Вкус сигарет и безумия

Некоторое время они ехали молча, и Ди это вполне устраивало. Пусть он и возвращался в Ад, ранее именуемый домом, но хотя бы несколько минут можно было дать волю тоске и усталости. Счастье этого уединения в собственных мыслях продлилось недолго. После очередной встречной машины, что фарами осветила подавленного мальчишку, Глэм, наконец, заговорил. Спокойно, стараясь выдержать тон, в котором отчетливо читалась твердость с оттенками злости на поведение младшего. Но злился музыкант вовсе не из-за стрижки. - Ты, наверное, забыл, Ди, но у нас завтра запланирован семейный поход в очередной крутой квест. Тот самый, в популярном торговом центре. - Угу, я не пойду, - уставшее сознание молодого человека еще не осознавало весь ужас надвигающейся ситуации. - Еще как пойдешь, сын. Это не обсуждается. Продемонстрируешь всем свою новую прическу. Как, кстати, называется? "Меня драли семь енотов?" - Не смешно. И я же сказал, что не пойду, - до парня начало доходить, каким образом отец решил наказать его за выходку, самым болезненным для Ди - выставить на посмешище. - Ты. Пойдешь. Не нужно спорить со мной, пока я за рулем - это небезопасно, - мужчина коротко взглянул на мальчика, одарив его уничтожающим, давящим взглядом нездорово сияющих глаз, в которых отражались огни ночного города. - Как будто в другое время остаться с тобой наедине безопасно! - Ты умный юноша, Ди. И прекрасно знаешь, что у любого действия и проступка есть последствия. Нужно быть готовым понести ответственность за то, что натворил. Это не наказание. Это... Воспитание. - Да пошли вы все! Оставьте меня в покое! - парнишка вспылил и распахнул дверь на полном ходу, готовый выпрыгнуть. К счастью, ремень безопасности, о котором он вовсе забыл, не дал ему искалечить себя. Этой заминки хватило, чтобы Глэм свернул на обочину и резко затормозил. Взбешенный таким безрассудством, ведь могло случится непоправимое - его игрушка могла сломаться - он наклонился в сторону сына и схватился за дверь, захлопывая ее. Оба тяжело дышали, подгоняемые адреналином, резкой сменой обстановки и страхом. Глэм боялся за своего мальчика. А этот мальчик боялся остаться с ним вдвоем на безлюдной ночной дороге. Послышался щелчок запираемых дверей автомобиля - это старший дотянулся до кнопки свободной рукой. Выхода нет. Мужчина все так же держался за дверцу с пассажирской стороны, тем самым нависая над подростком... Так близко. Демонстрируя свою власть. Голубые широко распахнутые глаза, растянутая, безумная и такая неуместная сейчас улыбка - все являлось чистой угрозой, внушало ужас и подавляло. Ведь договориться можно с нормальным человеком, а вот с безумцем? Как и любой подросток в такой ситуации, Ди не знал, что делать. Он просто ждал, стараясь провалиться сквозь сиденье, раствориться в его обивке и стечь вниз, через днище, чтобы сбежать маслянистой жижей. Впрочем, такой жижей он себя и ощущал - бесформенной, раздавленной, подконтрольной другим. И грязной. Непомерно грязной от близости и дыхания отца по его губам. Глэм стер с лица улыбку и, перехватив сына за шею длинными пальцами, впился в его губы поцелуем. Он был не таким, как утром на постели, гораздо безжалостнее. Старший уже не просил, даже не требовал, а брал свое. Он остервенело ласкал губы подростка, его скулы, проникал в рот языком, не встречая никакого сопротивления. У Ди не осталось ни моральных, ни физических сил, он ведь давно ничего не ел. Да и мир, которых сломался за несколько недель, сейчас обломками давил на его плечи. Все же было хорошо. Раньше. А теперь? Властный, сильный отец-педофил, от которого разит безумием, но которого он все еще любит. Мать, которой он не смеет ничего рассказать, да она и не привыкла его слушать. Хэви... Он еще слишком мал. Лиф, которая его отвергла, даже не дав шанса все объяснить. И вот теперь Чес - единственный оплот надежды, который был у Ди, но и тот рухнул. Одиночество. Разочарование. В себе. Во всем. И каким-то чудом еще теплящийся внутри едва ощутимый огонек любви. Наверное, только он и не давал перерезать вены. Юноша чувствовал крупные слезы, стекающие из глаз, они перекликались с холодным воздухом ночи и обжигали кожу. Он чувствовал каждое прикосновение губ старшего, но не сопротивлялся. Глэм обнимал, целовал подростка, покрывая лаской даже его искромсанную макушку, после чего отстранился и ядовито улыбнулся. - Как видишь, мальчик мой, твоя попытка стать для меня некрасивым провалилась. Я люблю тебя, сынок, и научу тебя любить меня. - А ты уверен, что я все еще мальчик? И что именно твой? - разочарование и обида, увы, сильнейшие враги здравомыслия, и Ди, которого душили слезы, лучшее тому подтверждение, - Как думаешь, чем я там занимался с дядей Чесом? Чтобы не достаться тебе... Папочка. Внезапная гнусная ложь была отвратительна во всем. Подросток выпалил это со злости, от обиды, от безысходности, не понимая всю чудовищность сказанных фраз. Он защищался, а сделал ли он лучше? Ответ очевиден. Во-первых, Ди поставил под удар невиновного человека. Во-вторых, зацепил одни из самых черных струн души отца-музыканта: ревность, зависть. Казалось, Глэм уже избавился от этих чувств, но лишь казалось, всего-то не было повода вырваться наружу его демонам. И были таблетки. Раньше. Но но сейчас. Старший прикрыл глаза на мгновение и отстегнул сначала свой ремень безопасности, а затем и у сиденья Ди. Стоило мужчине распахнуть веки, как мальчишка пожалел о сказанном и попытался вырваться, но силы были неравны. Сиденье под ним было резко откинуто, отбрасывая парня в горизонтальное положение под гнетом тела отца, который схватил его за горло и сжал с такой силой, что мальчик стал хрипеть и биться из этой хватки, а Глэм все не отпускал. - Если я узнаю, что это правда, мальчик мой... Я точно так же вот этими самыми руками удавлю извращенного ублюдка, а тебя заставлю смотреть, как из-за тебя гибнет мой лучший друг, - голос мужчины был настолько гулким, дрожащим, горловым, будто это настоящий зверь низко рычал перед тем, как разорвать в клочья. Неосознанно, Ди задел отца за живое. Ведь что Глэм? Человек, от которого всегда требовали быть лучшим, первым, идеальным... Это стало его манией, его болью, привитой давлеющим отцом. Он не мог допустить даже мысли о том, что-то кто-то будет лучше, будет на шаг впереди. И Чес... Тот самый безбашенный парнишка в зеленой куртке оказался первым в консерватории, он обошел блондина в том, чем Себастьян занимался всю жизнь. В его страсти. Позор. И вот сейчас Ди говорит, что и новую безумную страсть - его самого - шатен отобрал. Взял первым. Присвоил, лишь бы мальчик не достался отцу. Глэм не готов был в это верить. Не хотел! Но все его страхи, прошлая несдерженность, желание создать идеальную семью по личным меркам - все это разбивало рассудок на осколки, в одном из которых отражался добрый, улыбчивый мужчина, а в другом весь их дом горел алым пламенем. - П... па... Глэм резко отпустил сына, который начал терять сознание. И пока тот приходил в себя и снова пытался сфокусировать взгляд, в котором все темнело и плыло, старший, озверев от ревности, дернул малого поближе. Даже человек, чье самообладание выше всяких похвал, имеет болевые точки, задев которые, можно увидеть совершенно иную личность. Особенно, если личность эта и сама была травмирована когда-то. Ди удалось попасть в цель. А теперь он сам попал под удар, когда отец расстегнул его джинсы и грубо сдернул вниз, обнажая худое тело ниже пояса. Мальчишка пытался убрать чужие руки, но это было нелепо, неуклюже - у блондина все еще кружилась голова и больно было вдыхать. Сил не было. Он еще слишком мал, чтобы знать, как действовать, как спастись. Но уже слишком взрослый, чтобы понимать всю трагедию происходящего. Говорить о том, что никакого возбуждения подросток не испытывал, излишне. Вообще ни одной положительной эмоции не светилось в мутнеющих глазах. В отличие от отца, который дал волю своей похоти. В машине объективно было тесно, неудобно, а воздух постепенно раскалялся, заставляя стекла запотеть и полностью скрыть происходящее от любопытных прохожих. Душно. И все это меркло, не ощущалось насильником, для которого сейчас не существовало ничего, кроме его мальчика, которого он должен заполучить. Первый! Перевернутый на живот Ди ухватился за откинутое сиденье, пытаясь отодвинуться, что немного получилось, но следом же старший потянул его обратно с усмешкой, которую подросток слышал. Вернее, ощущал кожей. Мальчишка пытался сопротивляться, выворачиваться, но на деле это были лишь слабые потуги к движению - Ди мутило, хоть и в желудке давно было пусто. Голова так и не перестала кружиться, ибо воздуха в машине не хватало, он задыхался от страха, от непонимания и от сильных рук отца, прижимающих его к сиденью. А сверху нависал уже сам Глэм, одержимый идеей узнать - соврал ли ему первенец про их близость с Чесом? И готовый в любом случае довести дело до конца - либо наказать за измену, либо впервые присвоить. - Тише, сынок... Ты сделаешь только хуже. Я знаю, ты любишь меня, как и я тебя, впусти это чувство, - хриплый, низкий голос музыканта над ухом, который Ди воспринимал уже через слово, - Ты ведь хотел моего признания? Моего внимания? Моей... любви? Хотел, Ди? Хотел?! - Д... д... да, - чувствуя, как снова становится трудно дышать от давящего сверху старшего, светловолосый судорожно выдал ответ и тихо расплакался, все понимая. И не зря. Не зря Ди слышал, как старший расстегнул свои брюки. Не зря он почувствовал жар чужого тела на своей коже. И не зря он стыдливо понял, что отец ласкает его ягодицы, неприлично касаясь пальцами между ними. Стало более мокро. Непривычно. Горячо. И... Ди так сильно вцепился в обивку сиденья, что на ней остались глубокие вмятины и царапины, а черный лак, треснув, слетел с кончиков ногтей. Властная рука отца на плече не позволила сыну отстраниться, с силой удерживая, и в ответ на это подросток закричал. Истошно, с отчаянием, с болью, но не только физическая боль была причиной. Этот крик даже через машину разнесся по пустынной ночной улице и заставил воздух дрогнуть в тихом сочувствии к поруганному детству. Но ему не суждено было длиться долго, ведь Глэм зажал рукой рот юноши, продолжая давить и причинять боль в то время, как сам испытывал истинное наслаждение, расплываясь в своей привычной улыбке психа - "Хорошо". - Ты солгал, мой мальчик. А врать плохо... - едва ли Ди слышал эти слова, но они полностью удовлетворяли самого насильника, ведь он прекрасно понимал теперь, что Чес не притрагивался к его красивой хрупкой игрушке. Мужчина не спешил останавливаться или проявлять нежность - это было актом наказания, ревности, установлением безоговорочной власти, где мнение самого Ди не имело никакого значения. Он просто еще юн, и не понимает, как можно любить. А сам мальчишка уже не кричал, он тихо плакал и мечтал отключиться, чтобы не чувствовать, как его насилует тот, кого он боготворил и считал примером. Чтобы забыть или проснуться от этого кошмара, но все было наяву. Жесткие толчки; обжигающая боль; невольная зажатость, которая все усугубляла; и что-то теплое, стекающее внутри по бедрам от очередного глубокого и рваного проникновения. Юноша слышал участившееся дыхание Глэма за спиной, повиснув тряпичной куклой на сиденье, и ждал. Как говорилось в одном из величайших фильмов "Дождь не может длиться вечно." Сейчас это было смешно, ибо для Ди происходящее не имело конца, хоть и длилось не более пятнадцати минут. Пятнадцать минут длиною в вечность. Пока, наконец, всполох новой боли не заставил парня вновь дернуться и замычать, кусая руку в кровь - плоть отца внутри сильнее набухла и запульсировала, а сам старший схватил подростка за остатки волос и запрокинул его голову, целуя измученные губы с привкусом крови на них. Машина осветила фарами такой знакомый, но такой чужой теперь дом. - Мы приехали, Ди. Ди? - старший, светящийся от своего безумного счастья ярче, чем эти самые фары, бросил взгляд на парня, который кое-как натянул джинсы обратно и все еще лежал на откинутом сиденье, - Хочешь, я отнесу тебя в дом? - Нет. Не нужно, - хрипло отозвался подросток, с трудом принимая нормальное положение, - Я не буду ужинать, если можно, хочу сходить в душ. - Хорошо. Только не разбуди Хэви, он уже должен спать. И да, думаю, не нужно напоминать, что все случившееся тайна. Это будет наш секрет отца и сына, - Глэм пребывал в прекрасном настроении, напевая себе под нос песню любимых Твистед Систерс. Как будто они просто выезжали за мороженым, и как будто не было на обивке царапин, говоривших о растлении. - Да, я понимаю. Спокойной ночи, - Ди кое-как выбрался из машины и тяжело пошагал в дом, стремясь скрыться за его дверью от глаз отца, который провожал его торжествующим взглядом. - Хм... Спокойный, покладистый тон первенца удивил мужчину и даже порадовал. Глэм решил, что вот он - переломный момент! И его любимый сын все понял, смирился и готов учиться любить по-новому, готов быть рядом с ним в любой ситуации. Все то, чего у них не было с Густавом, от которого Себастьян всегда старался отгородиться. Внутри стало тепло от мысли, что он стал на шаг ближе к его "идеальной семье". Но он ошибся. Это был шаг в пропасть. Юноша поднялся в ванную, даже не снимая куртку. Оперевшись на раковину, Ди долго не решался поднять взгляд в зеркало, боясь того, что он там увидит. Уродливо срезанные волосы, красные, опухшие глаза, искусанные губы... Все это дополнялось неестественными синяками под глазами и бледностью, которую уже нельзя было назвать аристократичной. Слез не было, их не осталось. Внутри был лишь страх, именно он заставил парня так спокойно, почти вежливо отвечать отцу. Если раньше Ди не знал, чего ждать от Глэма и не мог даже представить, что все это случится на самом деле, то теперь он боялся даже взглянуть на старшего блондина. Боялся перечить, чтобы избежать нового приступа ярости. Подросток не знал этого человека, с которым прожил все свои недолгие шестнадцать лет, который готовил ему завтраки и защищал, учил. Это был обезумевший зверь. Непредсказуемый и сильный. Ди боялся, что мать узнает обо всем - он просто сгорел бы от стыда и позора. А еще он переживал за Хэви. Вдруг Глэму станем мало его одного? Такого непокорного и вечно хамящего своему отцу. И он переключится на младшего брата. От одной мысли об этом руки невольно сжимались в кулаки. И потому юноша решил молчать обо всем. Ни слова. Он справится. Как-нибудь справится. Ди стянул с себя куртку и бросил прямо на пол. Двигаться было больно, неприятно, но он до дрожи хотел смыть с себя все упоминания о сегодняшней поездке в машине. Следом на куртку легли и рубашка с футболкой, и джинсы, и белье. Парень безразлично встал под ненастроенный душ, перешагнув через трусы, на светлой ткани которых зияли алым цветом пятна крови.