6. Каково в лес кликнешь, таково и откликнется
22 апреля 2023 г., 17:50
Мама очень кстати упомянула про оригами (и спасибо ей за это) — Макс как раз не знал, чем же заняться. И поэтому, злорадствуя про себя, словно его злорадство могло по каким-нибудь лей-линиям дойти до мамы и позлить её, Макс принёс на кухню бумагу, пенал, и уселся пересматривать видео-инструкцию.
Он видел это видео уже миллиард раз — мужик (скорее всего, индус) легко и непринуждённо выворачивал внутренние и внешние складки, комментируя процесс на языке, в котором невозможно было разобрать ни одного слова. Может, даже придумывал слова на ходу.
Позалипав в экран пару секунд, Макс принялся за дело сам.
Он не то чтобы любил оригами — хотя маме это было бесполезно объяснять — но это было… увлекательно. Это как решать головоломку, собирать паззл, заполнять поле для судоку. Методично, последовательно и с обязательным результатом. Язык не повернётся назвать оригами чем-то невероятно захватывающим, но порой Макс ловил себя на мысли, что, сев за оригами, никак не может остановиться.
А порой становилось скучно уже через пару секунд.
В целом у складывания оригами не было какой-то определённой цели — наверное, это маму тоже бесило. Просто кусок бумаги, ты вертишь его так и сяк, иногда материшься и порой не понимаешь, что сделать следующим шагом и как, блять, мне из этого получить вот ЭТО? Откуда ты это согнул?
Но Максу нравилось даже не понимать, что делать дальше — это было забавно.
И у него было своё задание на лето, между прочим — ему нужно было выучить терминологию. В Ёсидзаве Антон Андреевич постоянно пользовался всякими словечками, называя складки и базовые фигуры, и если «гору» и «долину» Макс запомнил с грехом пополам — хотя бы что такое существует, что не мешало ему в них путаться — об остальном даже этого сказать было нельзя.
И поэтому Макс каждую минуту останавливал видео, шёл в интернет и искал, как же называется тот или иной шаг. Делал кучу скринов, чтобы никогда к ним не вернуться.
— Вот сейчас была… долина или гора? — Макс нахмурился и напрягся, вспоминая аналогию. Если «гора» торчит вверх, значит, ребром складки вниз будет «долина». — Теперь… угловая складка, как при сборке базовой модели «воздушный змей»… и ещё одна… и ещё раз обе складки с другой стороны с захватом предыдущих слоёв…
Макс помахал в воздухе получившимся ромбом, задумчиво кусая губы и проверяя, сможет ли вспомнить все остальные шаги, не подглядывая в инструкцию. Смог. Он собрал слоника в голове два раза подряд и без энтузиазма взглянул на кусок мятой бумаги у себя в руках.
Порой Макс задумывался: может, он какой-то ненастоящий фанат оригами? Ведь ему так быстро надоедает складывать и складывать.
Журавлики были на время забыты — число девятьсот пятьдесят Макс нашёл вполне себе круглым, и последние пару дней он всё клепал и клепал слоников. Они выстраивались на подоконнике сначала довольно свободно, а потом всё теснее и теснее. Когда на подоконнике наступал час пик, Максу надоедало, а потом он находил ещё пару сантиметров свободных, и процесс запускался по новой. А ещё Максу нравилось, что слоны получались плоские — их можно было хранить в папке, а не утрамбовывать в коробки, как журавликов.
Макс вздохнул и принялся было складывать дальше, но тут ему в голову пришла светлая мысль. Он огляделся, оценивая освещение в кухне, кивнул самому себе и отправился в комнату за штативом.
У Макса была мечта. Ну, о’кей, не мечта — стрёмно называть это мечтой — но своеобразная «галочка», которую нужно было сделать: записать процесс складывания какого-нибудь оригами на видео. Когда оригами складывал Антон Андреевич, Макс мог наблюдать за ним бесконечно: за его плавными, как у пианиста, движениями, размеренными и неторопливыми, без лишней суеты и визуального мусора. Глядя на него, казалось, что оригами — это просто, и бумага сама сворачивается под пальцами, стоит её слегка погладить. Однако тем, кто был бы знаком с техникой хоть немного, становилось понятно, что на самом деле Антон Андреевич обращается с бумагой невероятно умело. И быстро.
Правда, увидеть такое можно было редко, потому что, объясняя на занятиях процесс и какие-нибудь шаги, Антон Андреевич старался не торопиться, чтобы успевали за ним все, подходил и помогал кому-нибудь с особо несговорчивыми складками, и всё очарование пропадало — даже не появлялось.
Макс когда-нибудь надеялся, что сможет так же. Более того, думал, что, возможно, в складывании журавликов он уже приблизился к уровню самого Антона Андреевича. И хотел записать на видео свои собственные движения, чтобы посмотреть на них со стороны и сравнить.
На самом деле, он делал так не в первый раз. У Макса довольно долго не было своего ноутбука или компьютера — до прошлой осени точно: так мама пыталась оградить его от пагубного влияния интернета. И поэтому с компьютером Макс сталкивался только на уроках информатики или в библиотеке, в которой он сиживал довольно часто после уроков, втихаря листая ленту ВК. Потому что смартфона, на котором это можно было делать, у него тоже не было — помним про опасный для успеваемости и поведения интернет.
И поэтому печатал Макс на клавиатуре… не со скоростью улитки, конечно, но точно медленнее многих. На информатике на перемене или выполняя задание учителя, его одноклассники понтовались друг перед другом, как можно громче и быстрее стуча по клавишам, а Макс сидел и чувствовал себя девчонкой, беспомощно хлопающей глазами в поисках кнопки «создать папку».
Потом ситуация немного улучшилась — когда Максу подарили ноутбук в честь начала учебного года в девятом классе. Постепенно осваивая ноутбук, интернет и саму клавиатуру, Макс в какой-то момент понял, что может печатать очень даже быстро. И даже почти не глядя на клавиши — совсем поднять глаза от клавиатуры он не мог, но ему было достаточно видеть центральные букв десять, а на остальные, прикрытые ладонями, мог с лёгкостью не смотреть.
Однажды он записал этот процесс на видео и потом несколько дней сидел и пересматривал. Ему некому было это продемонстрировать — да и странно таким хвастаться — но он всё равно был рад. Правда, на информатике ему это умение не сильно помогало, потому что у школьных компьютеров была слишком непривычная клавиатура.
Так вот.
Вспоминая об этом, Макс раскрутил штатив и, с трудом раскрыв большущую прищепку, прицепил его к краю стола. Немного повозился с креплением для телефона — расхлябанные болтики с трудом справлялись с его весом, так что Макс старался не поднимать его слишком высоко — и, придвинув к себе бумагу и линейку, сел. Немного поёрзал, включил камеру и решил на всякий случай размять пальцы — хотя бог знает, какие там мышцы ему нужны при сборке журавлика. Всё-таки лучше журавлика — это его конёк.
Макс никогда не учился в музыкалке, но сейчас чувствовал себя словно на экзамене по фортепиано.
«Ну, главное — не материться» — и он сложил бумажный квадратик в первый раз.
Раз-два, журавлик готов, но Максу показалось, что получилось слишком быстро, и он потянулся за новым куском бумаги. Потом ещё за одним, и ещё, неосознанно выпятив от усердия нижнюю губу. В открытое окно напротив него дышал лёгкий ветерок, чуть холодил Максу локоть, а солнце грело ему подставленные пальцы, но Макс ничего вокруг не замечал — ему было некогда.
Бог знает, когда он остановился бы, поглощённый своим занятием, если бы не Гришка, будь он не ладен.
Сначала он топтался Максу по ногам, немного погремел миской — будто и не ел пару часов назад, засранец — потом начал ныть, как автомобильная сирена в час ночи, а потом, потеряв последнюю каплю терпения, запрыгнул на стол и разлёгся прямо поверх Максиных рук, едва не сбив с хлипкого штатива телефон.
— Ты оборзел? — Макс тряхнул руками, спихивая кошачью тушку в сторону, но Гришке было по барабану. Он разлёгся перед Максом — прямо поверх бумаги, линейки и всего прочего — с таким видом, будто ему ещё никогда не приходилось лежать в таком удобном положении. — Чего тебе?
Гришка сказал «мяв», зажмурил свои круглые жёлтые глаза и, смахнув хвостом пару готовых моделек, вольготно потянулся на солнышке.
— Тебе бы вмазать не по-детски, — буркнул Макс, вытаскивая руки из-под лохматой кошачьей муфты, и принялся собирать журавликов с пола.
Впрочем, ворчал он скорее по привычке. Покидал журавликов на стол и поспешил к телефону, чтобы наконец посмотреть на плоды своих трудов.
Что ж, по прошествии семи минут хронометража Макс пребывал в смешанных чувствах.
Да, собирал он быстро, даже очень; в качестве инструкции это видео никому не подойдет, новички за ним угнаться попросту не смогут. Но, с болью в душе усмехнулся Макс, барабаня пальцами по телефону, и до Антона Андреевича ему было как до луны.
Потому что на видео Макс вёл себя, как бабка, которая спешит на вокзал с кучей баулов и узлов. Он чуть ли не махал руками, как мельница. На экране мелькали суматошные движения — очень быстрые, тут не поспоришь — и со стороны Максу даже захотелось посочувствовать бедному истязаемому кусочку бумаги, за которым он сейчас следил. Беднягу шлифовали линейкой так, будто хотели под пытками выведать государственную тайну.
Максу даже казалось, что из-за его стараний на видео трясётся стол — по крайней мере, готовые журавлики, которых он на скорости отбрасывал в сторону, ошарашенно покачивались вокруг него и даже летели со стола на пол…
Позорище.
Макс пересмотрел видео раз пять и поклялся себе никогда в жизни больше так не торопиться. Это в первый и последний раз.
Каждый раз кадр дрожал и чуть смещался, когда на стол запрыгивал Гришка, и становилось видно кусочек усыпанного журавликами пола. Макс в последний раз понаблюдал, как в кадре мельтешит серая кошачья шерсть, досадливо цыкнул и уже собрался выключить телефон, как его привлекло какое-то движение на полу. Мимолётно промелькнувшая тень.
Макс нахмурился. Мельком глянул на жующего журавликов Гришку — бог знает зачем, как будто собирался спросить, не видел ли тот тоже — и отмотал видео на несколько секунд назад.
Вот Гришка снова громоздит свой пушистый зад на стол, и под столом опять мелькает тень. Ныряет под стол откуда-то из-за Максиной спины, а потом…
Макс настороженно оглянулся, передёрнул плечами и нервно фыркнул. Заглянул под стол — не забежала ли к ним какая-нибудь мышь или чужая кошка с улицы. Под столом никого не оказалось. Макс выпрямился и на всякий случай подтянул покрывшиеся мурашками колени к груди, пока пытался заново отмотать видео назад, не попадая по кнопкам внезапно запотевшими пальцами.
На этот раз Макс видео ещё и замедлил — раз в десять — и, когда наконец на экране перестала сверкать Гришкина задница, впился взглядом в видневшийся из-под стола угол пола.
И испугался настолько, что у него заныло в груди. Заболело всё тело, зазвенело в голове, заглушая хруст пережевываемой бумаги. Его словно схватили в огромный кулак и изо всех сил сжали.
В кадре появилась чья-то рука. С короткими крепкими пальцами, грубая и шершавая. Болезненно обострившимся взглядом Макс углядел, что под ногтями у этой руки собралась каёмкой чёрная грязь. Чья-то обычная рука, одетая в ветровку камуфляжного цвета. Эта рука подняла с пола одного журавлика и положила его на стол. Затем она исчезла из кадра. Её тень скользнула Максу по плечам, и всё кончилось.
«Тт-т-ы-ы-ы о-о-бо-р-з-зе-л?..» — утробным голосом медленно протянул Макс на видео, и настоящий Макс содрогнулся всем телом. Дико оглянулся на кучу поднятых с пола журавликов и как-то сразу углядел среди них одного — помятого и грязного. С отпечатком пальца прямо на крыле.
Макс отшатнулся от него, забыв встать со стула. С грохотом тот отлетел от его ног и ударился о кухонный шкаф, а Макс прижался спиной к холодильнику и затравленно заозирался по сторонам.
В кухне царила безмятежность. Пылинки кружились в потоке солнечных лучей, легонько стелились по подоконнику занавески под ветерком из открытого окна. Тикали часы, за окном шелестела листва, чирикали птицы. А Макс вжался в холодный белый холодильник и еле стоял на ногах. Эта безмятежность нагоняла ещё больший ужас.
— Гришк… — хриплым шёпотом начал он. — Пойдём-ка отсюда, а?
Журавлики закачались на ветру, когда Макс потянулся за телефоном, и Макс, издав жалобный скрипящий звук, инстинктивно отдёрнул руку.
— С-сука, — шёпотом выругался он; ему даже не было сейчас стыдно за самого себя — ему было страшно. Вокруг него происходила какая-то жуткая хрень!
По полу потянуло прохладой, омыло Максу голые пятки. За углом, в прихожей, скрипнул пол, словно кто-то крался к выходу, и Макс не выдержал. Схватив телефон, сгрёб Гришку в охапку, выскочил из кухни на веранду, будто кто-то подгонял его, норовя схватить за ноги, и скатился с лестницы на улицу. Кажется, Макс разобрал за своими торопливыми шагами ещё чьи-то.
Он отбежал от дома подальше и остановился посреди лужайки, прижимая Гришку к груди. Кот покорно висел у него в руках, болтая задними лапами в воздухе, а потом извернулся и выскользнул из Максиных ослабевших рук на землю. Отошёл от него на пару шагов и раздражённо отряхнулся.
— Гришка, — неуверенно протянул Макс, — ты только не уходи… Иначе я с тобой пойду! Я тут не останусь!
Солнце пекло Максу затылок и плечи, сражаясь со стылым страхом, покрывавшим Макса изнутри ледяной корочкой, и в итоге Макс без сил плюхнулся на землю.
Он не мог понять, как это возможно.
Он с содроганием представил, как эта рука ползала у него между ног, как скользила по столу наверх и подкладывала журавлика обратно. Как она была от него близко — Макс передёрнул плечами и весь скривился.
Как она могла там появиться? Кто это был? Кто это, вашу мать был?! Макс не слышал шагов, не почувствовал приближения другого человека — как будто этого человека и не было. А рука — была!
— Бля-ять, — Макс заёрзал на месте. Гришка покосился на него из-под поднятой для умывания лапы. — Что делать? Полицию вызвать?..
Макс сидел на лужайке и чувствовал себя самым одиноким человеком в мире, а потом на сквозняке в доме с грохотом захлопнулась входная дверь — Макса словно застрелили.
А полиции я что скажу? А бабушке? «Я видел чью-то руку»? Я ведь даже не знаю, чья она!
Мимо их участка кто-то прошёл, и Макс поспешно поднялся на ноги, неосознанно готовясь защищаться. А потом, подгоняемый внезапно пришедшей в голову мыслью, сорвался с места и помчался к забору.
Забор был невысокий — с Макса примерно, а подъездные ворота и вовсе доходили ему до пояса. Макс врезался в них на бегу и перегнулся через ворота на улицу, едва не выпав на дорогу, чтобы успеть рассмотреть человека, который только что прошёл мимо.
Женщина. Какая-то женщина в ярко-жёлтых штанах до колен, рубашке и шляпе несла к колодцу пустые пятилитровки.
Не она.
Мысль безумная, но Макс сразу же ею загорелся — найти этого подонка, который его напугал до усрачки, и навалять ему. Ладно, хотя бы найти этого подонка — у Макса даже в этом случае от сердца бы отлегло. По крайней мере, примерный план был таков.
Макс окинул взглядом пустынную улицу и оглянулся на дом. Дом блестел на него окнами, будто моргал и равнодушно ждал, что же Макс станет делать.
Макс потоптался на лужайке перед домом ещё немного, затем громко выругался и — опять же, бегом — рванул в дом. Громогласно вопя, чтобы было не так страшно, кубарем прокатился по этажам и никого в доме не нашёл.
Это его немного успокоило.
Макс остановился на веранде и — руки в боки — недовольно огляделся. Ну и что это за хрень? От беготни и пережитого волнения он весь вспотел, и теперь стоял, расставив руки и ноги, чтобы его обдувало ветром, и пытался отдышаться.
Это хорошо, что никого нет.
Кто-то снова показался на дороге и пошёл мимо участка, косясь на застывшего на веранде Макса, и тот с запоздалой неловкостью проводил соседа глазами — наверняка тот слышал, как Макс тут пытался матом поднять боевой дух. Немного неловко.
А потом Макс резко, до щелчка в шее обернулся на уже прошедшего дальше по улице человека, и у него заныло в груди. Он сорвался было с места, но не смог сделать и пару шагов к забору — и так всё понял, и это осознание ударило по нему кувалдой из Looney Tunes, вбив по колено в землю.
Только что мимо их дома прошёл сторож. Тихон кто-то там. Тот самый угрюмый мужик с бородой и квадроциклом. Сторож направлялся к кому-то на участок — нёс с собой инструменты, грабли и ведро. И ещё сторож был в камуфляжной куртке.
Макс стоял, не доверяя своим ногам и крепко держась за перила веранды, чтобы не грохнуться, и у него пылало лицо.
Мужик, какого хера?!
А если это не он?
А кто, если не он?! Он мне сразу не понравился!
Это было глупо. Но Макс не мог сейчас контролировать свои мысли, ему нужно было действовать, иначе он взорвётся от напряжения.
***
Макс не стал действовать опрометчиво сразу. Он ведь не идиот. Он оббежал три улицы вокруг их участка, выискивая людей, одетых в хоть что-то похожее на камуфляж, и не нашёл ни одного подходящего человека — только таксу в зелёно-коричневом комбинезоне. Такса даже не посмотрела на Макса, сверлившего взглядом её упитанные бока — она валялась на солнышке и грелась. Макс видел и сторожа — тот помогал какой-то старушке с курятником и даже не взглянул на Макса, когда тот проходил мимо. — Добрый день! — как разведчик под прикрытием, вызывающе поздоровался Макс. Старушка в ответ ласково что-то защебетала, а сторож… сурово глянул исподлобья, мол, «не лезь» — будто хлыстом в воздухе стегнул — и ничего не ответил. Макс, изображая невозмутимость, прошествовал мимо этого участка, а потом нырнул за первый попавшийся куст и помчался обратно на их улицу — к дому сторожа. Старый хрыч, ты чё, в детство впадаешь? Совсем заняться нечем?! Макс кипел праведным гневом, пока летел по улице мимо бесконечных заборов. Пробегая мимо бабушкиного дома, мельком увидел Гришку — на том же самом месте, где и оставил — и спустя несколько участков наконец затормозил у серого, покрытого ядовито-рыжим лишайником забора. Глянул на застывший в летней жаре участок и подозрительно выглядывающий из-за скрюченных старых деревьев серый дом, хватая ртом воздух и вытирая мокрый лоб. Участок напоминал огромную чашу, наполненную тенями. Макс стоял на дороге и тихо рассматривал через забор острые, как нож, тени, которые резали солнечный свет на лоскуты. Лоскуты рассыпались по жёлто-зелёному газону. А потом Макс воровато огляделся и принялся шарить руками по калитке в поисках запирающего крючка. И вот он стоит посреди чужого участка. Что он вообще здесь забыл? Максу было неуютно — причём не совсем так, как было бы неуютно человеку, который собирается заняться какой-то хренью. Он словно в первый раз зашёл в школьную столовую, будучи первоклассником, и теперь со страхом рассматривал окружившие его недоброжелательные постройки. Дом в глубине, сарай, из-за угла которого виднелись ручки трёхколёсной тачки, курятник — приземистая, вытянутая деревянная постройка, окутанная сеткой. Скрюченные, будто придавленные к земле тяжестью воздуха деревья, под одним из них валялась пустая перевёрнутая корзина. А ещё в этом месте было очень… тихо. Деревья не шелестели. Куры не квохтали — и, несмотря на всю серьёзность ситуации, Макс в душе досадливо вздохнул: «Тёти-Светиным бы от них поучиться». Всё с безмолвной враждебностью наблюдало за тем, как маленький муравьишка Макс пришёл пакостничать, будто из каждой тени блестели водянисто-серые холодные глаза. Макс встряхнулся, как собака, и забурчал под нос ругательства. Холод, прошибший его при виде той жуткой руки, всё ещё не стёрся из его памяти, так что особой вины Макс не испытывал. Первым делом Макс присел у забора, выбрал самый белый кусок гравия и пару раз на пробу провёл им по доскам. С тихим шорохом гравий оставил на сером дереве густую белую полосу, и Макс довольно хмыкнул. Он чувствовал себя, словно в детском саду, но это лишь раззадоривало его ещё больше. Он поднялся на ноги, подкинул камушек в руке и, примерившись, провёл первую размашистую линию. Спустя пару минут через весь забор тянулось слово из трёх огромных букв весьма тривиального содержания, и, глядя на это безобразие, Макс глупо прыснул. Никто на него даже не подумает — настолько это было тупо. Он ведь даже в школьном туалете, даже на партах такой херни не писал — спросите кого угодно. Макс довольно оглядел плоды своих трудов, и, зашвырнув камень куда-то вглубь участка, решительно направился к курятнику. Он уже пару раз наблюдал за тётей Светой из окна: как она выпускает своих кур, как их кормит — в основном, мысленно посылая им всем проклятия за такой шум в семь утра — так что сейчас, недолго думая, принялся открывать все подряд дверцы. Хоть все пути оказались открыты, птицы не спешили выбегать на улицу, и Макс даже немного удивился. Весь его опыт общения с курами заключался в наблюдении за ними через окно со второго этажа — и тёти-Светины куры носились по участку как бешеные, когда она их выпускала. Они как заведённые клевали траву, приставали к тёти-Светиной собаке и хватали её за подол юбки. А эти куры не спешили выходить. Согнувшись в три погибели, Макс уже было полез в курятник, как запоздало подумал о петухе — и поспешно отпрянул от скрипнувшей ему навстречу дверцы, но, видимо, петуха у сторожа не было (и Макс снова в душе позавидовал соседям этого противного мужика). По крайней мере, никто не выскочил ему навстречу, защищая наседок. Макс снова заглянул в неприятно пахнувший курятник и встретился с целым батальоном блестящих в темноте глазок. И, судя по презрительным куриным взглядам, в защите они не нуждались. А, может, опасались своего хозяина больше чем Макса, даже двух Максов. И как выяснилось позже, небезосновательно.***
Раззадорившись, Макс не сразу опомнился, чем вообще занимается. Только когда на ветру жёстко хлопнула незапертая калитка, он наконец пришёл в себя и встревожился. Он ведь даже не знает, проходил ли кто-нибудь по улице, пока он тут с ума сходил! Это место странно влияет на умственные способности — всем, кто тут побудет, хочется вести себя, как пятилетним. Макс поспешил убраться с места преступления. Кое-как через забор накинул крючок от калитки обратно — параллельно обрадовался, что надпись на заборе не видно с улицы — и вернулся к бабушкиному дому. Гришка поднял голову на веранде и смерил Макса уничижительным взглядом. Макс не захотел заходить в пустой прохладный дом и сел на скамейку рядом с котом. Побарабанил пальцами по тёплому дереву, легонько ткнул Гришку в приглаженный бок, взъерошив шерсть. — Как думаешь, когда он заметит? Гришка его проигнорировал — он явно был невысокого мнения о Максе как о личности. Макс вытащил телефон и проверил время — около двенадцати. Слишком жарко, чтобы окучивать кусты, так что этот вариант Макс отмёл сразу. Да и не сиделось ему на месте — хотелось увидеть выражение лица этого гавнюка, как его перекосит всего от злости. Макс ещё немного помаялся, как преступник перед каторгой, а потом не выдержал — отправился проверять, где там сторож. Захватил с собой для маскировки ведро, покидал туда какой-то травы — типа он выкидывать мусор идёт — и направился к участку улыбчивой старушки, которой сторож помогал чинить крышу. На её участке было тихо и пусто. Из открытой двери дома неслись звон посуды и звуки радио. Макс задумчиво окинул взглядом засаженный розами участок, стуча ведром себе по ноге, и, высыпав траву в ближайшую канаву, направился обратно. Прошёлся вдоль всей улицы до бабушкиного дома, не увидев и следа сторожа, а потом выбрал себе другую маскировку — бутылку для воды — и зашагал дальше. Чем ближе он подходил к участку с серым старым забором, тем сильнее замирало у него сердце. Макс нервничал, в груди щемило и кололо, а деревья и кусты вдоль дороги будто укоризненно шептали ему «Зря, зря…» Макс на ходу вытащил из кармана телефон и притворился, что чрезвычайно чем-то увлечён, на самом деле краем глаза оценивая обстановку и бездумно тыча пальцами в экран. Он же ни о чём не догадается? Макс и сам уже жалел о том, что сделал. Солнце скрылось за облаками — откуда только они взялись — и вдруг стало холодно. Макс передёрнул плечами и поёжился — холод полз по взмокшей спине и бокам, обволакивая его с ног до головы. Вот сейчас закончится забор из винограда, будет большой куст сирени, а дальше — участок сторожа. Куст был пышный, самый пышный в СНТ, он загораживал полдороги, и разглядеть за ним следующий участок не представлялось возможным. Но было по-прежнему тихо — никаких гневных криков. Может, сторож ещё не вернулся? Макс почувствовал, как горят у него от напряжения щеки и, поравнявшись с кустом, глубоко вздохнул, как пловец перед заплывом. Поудобнее перехватил выскальзывающий из вспотевших пальцев телефон и, приняв невозмутимый вид, выступил из-за куста. Долгое время ничего не происходило. Макс шагал на деревянных негнущихся ногах, краем глаза пытаясь разглядеть, что же происходит на участке справа от него, но безрезультатно. Он немного расслабился и уже собрался поднять голову, чтобы посмотреть в открытую, как вдруг ему в ноги что-то ударилось. Отскочило от земли и врезалось в большой палец. Макс зашипел и подпрыгнул от неожиданности и боли. Вскинул голову. И отшатнулся, подавившись собственным криком. Боль в пальце была моментально забыта. Калитка у сторожа была невысокая, где-то метра полтора, так что, если бы кто-нибудь на участке решил встать к ней вплотную, можно было бы увидеть этого человека вплоть до середины груди. Сейчас именно так перед калиткой стоял сторож. Его серое лицо вытянулось и потемнело, морщины заострились, будто превратившись в огрубевшую кору, деформируя человеческое лицо практически до неузнаваемости. Сторож вцепился в калитку одной рукой — Макс видел, как старое дерево пошло трещинами под железной хваткой его грубых узловатых пальцев с чёрной каймой под ногтями. Сторож неотрывно смотрел на Макса выпученными глазами, смотрел так, что показалось, будто они светятся, как у дикого зверя. Смотрел, и в его глазах плескалась такая злоба, что у Макса едва ноги не подкосились. На него словно направили два оптических прицела, серо-зелёных, мутных, полных глухой звериной ярости. Макс оцепенел под этим взглядом, во рту мгновенно пересохло, а грудь стянуло стальными обручами. Стало трудно дышать. — Добрый день, — глубоким приятным голосом произнесли из самой середины этого жуткого лица, перекошенного и искажённого. Макс ошарашенно пискнул что-то в ответ, повернул задеревеневшую шею и, глядя перед собой, на автомате прошёл дальше. Взгляд сторожа сверлил ему спину, стегал, будто кнутом, пока Макс не свернул, наконец, к колодцу и не скрылся у него из виду. Макс рухнул на приступочку у колодца, куда обычно ставили бутылки, и схватил себя за плечи, чтобы они так сильно не тряслись. Его спина всё ещё горела от пронизывающих взглядов сторожа, а в голове было странно гулко и тихо.
