Вкус сигарет и безумия

Утро принесло осознание того, что сегодня выходной, и вся семья дома, в том числе Ди, непривычно долго не спускающийся к завтраку, хотя давно уже проснулся со слов Хэви, чей всклокоченный вид говорил о том, что он вновь вошел к брату без стука и получил взбучку. А потом еще и Вики добавила, увидев разрыв на новой футболке младшего, который он не успел заправить в джинсы. И пока рыжеволосые спорили о том, в чем малой будет ходить в школу - голышом или в синяках от воспитательного процесса маман, Глэм тихо постучал в комнату к подростку. - Ди? Пора завтракать, - голос мужчины звучал ровно, без претензий, - Могу я войти? - Черт... Ладно. Минуту. В дверном проеме появилась щуплая фигура старшеклассника, который собирал волосы в хвост и выглядел довольно собранным, хоть и уставшим, а тени вокруг глаз только подчеркивали синяки под ними же. Музыкант вновь окинул взглядом сына, не давая ему выйти, а напротив увлекая с собой в комнату и прикрывая дверь. Идеальный порядок комнаты старшего контрастировал с хаосом в обители его брата и вызывал приятное спокойствие. Гордость. Но Глэм никогда об этом не говорил, не хвалил даже за такие мелочи. Вопрошающий усталый взгляд Ди заставил отца начать говорить, подбирая слова очень откровенно, лично, а не в формате дежурных фраз, отчего мальчишка не смел перебивать. - Ди... Сынок. То, что было в кабинете с гитарой, заставило меня задуматься, что я слишком много времени уделяю требованиям к тебе, совершенно забывая отмечать достижения и старания. Все, что не является лучшим, в принципе не является успехом - так было в моем детстве, и как бы я не старался не повторять эту ошибку воспитания, она все равно сидит во мне. А это действительно ошибка, которую еще можно исправить, - мужчина вздохнул, являя отпрыску редкие моменты откровенности и человечности, и положил красивые руки ему на плечи, приободряя, - Прости, что заставил тебя сомневаться в том, что верю в тебя, горжусь твоими победами, стараниями. Ты - мой подарок в этой жизни, как и Хэви. Вам даны разные таланты, но ни один из них не является хуже или лучше, они просто... Другие. Не злись, сынок. Сын? Мужчина с удивлением заметил, что Ди старательно не смотрит на него, опустив голову, пока на пол предательски не срывается небольшая капля с черными разводами туши. Глэм тянет руку к щеке сына, чтобы стереть слезы, приподнять лицо, но останавливается, позволяя юноше остаться в глазах отца тем же суровым подростком, чьих слез никто не видел. И просто гладит блондина по мягким волосам, ловя себя на мысли, что хочет прижать это хрупкое, уязвимое создание, которому еще так далеко до взрослого. Спрятать от обид, от похабных взглядов Чеса, даже от себя самого, защитить и почувствовать родное, худощавое тело в собственных руках. Эта гремучая смесь отцовских нежных чувств и непристойных, даже преступных желаний дрожью прошла по нервам - старший отшатнулся, сделал шаг назад и чуть хриплым голосом вновь позвал ребенка на завтрак. - Спасибо. - Мм? - уже уходя, музыкант обернулся на тихий ответ Ди. - Ты... С чего такая лирика, отец... - пацан, нужно отдать ему должное, почти не выдавал дрожью в голосе подкативший к горлу ком, но все равно отвернулся, быстро вытирая дорожки слез, - Ты правда гордишься мной? Хоть в чем-то? - уже тише и более искренне. - Конечно, Ди. Ты - мой сын, я тебя... - И я тебя, отец, - спешно перебил старшеклассник, так и не обернувшись. Казалось, подросток не готов был услышать те самые слова, которые в семьях обычно принято говорить друг другу. Здесь даже простое "горжусь", сказанное впервые на памяти молодого блондина, пробило его до мурашек, до слез, что-то надломило внутри обоих. И этого было достаточно. Пока. Чтобы не спугнуть нечто теплое, ценное внутри, способное сделать их истинно близкими. Стоит ли говорить, что за завтраком Ди был почти приветлив? Хэви даже спросил маму, не заболел ли его брат, на что Вики только отмахнулась - весь в отца со своими странностями. А вот Глэм старался минимизировать зрительный контакт со старшим сыном, который ему (о, чудо!) еле заметно улыбнулся. Спрятавшись за широко раскрытую газету, музыкант не узнавал ни одной буквы, пытаясь разобраться в себе: стали ли слова Чеснока толчком к отвратительным, запретным мыслям, или все это давно сидело в нем, просто Глэм отрицал подобное? И только осознание того, что его чадо приглянулось другому мужчине, заставило пороки выйти наружу. Так или иначе, но светловолосый был уверен, что не позволит своим демонам навредить сыну, справится. Или нет?