теплая и милая — и заставляющая Беллатрикс чувствовать себя абсолютно несчастной. В идеальном мире, где не было препятствий для их союза, Белла чувствовала, что может слушать разговоры Гермионы целый день. Ни о чем. Другая женщина имела репутацию всезнайки-книжного червя и в некоторых кругах считалась скучной. Но Беллатрикс чувствовала обратное. Ум молодой ведьмы был необычайным. Было действительно ужасно притворяться незаинтересованным, когда она чувствовала что-то иное. Она просто убегала из комнаты всякий раз, когда входила Гермиона. После двух недель чахлых разговоров и избегания, Гермиона, похоже, отказалась от своих попыток установить контакт. Белла была рада этому… когда она не была из-за этого ужасно подавлена. Она жила опосредованно через своих сестер и их отношения с младшей ведьмой. Андромеда считала ее своего рода суррогатной дочерью, которая, как предполагала Беллатрикс, будет чувствовать себя неловко, когда все станет известно. Она могла сказать, что Нарцисса тоже наслаждалась ею, но Беллатрикс задавалась вопросом, сдерживалась ли Нарцисса ради нее — так и не сблизившись с Гермионой так, как ей, казалось, хотелось. Цисса сдержала свое слово и никому не рассказала об их разговоре в поместье Малфоев. Хотя Беллатрисе не хотелось снова обсуждать это, она видела внимательный взгляд Нарциссы всякий раз, когда Гермиона была рядом с ними, и это больше раздражало Беллатрикс, чем успокаивало ее. Она волновалась, что Гермиона уловит ее поведение, но другая женщина, похоже, думала, что Нарцисса ведет себя как всегда сдержанно и надменно. Гарри уловил напряжение, Белла могла сказать. Он еще ничего не сказал, но она знала, что это лишь вопрос времени. Он уже обращался к ней по поводу Сириуса — и она была счастлива, что после трудного, но откровенного разговора — они пришли к единому мнению. Однажды ночью Беллатрикс проснулась от того, что ее желудок урчал от голода. Она встала с кровати и обдумала события дня. Она была в процессе своих исследований, и, возможно, она пропустила ужин… и обед… и она не могла вспомнить завтрак, но была уверена, что выпила по крайней мере чашку или две в течение дня. Она накинула халат и решила спуститься на кухню, чтобы что нибудь скушать. Она вышла из комнаты и сонно спустилась по лестнице на кухню, где резко остановилась. Сириус сидел за столом и писал на пергаменте, а Гермиона стояла у раковины, но атмосфера была напряженной. Она перевела взгляд с Сириуса на Гермиону, которая обернулась, когда услышала, как она вошла. Стараясь изо всех сил сохранять холодное нейтральное выражение лица, она вопросительно подняла брови. — О, привет, Белла! — весело сказал Сириус, увидев ее. «Я помогаю Энди со списком на день рождения Гарри!» Беллатриса могла только моргать, пока ее разум трясся от шока. Она никогда не встречала его в подобных эпизодах, когда он, казалось, понятия не имел, с кем он. «Как мило, Сири», — сказала она, изо всех сил стараясь улыбнуться и скрыть растущее беспокойство. Беллатриса повернулась к Гермионе. — Энди… ты не могла бы прийти и помочь мне кое с чем в кабинете? Гермиона сглотнула и кивнула. Беллатриса вышла из дверного проема на узкую площадку перед лестницей — она слышала, как Гермиона что-то сказала Сириусу, когда присоединялась к ней, но не расслышала. Она позаботилась о том, чтобы дверь была приоткрыта, чтобы видеть его. Она скрестила руки на груди, чувствуя холод дома таким ранним утром и жалея, что на ней нет чего-то более теплого, чем ее халат. Она посмотрела на свои бледные ступни, немного согнув пальцы в надежде согреть их. "Что случилось?" — спросила она, накладывая на себя согревающие чары без палочки и слов, чтобы облегчить озноб. Гермиона слишком долго молчала, и Беллатрикс разочарованно посмотрела на нее. Она повернула голову, чтобы посмотреть на Сириуса, чтобы не огрызнуться на Гермиону. Не вина молодой женщины в том, что она была голодной, сонливой, сварливой, а теперь встревожена поведением своего кузена — Беллатрикс не хотела вымещать на ней злобу. Гермиона мягко откашлялась. — Он ходил взад-вперед по коридору, и это разбудило меня. Он не хотел возвращаться в постель, поэтому я попросил его выпить со мной чаю. Я попросил его помочь мне со списком идей подарков на день рождения Гарри, но… он не поправил меня, что это уже прошло». Беллатрикс кивнула, все еще глядя на кухню. — Он думает, что я Андромеда? — спросила Гермиона. — Я не знала, что он… "Какой?" Беллатриса сплюнула, перебивая ее, и резко повернулась к ней с жаром в глазах. — Я не знала, что у него такие когнитивные проблемы, — защищаясь, сказала Гермиона. «Я никогда не сталкивался с тем, что его восприятие времени искажено». Беллатриса ничего не сказала. Через мгновение она посмотрела на Гермиону, чувствуя, как знакомая боль закипает внутри нее. Ей не следовало срываться на нее — Гермиона этого не заслужила. Ей хотелось извиниться. Ей так хотелось протянуть руку и прикоснуться к ней — хотя бы для того, чтобы утешить — она была так явно расстроена. Брови молодой женщины были нахмурены, и она продолжала кусать нижнюю губу, как часто делала, когда чувствовала себя неуверенно. На Гермионе были футболка и шорты; ее голые ноги привлекли внимание Беллатрикс, несмотря на то, что в ее голове звенели предупреждающие колокольчики. Она быстро перевела взгляд на другую женщину. — Иди спать, я позабочусь об этом. Ей нужно было немедленно убрать Гермиону из этой комнаты. Она чувствовала себя слишком сырой, слишком уязвимой, чтобы быть рядом с ней. Гермиона покачала головой. — Все в порядке, я уже проснулась. Я могу не спать с ним, пока Гарри не проснется. — Нет, — сказала Беллатриса, пытаясь придать своему голосу как можно больше власти. Гермиона прошла мимо Беллатрисы на кухню, где сидел Сириус, и села на стул рядом с ним, бросая вызывающий взгляд в ее сторону. Беллатриса изо всех сил пыталась не закатить глаза на дисплей. Гермиона временами могла быть такой девчонкой; она определенно знала, как лучше всего нажимать на кнопки. Белла вздохнула и глубоко вздохнула, пытаясь немного успокоиться. Нехорошо было бы начинать какой-то детский конфликт из-за этого. Беллатрикс слишком устала, чтобы справиться с этим. Беллатрикс прошлепала на кухню и встала по другую сторону стула Гермионы. — Если ты уверена, — сказала она, пытаясь сделать свой тон немного добрее. Гермиона только кивнула в ответ. Беллатриса повернулась к кухонной двери, чтобы уйти, но внезапно остановилась, увидев список Сириуса, и поняла, что он совершенно не в курсе, продолжая водить по нему пером снова и снова. Теперь пергамент превратился в чернильные закорючки, бессмысленно перекрещивающиеся друг с другом. Звук царапанья пером казался неоправданно громким в маленькой комнате. Белла перенеслась в воспоминания о своем пребывании в Азкабане, рисуя те же сводящие с ума линии в пыли на полу своей камеры — кончик ее пальца кровоточил и повсюду размазывалась кровь. Она резко сглотнула и закусила губу, чтобы сдержать слезы. Сириус явно сходил с ума, и она ничем не могла ему помочь. Она хотела коснуться его плеча, но в последний момент отстранилась, зная, что внезапное прикосновение может его встревожить. — Сообщи Гарри, что я пошлю за кем-нибудь в больницу Святого Мунго, чтобы он пришел и посмотрел на него сегодня. Я слишком долго откладывала это, — тихо сказала она, и ее голос немного надломился ближе к концу. Беллатрикс бросилась вверх по лестнице, стремясь уйти от этих ужасных чувств. Ей хотелось, чтобы все так не обернулось. Если бы только она была смелее, если бы только смогла убить Риддла раньше, спасая свою семью от многолетней гнили, затронувшей их всех, возможно, тогда Сириус не сходил бы с ума прямо сейчас. Ей следовало взять своих сестер и Сириуса и просто бежать — уехать за границу, или во Францию, или просто куда-нибудь еще, далеко-далеко от сражений и боли, которые ранили их всех. Когда она поднималась по лестнице, она почувствовала, как ослабевает хватка ее эмоций — все вокруг нее распутывалось, как истертая веревка, держащая слишком большой вес, — и, наконец, порвалась под всем этим. Ее ноги не могли достаточно быстро вернуть ее в комнату. Ей хотелось, чтобы Гермиона была ее. Хотела бы она обернуться и оказаться в теплых объятиях юной ведьмы. Но она была испорчена. Она была сломлена и отравлена, и она никак не могла быть достаточно хороша для кого-то столь удивительного, как Гермиона Грейнджер. Однако она любила ее, любила глубоко и отчаянно. Но тем более это было причиной держаться подальше. Кто мог когда-либо любить такого монстра, как она? Она совершила так много темных дел, и все ради того, чтобы сохранить свое прикрытие; но это не имело значения – она все равно их сделала. Она не заслуживала прощения. Она не заслуживала тепла. Она не заслуживала любви. Сириус терял контроль над реальностью, и никакие ее действия не могли его вернуть. Он был потерян навсегда, бесцельно блуждая в своем собственном разуме — и это была ее вина. Она должна была заметить раньше. Она должна была отвести его к целителю раньше. Она ждала слишком долго, и теперь может быть слишком поздно. Она прошла мимо своей спальни и направилась прямо в свой кабинет, немедленно отправив сову в больницу Святого Мунго, а затем рухнув на подоконник. Она, наконец, отпустила тот небольшой контроль, который у нее остался, и позволила слезам, которые она сдерживала, свободно течь по ее лицу. При этом она не рыдала – просто беззвучно плакала. Все это было так невероятно несправедливо… но это было все, что она когда-либо знала о мире, и, конечно же, она не заслуживала лучшего.