Враг навсегда остаётся врагом

Отправлялись они завтра утром. Дазай решил напоследок прогуляться по городу. Дети играли в догонялки и сбивали прохожих с ног, молодые девушки тихонько сплетничали, периодически проезжали телеги с рисом, овощами и мясом, недовольные старушки прикрикивали на ребетню, а те, у кого была свободная минутка, играли в Сёги*. Даже в такое непростое время здесь было прекрасно. Люди продолжали любить друг друга, воспитывать детей и радоваться каждому дню. Всем им было ради чего жить. — Ой, Господи! Да что же за руки у меня такие кривые! Невысокая пожилая женщина наклонилась и стала собирать выпавшую из сумки картошку. — Стойте! Давайте помогу. — Ох, спасибо тебе, милый, выручил. Спина у меня ни к чёрту. — Да не за что. Я могу донести всё до вашего дома. — Не стоит, я живу недалеко. Парень поднялся с колен и протянул ей сумку. — Батюшки! Так ты военный? Здоровья тебе, милок! Пусть Бог тебя оберегает! Мы так вам благодарны! — Не стоит, это мой долг) Я рад, что могу чем-то помочь. — Всё равно спасибо. Твои родители могут тобой гордиться) Старушка попрощалась и мелденно начала уходить. «Твои родители могут тобой гордиться». Могут, но не гордятся, и в этом он сам виноват.

***

Дазай ещё с детства чувствовал себя лишним в этом мире. Он был «слишком серьёзным для семилетнего ребёнка». В школе его считали чудаком и частенько насмехались. Иногда группа мальчишек, которые были главными «шишками» класса, забирали его вещи, высыпали на голову измельчённый мел или закрывали в классе после уроков. Когда после реакции матери на испачканную одежду, он рассказал о том, что произошло, отец лишь назвал его «тряпкой» и «стукачём». Тогда Осаму понял, что ему не выжить в обществе таким, каким он есть. Людям плевать на то, что ты чувстуешь и кем являешься. Когда они видят человека, который физически или морально сильнее их, то начинают его унижать из-за страха. Страха от понимания того, что он лучше, и может с лёгкостью у них всё отобрать. Но мальчик никогда не пытался поставить себя выше других. Он выглядел как все, одевался как все и учился как все. Единственное, что его очень сильно выделяло — это лицо. Безжизненное, не видящее ни в чём смысла лицо. Он улыбался, но делал это не когда хотел, а когда это было нужно. Так Дазай понял, что все люди хотят видеть только хорошее и не воспринимать плохое. Какую бы омерзительную ложь они не слышали, всё равно предпочтут её, если правда слишком жестока. Тогда он стал чаще улыбаться, вечно шутил, устраивал целые постановки, от которых смеялись даже учителя. Его перестали доставать, у него появились друзья и мама была рада, что ей больше не приходилось каждый день стирать его форму и покупать новые тетради, которые всё равно на следующий день оказывались в мусорном ведре. Сказать по правде, он очень быстро привык к этой роли, хотя по-прежнему не понимал и презирал этот мир. Презирал своих одноклассников, учителей, друзей и даже родителей. За всю свою жизнь, Осаму ни разу не видел чтобы отец и мать ходили куда-то вместе, проводили семейные вечера или хоть как-то проявляли любовь друг к другу. При гостях они всегда казались идельной семьёй, а в реальной жизни как будто были чужими людьми. Все эти мысли и непонимания каждый день разрывали голову Дазая изнутри. Он не мог от них никуда убежать или спрятаться, и с каждым годом они становились всё громче и дотошнее. Тогда он и сделал это. Он не помнил, что было до того, как держа нож в руке, с бледного худощавого запястья на деревянный пол полилась алая струя. Наверное мерзкие голоса снова окутали разум, и ему было сложно воспринимать происходящее. Зачем он это сделал? Сложно сказать. Причин было много и одновременно мало. Да, он не понимал эту жизнь, но значит ли это, что она плоха? Может проблема в нём? И вот так он сидел на полу, пока все эти мысли вытекали из его тела вместе с кровью. Глаза понемногу закрывались, все звуки казались отдалёнными, а плоть медленно растворялась в пространстве. Где-то громко открылась дверь. Хотя нет, это было здесь. Испуганный крик. Быстрые шаги. Кто-то поднял его запястье и начал останавливать кровь. Его лица коснулись дрожащие руки. Он приоткрыл глаза и спустя несколько секунд смог сфокусировать взгляд. Мама. Она отчаянно кричала, а глаза были переполненны слезами. Осаму не слышал её, но понимал, что женщина повторяла его имя. Рядом стоял кто-то ещё. Отец. Он не плакал, на его лице читалось только презрение. Нет, он не может выжить. Рука потянулась к тому месту, где он последний раз видел нож, перед тем как начал терять сознание. Внезапно тяжёлый кулак врезался в его челюсть и раздался звук отлетевшего ножа. Дазай свалился на пол, в последний миг увидя ещё более объятое страхом женское лицо. Глаза открылись с трудом. Снова эта комната. Комната, которую он видел каждый день. Единственное место, где он мог не быть актёром и дать волю своим эмоциям. Но сейчас хотелось сорваться и убежать куда угодно, только не быть здесь. У него не получилось. Что теперь скажет отец? Будет считать его слабаком? Нет, он и раньше так думал. От мысли, что сейчас в комнату войдут родители и начнут допрашивать, становилось тошно. Он облажался и расскрыл себя, теперь от него не отстанут. Парень попробовал подняться. Голова ещё кружилась, челюсть ныла, а левое запястье было замотано бинтами. Странно, но они так завораживали, словно олицетворяли самого Осаму. Он точно так же скрывал свои душевные раны под повязками весёлого и жизнерадостного человека. «В них так комфортно, словно они защищают тебя от всего внешнего мира. Интересно, а что если полностью обмотаться ими? Хотя нет, тогда меня точно примут за сумасшедшего.» — Солнышко, ты уже очнулся? Можно я зайду? — Да, конечно. Высокая рыжеволосая женщина зашла в комнату и присела рядом на кровать. Её лицо было ужасно измученным, словно она не спала несколько дней. Последний раз она называла его солнышком, когда он был совсем маленьким. Было ясно, что она сильно испугалась. — Мы так волновались за тебя. Слава богу, что всё обошлось. — «Мы»? Коё опустила взгляд. Конечно, отцу было плевать, они оба это знали. Её ласковая и мягкая ладонь осторожно коснулась забинтованого запястья. Неожиданно для самого парня, он резко отдёрнул руку. — Прости, мам. Я правда этого не хотел, просто не смог совладать с собой. Спасибо что спасли меня. — Осаму, ты пытался дотянуться до ножа, когда я останавлила кровь. Точно, он вспомнил. Господи, он хотел вскрыться прям перед мамой. От этой мысли он невольно скривился. Она ни в чём не виновата, она просто жена, которая не может перечить своему мужу. — Что сказал отец? Женщина ещё больше помрачнела, а на багровых глазах выступили слёзы. — Я.. Всё очень плохо. Ты и сам понимаешь, что натворил. — Знаю. Он хочет отдать меня в лечебницу? — Нет, он.. Внезапно в комнату вошёл Мори. Окинув быстрым, оценивающим взлядом сына, он поправил очки. — Завтра утром я жду тебя у себя в кабинете. Можешь и не пытаться найти ножи, я лично всё обыскал. — Огай, что ты такое говоришь?! Мужчина молча покинул комнату. — Сынок, я прошу тебя, постарайся ему не перечить, и он тебя простит. Скажи, что ты просто перегнул палку. Это могло сработать, если бы Дазай ослушался его или провинился в школе, но не сейчас. Самоубийство считалось одним из самых тяжёлых грехов в Буддизме. Это было проявлением крайнего эгоизма, ведь преднамеренное лишение себя жизни причиняет невыносимую боль твоим близким. Налаживши на себя руки, ты думаешь только о том, как сделать лучше для себя, ведь продолжать жить гораздо сложнее. Самоубийство считалось одним из самых тяжёлых грехов в Буддизме, а отец Осаму был верующим. *Сёги — японская настольная логическая игра шахматного типа.