Буераки-реки-раки, или Как я провёл лето

      Над СНТ «Солнышко-41», как пар над кипящей кастрюлей, клубились лёгкий туман и ночная тишина. Редкие подслеповатые фонари мерцали что-то на морзянке, будто переговариваясь между собой: «Который час? — Да вроде за полночь перевалило… — Ох, как же скучно…». Во всём посёлке не найти было ни одного горящего окна.       Еле слышно гудела вдалеке трасса. Сонно шелестели фруктовые деревья на участках. Молчали куры, вздыхали во сне собаки.       На участке Антонины Павловны всё застыло, как на старой фотографии — ни одна травинка не шелохнётся. Кусты чинно стоят по струнке, сарай застёгнут на все пуговицы, ничего лишнего на газоне не валяется — все грабли, вёдра и шланги убраны по местам. Погружённый в ночную тишину дом напоминал свернувшегося в клубок кота — обернув вокруг себя свой собственный хвост (то есть, веранду, конечно же), он задумчиво наблюдал за своей тенью, еле-еле ползущей по газону мимо окон.       В кухне было тихо и темно. Горела синяя лампочка на электрическом чайнике, отбрасывая холодные блики на развешанные по стенам ложки, половники и сковороды. Вздыхала форточка, тревожа лёгкие кружевные занавески.       На втором этаже в Максиной комнате можно было наблюдать… скажем, позднего Микеланджело, не меньше. Макс спал, извернувшись ужом на стуле, запрокинув голову куда-то в космос, поджав под себя одну ногу и вытянув другую далеко под стол.       У него в комнате тоже было открыто окно, ветерок сочился с улицы сквозь ветхую комариную сетку, изрешечённую боевыми отметинами, иногда робко отодвигая её в сторону. В комнате тоже было темно; кровать, стол, Макс на стуле — всё тонуло в ночи.       Однако в этой комнате было не так тихо — Макс вовсю сопел, кряхтел, стул под ним поскрипывал, комариная сетка шуршала по оконной раме, шебуршали и покачивались бумажные журавлики на столе. Поскрипывал пол. Над головой Макса клубился туман, плотный, как вата, он постепенно приобретал всё более и более различимую форму. И вот к Максиному плечу тянется зыбкая рука.       А потом окно накрыла тень. Скользнула с одного угла на другой, заскреблась по подоконнику, а затем «шурх-шурх-скрип» — и в комнату с улицы кто-то залез. Протиснулся через форточку и с громким шорохом приземлился на стол.       Клубившийся над Максиной головой туман словно всколыхнуло внезапным порывом ветра при появлении ещё одного живого существа, и шорох на столе тут же настороженно стих. Послышалось еле различимое горловое ворчание. В комнате нарастало невидимое напряжение.       Макс, не просыпаясь, почесал покрывшееся мурашками колено. Затем полетели на пол оставленные на краю стола ножницы, глухо звякнули о половицы, и Макс, шумно сглотнув, закашлялся и проснулся. С трудом опустил голову — даже пришлось руками себе помогать, и уже собрался заснуть обратно, когда на столе прямо перед ним что-то зашевелилось.       Слух у Макса обострился до предела за какие-то мгновения, и он замер на стуле, всё ещё в дурацкой скрюченной позе, уставившись во тьму перед собой и прислушиваясь так усиленно, что чуть глаза не лопались.       Тихо.       Темно.       Макс чувствовал себя сраным человеком-пауком, каждый волосок на его теле стоял дыбом, он мог чувствовать, как колышется над ним воздух.       В голове промелькнула со скоростью света мысль: «Это же не тот красный мяч…» Может, на улице?..       Прямо напротив его лица вдруг вспыхнули два круглых жёлтых глаза, будто тьма ожила и посмотрела на него в ответ.

***

      Через пару секунд на первом этаже Антонина Павловна проснулась от оглушительного грохота у себя над головой. Следом последовал невнятный мат, беспорядочный топот, ещё одно, этот раз очень даже отчётливое и громогласное «Ёб твою мать!» и снова грохот.       Затем всё стихло.       — Это ещё что за новости? — задумчиво произнесла Антонина Павловна в потолок.       Ответа не последовало, на втором этаже воцарилась тишина, как после разбитого градусника. Приподнимаясь с подушки, чтобы глянуть время, Антонина Павловна пыталась для себя решить, так ли ей интересно, что произошло, чтобы вставать и идти проверять обстановку.       На стуле рядом с её кроватью стоял маленький квадратный будильничек. Его стрелки были покрыты особой фосфоресцирующей краской, так что ей даже не потребовалось зажигать свет, чтобы понять, что на дворе полчетвёртого ночи. А этот паскудник до сих пор не в кровати?       Вот и повод подняться.       Антонина Павловна нашарила тапочки, поплотнее запахнула халат и, решив заодно зайти на кухню выпить стакан воды, вышла из комнаты.       На ступеньках лестницы блестели чьи-то жёлтые глаза. Мягко ступали невидимые лапы, тьма кралась по дому, приближаясь к Антонине Павловне по старому ковру, а потом сказала «мурр-мя» и, вильнув, юркнула в дверь бабушкиной комнаты.       — Гришка? — Антонина Павловна, нашарив на стене выключатель, разглядела кончик серого хвоста и начала посмеиваться. — Горе ты луковое, ты там что, Макса съел, что ли?       На лестнице показались голые ноги, и со второго этажа кубарем скатился ошарашенный взъерошенный Макс, и бабуля, едва завидев его дыбом стоящие волосы, не выдержала и, держась за дверной косяк, рассмеялась в голос.       Мерцала лампочка у Макса над головой, блестел глазами Гришка из-под прикроватного стула. Бабушка вытирала выступившие слёзы, а Макс, переминаясь с ноги на ногу на лестничной клетке, с глупым выражением лица потирал ушибленный бок.

***

      — Пшёл отсюда, — заходя на кухню, Макс ногой угрюмо отодвинул кота с прохода. Гришка взглянул на него, как на убогого, и развалился на пороге ещё сильнее.       — Мальчики, не ругайтесь, — отозвалась бабушка от плиты. — Гришка обычно по яблоне через форточку в твоей комнате в дом заходит, если дверь закрыта.       — Это я уже понял, — буркнул Макс в ответ, пробираясь к раковине с зубной щёткой. — Ещё ночью и понял.       И без кота можно было обойтись, так Макс считал, да. У пары его одноклассников кошки дома жили, и да, конечно он видел кучу видосиков со смешными, дурными, милыми, большими и маленькими котами в интернете, и, в общем-то, не имел ничего против, но этот конкретный кот оказался скотиной последней.       Лучше бы и дальше шатался по СНТ, мня из себя сурового воина, что вечно в пути вдали от родного дома, ну, честное слово. Если бы не миска у холодильника, Макс бы даже и не знал, что у бабушки есть кот.       — А будешь дуться, как мышь — посажу крупу перебирать, — вклинился бабулин голос в его размышления. Макс сделал вид, что не услышал, почти с головой нырнув в раковину. — Кто ж при виде — да куда ты воды столько льёшь, а ну, закрой быстро! Там же ведро в землю просто закопано! — кто ж при виде кота с кровати падает, чудо в перьях?       А он и не падал с кровати, возразил Макс про себя. Он всего лишь резко встал со стула, когда на него вдруг блеснули ярко-жёлтые глазищи, непонятно откуда взявшиеся прямо у него перед носом, а потом, когда эти глазищи вдруг решили на него прыгнуть, просто отошёл в сторону. И немного вниз, когда спотыкался о ножку опрокинувшегося стула.       По лодыжке Максу мазнул шерстяной хвост, и он, скривившись, подскочил на месте.       — И-и-и-а-а, можно его убрать куда-нибудь?       Гришка, восседая на диване у окна, на месте, которое Макс себе облюбовал ещё с самого начала, встретил его нахальным взглядом поверх стола.       — Он же сейчас лапами на стол встанет!       — А ты не кричи, нечего тут кричать, гордому кошка на грудь не вскочит, — держа в одной руке кастрюлю, бабуля взяла Гришку подмышку и спустила на пол. — Что ты думаешь, завтракать только тебе тут накрыто?       Она покачала головой и вручила ему кастрюлю и ложку.       — Вот, держи. Начнёшь его кормить, он к тебе и подобреет. Знаешь? Чем больше кошку гладишь, тем больше она горб поднимает. — Макс приоткрыл крышку и окинул взглядом курицу в бульоне, и едва успел поднять на бабушку недоуменный взгляд, как она кивнула на плиту. — А я тебе вареников пока положу, а?       Макс рот закрыл, чуть-чуть подумал и, опустившись на корточки рядом с Гришкиной миской, спросил:       — А с чем вареники?       — С клубникой, сметанкой, маслом, всё на месте, — благостно отозвалась Антонина Павловна и улыбнулась. — Полегчало?       Полегчало. Полегчало! Макс улыбнулся, навалил ревниво обнюхивающему миску Гришке килограмма два курицы, и поспешил вернуться за стол.

***

      — Сегодня мусор не отвози, — как-то сказала ему бабушка после того, как они закончили уборку в сарае. — Приедет Тихон Валерьич, заберёт у нас всё из корыта.       Макс вытер пыльными руками лоб и воодушевлённо посмотрел на ряд мусорных мешков.       Погодите, то есть, ему не придётся везти их на тележке за ворота СНТ, а затем вдоль забора ещё долго-долго-долго, да ещё и в гору! Как замечательно!       — Постой, а почему он раньше не приезжал?       — Ага, ага, — бабушка убрала в шкаф последнее ведро и отряхнула руки. — На чужую работу глядя, сыт не будешь! Что ему, заняться больше нечем?       Как оказалось, сторож — угрюмый, заросший серой бородой мужик, — вывозил мусор только по четвергам. При встрече он говорил от силы два слова, а потом брался за мусорные мешки и переполненные корыта, и поднимал их с такой лёгкостью, будто они ничего не весили. А Макс собирал по участку шишки, ветки и завистливо поглядывал на него издали. Попервой он хорохорился, лез тоже всякое крупногабаритное таскать, но где-то на первый с половиной раз у него что-то так хрустнуло в спине, что в глазах потемнело.       — Что, никак? Ну, тогда отходи, парень, — в первый же момент его грубо отодвинули в сторону от корыта с мусором. — Не поможет рвение, если нет умения, спину надорвёшь. Приятного мало. Давай-ка я сделаю.       — Да не носись ты так, пострел, торопись на доброе дело, а худое само приспеет, — отвечал он, забирая у Макса из рук ведро с огурцами, которое ему бабуля велела отнести.       Ужасно противный мужик — эти его пословицы-хуёвицы, сам мрачный, лысый… только борода и выглядела более-менее — густая и квадратная, она была вполне себе крутая. Впрочем, кто сказал, что у Макса она не вырастет ещё круче. А ещё мужик не матерился. Совсем. Ну, типа, вот вообще. И даже не ругался — хотя он так мало говорил, что ему это большого труда не составляло, но всё же.       И, возвращаясь к теме атмосферности… даже сторож тут неправильный, совсем не матерится… Постойте, а такое разве возможно? Макс на пару минут задумался.       Материться было… Необходимо. Без этого лично Макс чувствовал себя неполноценным — ведь так и шутки смешнее, и аргументы убедительнее, и еще это так похоже на взрослых! Если им можно, почему Макс должен держать язык за зубами? И это ему еще повезло, что он парень — девчонок родители, небось, реально рот с мылом заставляют мыть.       Так вот…       Максу он не нравился. Бесил его сильно, если по-другому. Эти его поговорочки — даже бабуля столько не говорила. Ну кто на вопрос «А на сколько свет отключили?» пожмёт плечами и скажет: «Чужих слухов не сбирай и своих не распускай». И всё! Или не говорить «пожалуйста» — нет! Вот тебе в рожу вместо этого «за спасибо кум пеши в Москву сходил», и бабуля ему ещё за это велит овощи с грядки относить.       И не она одна — сторожу носили яйца, молоко, яблоки, сливу и ещё Бог знает что. Терпилы здесь все какие-то.       Хоть Макс и видел сторожа довольно часто, следить за ним оказалось крайне трудно. Обычно Макс замечал его, когда по поручениям бабушки отправлялся или к колодцу, или выкинуть мусор, или спросить у Веры-Валеры, где они брали луковицы тюльпанов Гейгера, и каждый раз мчался к бабушке с выполненным поручением в надежде, что ещё успеет вернуться и посмотреть, что сторож собирается делать. Обычно Макс не успевал застать его за чем-то подозрительным — старик или возился на чьём-нибудь участке — ставил баню, чинил забор, вешал оборвавшиеся бельевые верёвки, или с кем-то разговаривал — о погоде, о курицах или бог знает о чём ещё.       Правда, ещё чаще бабушка его не отпускала — воды нужно было две бутылки или сорт назывался Грейгом, а не Гейгером. Боже, и какая вообще разница?

***

      Честно говоря, ему было очень скучно. Сразу после завтрака перед Максом вставала дилемма — чем бы заняться. В его распоряжении были оригами — обычно по вечерам. И телефон — но стоило ему на секунду прилечь у себя в комнате, со двора доносилось: «Ма-а-акс, выползай на улицу, нечего в доме сидеть! За зиму насидишься!» А что он мог поделать, блин, если на улице слишком светло, и на экране не видно ни хрена!       Ещё еда — но так, чтобы бабушка не заметила, как он таскает из холодильника колбасу, котлеты или что там ещё было.       Однажды он обнаружил в густых кустах у бабушкиного забора заросли недотрог — и пару дней заглядывал туда при первой возможности, пока в конце концов нетронутые стручки не кончились и лопать стало нечего.       Ну и, конечно же, как можно не упомянуть бабушкины поручения, занимавшие львиную долю времени — отчасти потому, что Макс пользовался этим предлогом, чтобы пошляться по окрестностям.       Макс фыркнул, пробираясь по тропинке между чужими участками, уклоняясь от слишком навязчивых веток. Окрестности — какое громкое слово. Три улицы, посреди — две курицы.       Курицы, курицы… это слово, внезапно всплывшее у него в голове, пока он проходил мимо сторожевого участка, натолкнуло Макса на одну крайне дурацкую мысль. Он задвинул её в дальний угол до лучших времён, и, размахивая пустой бутылкой, направился к колодцу. А колодец-то мог бы быть и поближе к ним расположен, чтоб его!

***

      Бабушка собиралась. Явно не приготовить завтрак, она куда-то собиралась. Спустившись утром на первый этаж, Макс непонимающе окинул выстроившиеся у порога сумку, чехол от ноутбука и… ещё одну сумку, из которой выглядывала крышка термоса. Она блестела Максу в лицо металлическим светом, и он на секунду задумался, какого же этот термос объёма, если его видно из сумки прямо вот…       — Бабушка, ты что, куда-то уезжаешь? — по обыкновению перешагнув через Гришку, чтобы попасть на кухню, поинтересовался он у Антонины Павловны, пока она хлопала дверцами кухонных шкафчиков.       — А я не говорила? — удивилась она, не отвлекаясь от своего занятия, а на столе перед Максом всё росла и росла гора пластиковых лоточков. — Я на Львовской в кассе работаю, на станции. — Она выпрямилась, потёрла спину и кивнула Максу на нижние ящики. — Достань-ка оттуда коробку с крышками. Со среды по пятницу, вот после завтрака и поеду. А что, ты один оставаться боишься?       «И ничего я не боюсь», — думал Макс, шаря руками по полкам и переставляя с места на место стопки лотков самых разнообразных форм и размеров — круглых, квадратных, прямоугольных, с высокими бортиками, с низкими. От них пахло… неприятно. Старой пластмассой, как будто ее регулярно не домывали до конца. Макс передёрнул плечами, прогоняя мурашки, и из самого дальнего угла выволок, наконец, крышку с коробками. То есть, коробку с крышками.       — И чего ты так скривился тогда, раз не боишься? — она выудила из плотного ряда разноцветных крышечек две — ярко-жёлтые, и вручила разминающему спину Максу пакет с огурцами. — На вот, помой парочку.       — Да просто как-то неожиданно, что ты… уезжаешь.       Все уезжают. Он снова один. Боже мой, это так печально… и так улётно! Максу было бы впору расстроиться, но он радовался, как дурак. Три дня! Он совсем один! В целом доме, и не нужно будет ни копать, ни рыхлить, ни полоть! Макс елозил мокрыми огурцами по дну раковины, и душа у него пела.       И вставать, когда хочешь!       И, когда бабушка доставала огурцы, он видел в холодильнике тарелку с блинами, завёрнутую в целлофан, значит, и завтраки будут улётные!       — Что-нибудь нужно ещё помыть? — воодушевлённо поинтересовался Макс, высыпая вымытые огурцы на стол, и едва не хохотнул от бабушкиного скривившегося лица.       — Тебе велено было две штуки вымыть, чудо в перьях! Готово, но бестолково.       Макс выхватил у неё из-под рук пару огурцов и, улыбаясь, откусил от обоих разом. Получилось не с первого раза, но при должном старании или на волне воодушевления ещё и не такое получится.

***

      Он крутился вокруг Антонины Палны всё утро, мешался под ногами с таким видом, будто помогает, носился по дому туда-сюда за каждой мелочью и зачем-то периодически орал «Есть!» в ответ на бабушкины просьбы.       — Подай мне туесок ещё один, — позвала бабуля от раковины, и Макс удивлённо заозирался.       — Кого?       — Ума от беготни убавилось? Со стола, вон, возьми, у меня руки грязные.       — А, лоток?       — Сам ты лоток, я тебе кошка, что ли? У Гришки — лоток, — она замахнулась полотенцем, Макс увернулся, улыбаясь во все тридцать два. Или сколько их там.       Лоток у Гришки действительно был — валялся за туалетом на втором этаже, никому не нужный и пыльный.       В конце концов, когда они уже стояли на крыльце, бабушке надоела его бурная деятельность. Она вручила Максу пятилитровую бутыль с водой и припечатала:       — А ну, угомонись! И не стыдно тебе так радоваться, а? — снисходительно покачала головой бабушка. Макс застыл на мгновение и виновато замотал головой, а через пару секунд, разбежавшись, спрыгнул с крыльца, явно не чувствуя груза вины.       — Я тебе велела так не делать? Или что, лестницы у вас уже не «модные»? — Макс закатил глаза. — Раз такой боевой, нужно в правильное русло твою энергию направить, верно? А то ты тут перебесишься. Ретивому коню тот же корм, а работы вдвое, — приговаривала бабушка, проверяя в последний раз сумки, а потом одним движением закинула самую большую на плечо. — Дам-ка я тебе задание, м?       О, нет.       Макс сник, запротестовал, но на бабушку это не произвело никакого эффекта, так что в итоге ему, обиженно замолчав, пришлось покорно тащить за бабушкой к калитке все её остальные сумки и только и успевать запоминать все указания: вдоль забора всю траву прополоть — и внутри, и с улицы, слышишь меня? — опавшие груши собрать, подстричь чахлый круглый самшитик, и поливать каждый вечер весь участок: «Только обязательно вечером, ты меня понял? А то сожжешь все листья».       Макс искренне не понимал, как можно что-то сжечь, полив на час раньше, но спросить не успел: на другом конце улицы показался… квадроцикл? Макс изумлённо замер, во все глаза глядя на совершенно не вписывающуюся в СНТ «Солнышко-41» махину, пока она не подъехала ближе, и её блистательный агрессивный образ не был уничтожен прицепом — с деревянным каркасом, скамейками и кучей зелёных мешков с ветками.       А потом Макс отвёл взгляд от острых ярко-красных крыльев и рельефных шин, увидел водителя, который как раз снял солнечные очки, и остолбенел.       На землю с сиденья спрыгнул сторож. Тихон кто-то там. Не глядя на них с бабушкой и лишь буркнув что-то невнятное в качестве приветствия, он покосился на Макса и подсадил Антонину Палну в прицеп. Бабушка что-то сказала ему, но Макс почему-то не услышал. Он вообще почему-то вдруг перестал слышать.       Сторож будто привёз с собой тишину — ехал и посеял по пути, и она взошла, вымахала, как гомогенизированные помидоры, заполонила всё вокруг. Хрен знает, откуда только он её взял, — очень неприятную. Будто всё вокруг них троих замерло, и каждый листочек, каждая травинка следила за тем, как сторож наклоняется к земле первый раз, второй, третий и передаёт бабушке сумки.       Солнце будто превратилось в лампочку накаливания, замерцало мелко-мелко, почти незаметно, и в этом мерцающем свете сторож словно двигался урывками — всё двигалось урывками.       — Макс!       Ему словно вытащили затычки из ушей — всё снова было как раньше. Тарахтел мотор, шелестели листья, чирикали воробьи на крыше веранды. Хлынули обратно краски и звуки. Макс вздрогнул, заморгал, и едва не выругался от внезапно оказавшегося прямо перед ним сторожа. Тот смотрел на Макса водянистыми серо-зелёными глазами, прямо и ровно, протянув руку, и ждал.       Макс в замешательстве оглянулся на бабушку.       — Ну, чего ты? Воду отдавать будешь? Это ж Тихон Валерьевич, не видел ни разу, что ли?       Не дожидаясь ответа, тот буквально выдрал бутылку у Макса из рук своими сильными твёрдыми пальцами. Макс поморщился, повыше поднял голову:       — Добрый день, Тихон Валерьевич! Спасибо, что подвезёте мою бабушку, — чтоб тебе пусто было.       Этот старик ему не нравился. Не нравился, не нравился! Да и мороз от него по коже — смотрит на тебя, не отрываясь, по-звериному как-то, и не говорит ничего. А если и говорит, то будто учитель литературы, мать его.       — Доброму человеку помощь — не убыток. — Ещё и голос такой… Макс никогда не интересовался, что именно означает слово «баритон», но этому мужику оно идеально подходило. И это бесило.       Макс сердито зыркнул сторожу в спину, пока тот забирался на свой не-такой-уж-и-крутой квадроцикл, и снова повернулся к бабушке.       — Ну, чего ты? Ключи я тебе оставила? — Макс в подтверждение позвенел ими в кармане. — Еды у тебя целый холодильник, но, если что, сбегай на станцию к машине, она завтра в семь придёт. Знаешь же, где?       Макс покивал, и бабушка легонько похлопала его по голове.       — Чтоб, когда я вернусь, дом на месте стоял, понял?       Сторож оглянулся, зыркнул на них водянистым серо-зелёным глазом и вежливо поинтересовался:       — Всё готово? Ничего не забыли, Антонина Павловна?       И они уехали.       Вслед прицепу полетел лёгкий ветерок, словно их с бабушкой участок вздохнул с облегчением. Громче зашелестела груша. Макс остался стоять посреди двора, весь застывший и онемевший, внезапно почувствовав головокружение и лютую усталость — будто только что снял с плеч человек десять.