Буераки-реки-раки, или Как я провёл лето

      Чтобы от ворот СНТ «Солнышко-41» попасть на станцию «Глухово» — если вам надо к отделению почты или к автолавке (но она приезжает только по четвергам, так что сегодня не ходите — только зря смотаетесь туда-сюда) — нужно по центральной улице пройти до первого перекрёстка (он на этой улице единственный, так что не ошибётесь) — и мимо колодца и дома с синей крышей повернуть правее. Дальше идёте, идёте довольно долго, минут десять, и снова сворачиваете левее — и через пару участков дорога сузится, глухие шиферные заборы подступят к самой дороге. За зелёным на участке живёт собака, она вас, скорее всего, облает, так что не пугайтесь, вас предупреждали.       Дальше увидите стоящий у забора автомобильный прицеп, накрытый старым брезентом. Между его колёс проросла трава, а сам брезент полон пыли и песка. Обойдёте его — и впереди покажется маленький деревянный мостик. Внизу, метрах в двух, течёт речка Глуховка — её можно было бы за один раз перешагнуть, но ведь с мостиком живописнее.       На этом самом мостике Макс и очутился после бабушкиного отъезда. Правда, тут нужно кое-что прояснить.       Если вы думаете, что он просидел на нём все три дня, вы ошибаетесь. Первое время Макс был очень занят. Едва скрылся за поворотом прицеп с бабушкиными вещами, Макс отправился на кухню подкрепиться. Почему бы и не подкрепиться в этот прекрасный летний день, думал Макс по пути, и с такими мыслями сам не заметил, как съел половину оставшихся в холодильнике блинов.       Гришка недовольно сверкал на него глазами с холодильника, но Макс класть на него хотел.       — И вовсе это не твоё дело, — приговаривал он, отодвигая в сторону кошачий хвост, чтобы закрыть дверцу в последний раз. Пару секунд таращился на Гришку в ответ. — Морда серая. Ты же всё равно блины не ешь.       Гришка лениво мявкнул и отвернулся.       И, конечно же, Макс даже и не думал ничего полоть. Сторонний наблюдатель, которому было бы нечего делать, мог бы увидеть, как Макс после отличного завтрака постоял на крыльце, потянулся и, почёсывая спину, скрылся в доме.       Впрочем, когда солнце, следуя за часовыми стрелками, прокатилось по небу с одного края на другой, и всё вокруг постепенно окрасилось в тёпло-оранжевый, у Макса проснулась совесть. Этот самый сторонний наблюдатель — если он достаточно терпелив, — снова увидел бы Макса — недовольного и помятого. С удивлением бы смотрел, как Макс протяжно вздыхает, спускается с крыльца и с видом умирающего нехотя плетётся вдоль забора, разглядывая колосящуюся у земли траву. Травы было много.       Перед тем, как приступать к неприятному занятию, Макс без особой надежны наведался в проулок — проверить, не выросло ли там ещё несколько новых стручков недотроги, и, ничего не найдя, вернулся к сорной подзаборной траве. Поковырял её у калитки, нарвал полные руки сорняков и, воровато оглядываясь — не идёт ли кто по улице мимо — швырнул их в проулок между участками. Проделал эту операцию пару раз, а потом в конце улицы показалась какая-то женщина и спугнула Макса.       Впрочем, не очень-то и хотелось этим заниматься, откровенно говоря.       Нет, был вариант сходить в сарай, взять ведро, перчатки, и приняться за траву основательно, но у Макса не лежала к этому душа. Ну, правда. Честно. Поэтому вместо этого он сходил в сарай, взял ведро и направился к грушевому дереву у подъездных ворот.       Перед железными невысокими воротами земля была выложена белой плиткой — чтобы не оставались колеи от автомобилей — и сейчас она вся была усыпана маленькими круглыми, размером с абрикос грушами. Длинные грушевые хвостики задорно торчали вверх, будто бы приглашая поскорее собрать их с земли, и Макс, вздохнув в последний раз, присел на корточки и сгрёб в ведро первую порцию. Груши звонко застучали по пластиковому дну.       Конечно, если быть откровенным и честным, дело было не в совести. Бабушка забыла упомянуть о том, что, уезжая на работу, увезёт с собой роутер — ацкую машину, которая тихо делала свою работу и связывала Макса с остальным миром. Причём обнаружил он её отсутствие, когда у него кончились деньги на телефоне! А до возвращения бабушки оставалось тем временем ещё около семидесяти часов — и это в лучшем случае.       И он бы всё равно не отправился делать какие-то дела во дворе, будь у него еще хоть одна возможность поотлынивать. Но увы, увы.       Телевизор у бабушки был — он стоял на кухне на холодильнике, заботливо укрытый кружевной салфеточкой, и Макс не смог его включить, потому что не нашёл пульт. А кнопок на корпусе не было — в прямом смысле. Бог знает, кто их выковырял и где потерял. Сколько бы Макс ни тыкал карандашами в зияющие, словно отверстия от пуль, дырки, результата не было.       Книжек у бабушки тоже был полный дом: у неё в комнате, куда Макс заглянул одним глазком, в прихожей — полки с книгами громоздились на стенах, как балконы в многоэтажке, были забиты под завязку Эркюлем Пуаро, какими-то детективчиками с названиями по типу «Кровавая пасть», «Месть — блюдо на аперитив», «Убийство в стиле Прада» и так далее.       У Макса в комнате тоже стоял стеллаж с книгами — обвязанный шпагатом вдоль полок — и Макс поковырялся в нём еще на второй день, но и там не нашлось ничего интересного — в основном какие-то советские тома по Карлу Марксу, Горькому, энциклопедии по органической химии, механике, термодинамике — все в одинаковых шершавых переплетах, с торчащими ниточками, высыпающейся из-под корешков пылью.       Так что, когда жар спал, полуденный зной улетел в небеса и стало прохладнее, Макс оказался на улице с ведром в руке — ну, а дальше вы знаете.       Переваливаясь с боку на бок и стряхивая с пальцев муравьёв, которым он помешал воровать груши, Макс прошагал на корточках вдоль ворот, повернул направо у очередной клумбы и спустя минут десять, наконец, поднялся на ноги.       Жарко. Макс отряхнул руку о штаны и вытер подбородок воротом футболки.       Груши были мелкие и твёрдые, как камешки, но их было так много, что они наполнили ведро почти до краёв. Макс даже с лёгким испугом понадеялся, что, когда они созреют по-настоящему и начнут падать, его тут уже не будет, и собирать их не придется.       С удовлетворением окинув взглядом опустевшие плитки и закинув руки за спину, Макс шумно, с хрустом потянулся. Оставалось только вынести тяжеленное ведро с грушами на мусорку, и на сегодня можно больше ни о чём не париться.       Делать он этого, конечно, не будет.       Макс аккуратно оставил груши у корыта с мусором, обещая самому себе, что отнесет их завтра — а то мало ли, уже вечер, а если ворота закроются?

***

      Но ложиться спать было как-то глупо. До того, как стемнеет? Не смешите, ему же не пять лет.       На веранде слева от крыльца, под окошком кухни стояла скамейка, и Макс, забравшись на неё, задумался. Предварительно через окно изучив содержимое подоконника — сухих мух, паутину, осыпавшуюся краску и ржавые шляпки гвоздей.       Скамейка была тёплая, гладкая — покрытая лаком, вот спасибо тому, кто это сделал — и Макс, скинув тапки на веранду, устроился на ней поудобнее.       Сквозь листья растущей у ворот груши была видна часть улицы и край соседского забора. Поставив на скамейку ногу и обхватив руками колено, Макс вздыхал о том, что так жаль, что в посёлке нет… никого нормального. Одни пенсионерки и (в меньшей степени) пенсионеры, куры, Гришка и стрёмный сторож Тихон. Что-то загудело низко и протяжно где-то в стороне шоссе, и стало ещё очевиднее, насколько же вокруг тихо. Ни с кем даже поговорить нормально нельзя.       Хотя, с другой стороны, не факт, что Макс бы решился с кем-то здесь заговорить.       Хрен знает, можно ли было назвать Макса стеснительным — даже у самого Макса не было точного мнения на этот счёт. Можно было бы сказать, что это зависит от настроения — можно было один день быть в ударе, а в другой — сыч сычом.       Девушки у Макса не было. И у этого тоже не было особой конкретной причины — её просто не было. Не то чтобы Максу не нравился бы совсем никто, но ведь «нравиться» — растяжимое понятие, а, задумывась о девушке просто «чтобы была», Макс чувствовал себя идиотом. Это чувство хватало его за задницу и не давало сделать ни одного шага к… ни к чему. Чувствовать себя идиотом не прикольно.       Макс ничего не мог с собой поделать и надеялся лишь, что оно как-нибудь само образуется. Вот он подрастет — и сразу образуется.       Хотя на самом деле у Макса — откровенно говоря — и в Нижнем мало к кому можно было подойти и поболтать.       И связано это было с… В поле его зрения возникла новая, неизвестная науке комета. Или гоночный болид прямиком с «Формулы-один».       Гришка серым размытым пятном пролетел по всему участку из конца в конец, вскочил на крыльцо и — хвост трубой, глаза сверкают — воинственно глянул на Макса. Тот даже инстинктивно и вторую ногу на скамейку подобрал.       — Чего тебе?       Гришка не ответил. Повёл ушами, встряхнулся и снова сделал вид, будто Макс для него — пустое место. Вильнул хвостом и скрылся в доме, напоследок недобрым взглядом оглядев участок у себя за спиной.       Вот же выпендривается.       Макс оглядел ни в чём не повинный газон, кусты смородины, видимую со скамейки часть улицы и, не заметив ничего странного, спустил одну ногу обратно на землю.       Так вот.       Друзья у него, конечно, были. Тут нужно обратить внимание на то, какое именно значение вкладывается в понятие «друзья». У Макса, конечно, они были: с Гавром они сидели на всех уроках за одной партой (кроме русского и литературы, на которой Алексеевна рассадила их сама — мальчик с девочкой); с Тёмкой, Димой, Гушером он особо не общался — они постоянно сидели на последних партах левого ряда и обсуждали что-то про политику, типа шарят — но с ними улётно было играть в баскетбол; иногда к Гавру добавлялся ещё и Макс — и втроём они гоняли на набережную, в табачку, в «Красное и Белое».       Однако почему-то так каждый раз оказывалось, что, стоит закончиться учёбе — на выходные или каникулы — и всё общение почему-то… прекращалось. Каждый становился сам по себе.       Макс не знал, почему это происходило, не знал, что с этим делать. В какие-то моменты он даже задумывался, а нужно ли вообще что-то делать? В целом же он нормально себя чувствует.       Острая колючая боль вспыхнула у Макса в большом пальце ноги, и он с громким «Сука!» хлестнул себя ладонью по ноге. Мстительно рассмотрел расплющенного в кровавую кашу комара (моя кровь, засранец ты, блин) и размазал его по скамейке.       А он и не заметил, как солнце село. Макс поднял взгляд и снова наткнулся на Гришку. И слегка вздрогнул.       Гришка неподвижно сидел у входа в дом, напоминая египетского сфинкса или волка. Неподвижный, серый, слегка лохматый силуэт, выжидательно разглядывающий его круглыми жёлтыми глазами. Лапы чинно выставлены перед собой, хвост подобран, уши торчком.       Встретившись с Максом глазами, он слегка шлёпнул хвостом по доскам веранды и облизнулся, клацнув зубами. Ебать он зверь.       — Ты мне не угрожай, скотина серая, — настороженно отозвался Макс. Гришка при звуках его голоса снова шевельнул хвостом и мявкнул. — Да ты, блин, мяукать умеешь нормально? Что у тебя всё «мяв» да «мяв»… книжек ты, что ли, не читал?       Шутка была настолько не смешная, что у Макса зубы свело. Гришка уничижительно зевнул, снова продемонстрировав блестящие белые зубы, и Макс со вздохом поднялся на ноги.       — Отвали, — предостерёг он на всякий случай, перешагивая через Гришку, чтобы попасть в дом. Тот тут же поднялся и последовал за Максом в прихожую, будто только этого и ждал, и Макс, оглядев в последний раз двор, закрыл и запер дверь. Покрепче. Ну, на всякий случай.

***

      — Иди, ешь, — позвал Макс, убирая кастрюлю в холодильник. Пару секунд подумал, вытащил из упаковки со стола кусок колбасы и добавил к куриному холодцу в миске. Повернулся к равнодушному Гришке и ткнул в его сторону пальцем. — Хрен знает, как давно сделали эту курицу, но меня это не касается, понял?       Кажется, Гришка в ответ его по-кошачьи нахуй послал, но Максу было как-то похрен. Он налил чистой воды в свободную миску и поставил рядом с курицей. Захватил со стола бутылку кваса и упаковку колбасной нарезки и, демонстративно топая, вышел из кухни и выключил Гришке напоследок свет.       А пусть не выделывается потому что.       Макс поднялся к себе, закрыл дверь, чтобы котяра не впёрся к нему посреди ночи. Сожрал упаковку сервелата, запивая квасом, под свет старой пыльной настольной лампы и пересматривая схему сборки слона, вытер руки о футболку и, переставив вентилятор к кровати так, чтобы он, поворачиваясь из стороны в сторону, обдувал бы Макса всего, как опахалом, завалился спать почти до самого утра.       Он просыпался ночью всего раз — выпить воды, и пока, отдуваясь, приканчивал бутылку кваса, сквозь услышал, как на первом этаже чавкает курицей Гришка.       Значит, всё-таки жрать хочет. Вот мы и нашли общий язык, довольно подумал Макс и рухнул обратно в кровать, заснув в ту же секунду. Успел только вспомнить, что в душ не сходил, но и нахрен тогда.       Вентилятор окатывал его волнами слабо-прохладного воздуха, шевелились занавески, за окном стояла густая летняя ночь, беззвучная и непроглядная, полная запахов и тепла.       Гришка тоже слышал это чавканье. Вздыбив шерсть на загривке и свернувшись в тугой комок, он сидел у холодильника и блестел во тьму кухни круглыми жёлтыми глазами, пока со двора неслись хруст, скрежет и причмокивание. Потом они стихли, пару раз простонал ветер под крышей, и Гришка наконец опустил голову и тоже прикрыл глаза.