Часть 3
25 октября 2022 г., 13:40
Минхо вынес дверь практически с первого удара. Его сердце бешено билось. Он так боялся за брата, что с трудом соображал. Картина, представшая его взору, была, без сомнения, впечатляющей, и он сразу всё понял, но, встретив мутный взор Феликса, лежавшего на полу в наручниках, Минхо был готов поклясться, что на мгновение ощутил себя ворвавшимся в разгар любовных игр и помешавшим всем присутствующим. На задержание особо опасного преступника это походило мало.
Хёнджин не сопротивлялся и не возражал, когда его скрутили и надели наручники. Сынмин потерял много крови и был практически без сознания. Феликс, освободив руки, дотронулся до своего носа и глухо застонал от боли…
◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤
Минхо хлопнул дверью с таким грохотом, что посыпалась штукатурка. Он влетел в кабинет и, шумно выдохнув, упал на кожаный диван. Феликс и Джисон вопросительно уставились на него. Прошло три дня после того, как Хёнджина заключили под стражу. Несмотря на то, что анализ ДНК позволил установить точное совпадение практически по всем эпизодам, сознаваться он не спешил. Его адвокат был самым дорогим и известным юристом в Корее. Дело принимало весьма неоднозначный оборот. Хёнджина хотели признать невменяемым и поместить в клинику. Минхо это категорически не устраивало. Ким Сынмин попал в больницу, но уже пришёл в себя и отказывался заявлять на Хёнджина. Более того, он грозил всеми своими связями, и его, казалось, совсем не волновал тот факт, что он остался жив лишь благодаря тому, что его вовремя откачали и сделали переливание крови. Он был изрезан вдоль и поперек и словно не считал это чем-то значительным. Его глаза горели, и он постоянно спрашивал, куда отправили Хёнджина и что с ним будет. — Я был в больнице, — Минхо тёр виски и хмурился. — Этот Ким — маньяк, похлеще нашего больного на башку художника. Заявил мне на полном серьёзе, что так этого не оставит. Мир сошёл с ума. Что у них там за клуб добровольных жертв? Феликс, ты хоть что-нибудь понял? Феликс выглядел вообще не весело. Сломанный нос ему, конечно, вправили и наложили гипс. На лице были огромные синяки под глазами и довольно приличный отёк. Мимика и разговоры были неприятно болезненны. — Понял. Они все умирали добровольно. Смерть, как плата за секс или что-то вроде того. Возможно, некоторых он оставлял в живых, но их искать нет смысла. Даже если мы их найдём, они будут втирать нам то же, что и последняя жертва, которая и таковой-то себя не считает, — Феликс сидел за столом и что-то искал в ноуте. — Какая разница? — встрял возмущённый Джисон. — Зачем нам искать кого-то ещё? Он убийца. ДНК совпало. В его доме и в галерее проходят обыски. Наша работа — упечь его по максимуму, и дело в архив. Минхо вздохнул. — Если он не признается, невозможно предугадать, чем это всё может закончиться. Его адвокат уже клонит к тому, что его нельзя отправлять в тюрьму, а нужно закрыть в лечебницу. Якобы он не в себе, и ему требуется лечение. Через пару лет он будет гулять на свежем воздухе в отличных условиях какой-нибудь элитной дурки, что с его связями вполне себе вариант. — Значит, надо заставить его признаться, — пробормотал Феликс. — Интересно, как? — Джисон смотрел на Феликса внимательным взглядом. Ему казалось, Феликс что-то знает и молчит… — Поговори с его адвокатом, Минхо, — попросил Феликс. — Я хочу присутствовать на допросах, как судебный психиатр. Если будет возможность, хочу сам с ним пообщаться. — Думаешь его расколоть? Он признается? — Минхо всё не мог забыть, каким мутным от похоти был взгляд его брата, когда они ворвались в апартаменты Хёнджина в галерее. Феликс пожал плечами. — Всё может быть.◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤
Спустя неделю Феликсу сняли гипс, и он смог наконец-то кое-как дышать нормально. Отёк почти пропал, но синяки пожелтели, и небольшой фиксирующий пластырь на носу тоже не добавлял привлекательности. Минхо получил разрешение на присутствие Феликса на допросах. Хотя адвокат Хёнджина настаивал на том, что назначение судебного психиатра не должно быть таким скоропалительным. Есть много достаточно известных кандидатур, и ему хотелось бы рассмотреть их всех. Впрочем, изучив досье Феликса и узнав, кто он такой и насколько знаменит в определённых кругах, адвокат перестал возражать. Суд в любом случае примет во внимание мнение такого специалиста, как доктор Ли. Тут оставалось лишь смириться. Феликс шёл по коридору за Минхо и пытался унять своё сердце. Его руки дрожали, а ноги были ватными. Он старался максимально держать себя в руках, но все его потуги оказались бесполезными, стоило ему лишь взглянуть на Хёнджина. Он не видел его десять дней. И за это время в памяти притупилось ощущение пронзительного холода глаз и молочной бледности кожи. Сейчас же Феликс стоял немного позади Минхо и разглядывал Хёнджина из-за спины своего брата, словно прячась за ним. Хёнджин, одетый в широкий оранжевый комбинезон заключенного со скованными в наручниках руками, спокойно сидел за столом в просторной комнате для допросов и, казалось, совершенно не нервничал. Его поза была расслаблена, а взгляд — прямой и ясный. Феликс внимательно смотрел ему в лицо и отметил про себя, что у него странно поранены уголки рта, а губы треснуты словно от сухости или от укусов. Его запястья были сильно стёрты наручниками, что опять же было странно, ведь он не проводил в них сутки на пролёт. Его лишь иногда выводили на допрос и так поранить кожу было сложно. Но самым странным и красноречивым были яркие, розовато-красные кровоподтёки на шее. Следы от пальцев или засосы? Взгляд Феликса вспыхнул и стал тяжёлым. — Привет, тигрёнок, — голос Хёнджина прервал мысли Феликса. — Как переносица? Всё ещё болит? Феликс вздрогнул и поймал взгляд Хёнджина. — Его имя Ли Феликс. Можете обращаться к нему доктор Ли, — резко произнёс Минхо, и Хёнджин удивленно поднял брови. — Доктор? — Психиатр, — ответил Феликс, и его низкий бархатный голос был тёплым и успокаивающим. — Как неожиданно, — Хёнджин положил скованные руки на стол и придвинулся ближе, глядя Феликсу в глаза. Феликс пожал плечами, изо всех сил пытаясь сохранять выражение полного безразличия на лице. — Мне хотелось бы обсудить с Вами серию совершённых преступлений. Понять Ваши мотивы и чувства. — Я ещё ни в чём не признавался, а Вы уже хотите изучить меня? — Хёнджин улыбнулся. — Впрочем, я не против. Поместите меня в клинику, и мы сможем с Вами проводить там много времени. Только Вы и я. Как Вам идея? — Суд решит, куда Вас отправлять. Доктор Ли здесь в качестве судебного эксперта. Его выводы будут приложены к делу, — глаза Минхо метали молнии. Его откровенно бесило то, что между его братом и этим психом словно установились какие-то странные отношения, и они смотрели друг на друга, как старые друзья. Даже тот факт, что Хёнджин сломал Феликсу нос и вообще мог с ним сделать что похуже, просто не успел, казалось, не волновал последнего. Феликс смотрел на Хёнджина едва ли не ласково и нежно, будто на любовника. — Хорошо. Можете делать любые выводы, доктор Ли, — холодно ответил Хёнджин. Он откинулся на спинку стула и вытянул ноги. — Только я ни слова не скажу до тех пор, пока мы не пообщаемся с Вами на моих условиях. В комнате стало тихо. Минхо смотрел на Феликса и не верил собственным глазам. Тот был зол??? — На каких ещё условиях, господин Хван? Вы не у себя дома и не можете здесь указывать, — голос Феликса дрожал. — Могу, — спокойно ответил ему Хёнджин. — Я хочу общаться только с Вами. Наедине. Как пациент и доктор. Потрудитесь обеспечить мне такой формат общения. Иначе выводы Вы свои делать будете, основываясь на собственных домыслах и догадках. Я больше слова не скажу. Феликс метнул быстрый взгляд на Минхо. — Выйдите все, — его голос вибрировал и походил на гул. — Ещё чего не хватало, — вскинулся Минхо. — Хочешь, чтобы он тебе ещё раз нос сломал или ещё какую-то часть тела? Это не по протоколу. Вас наедине никто не оставит. — Тут везде камеры, Минхо. Вы же будете за дверью, — Феликс старался говорить спокойно, но давалось ему это с трудом. — Могу я вставить слово? — с усмешкой произнёс Хёнджин. Все посмотрели на него. — Мы можем пообщаться через решётку в моей камере. Ко мне так каждый день приходят надзиратели. Меня так кормят, и это абсолютно безопасно. Поставите там себе креслице и сядете поудобнее. А я всё равно не смогу Вас достать из-за решётки. Минхо открыл было рот, чтобы возразить, но Феликс опередил его. — Хорошо. Сегодня у меня уже нет времени. Завтра я приду к Вам в районе пяти, и мы пообщаемся так, как Вам удобно, господин Хван, — он встал из-за стола, чтобы уйти из комнаты допросов. — Не надо официоза, тигрёнок. Обращайся ко мне по имени. Я не против, — в голосе Хёнджина было что-то ещё, кроме насмешливой язвительности. Но Феликс не понял что. Он бросил долгий взгляд на Хёнджина и вышел. Ему не понравилось то, как на него смотрел охранник, приведший Хёнджина на допрос. Феликс плохо разглядел его, но чувствовал внимательный взгляд.◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤
Офицер Бан Чан был на хорошем счету и пользовался абсолютным доверием сослуживцев. Он был положительным, добрым, услужливым. Человек слова, он никогда не подводил, и на его крепкое плечо можно было без сомнения опереться. Потомственный полицейский в третьем поколении, он ни разу не раздумывал о том, куда идти учиться. Какой путь в жизни выбрать. Так же, как его отец и дед, он пришёл на службу в полицию, о которой мечтал с детства. Внешность его была весьма располагающая к себе. Он нравился женщинам. Ему доверяли мужчины. Его влажные глаза были красивыми и мягкими, губы — чувственными, и ему так шла улыбка. Улыбаясь, он так мило щурился и морщил нос… Бан Чан шёл, глядя на спину Хёнджина перед собой. Он вёл его в камеру и рассматривал откровенно липким взглядом. Ему хотелось бы, чтобы руки Хёнджина были заведены за спину. Так он выглядел бы более уязвимым. Его узким запястьям так шли наручники. Бан Чан гулко сглотнул, и Хёнджин это услышал. Он бросил на офицера горящий взгляд из-за плеча и усмехнулся. Парень любит делать больно другим людям. Хёнджин понимал его, как никто. Вот уже несколько дней этот симпатичный офицер, приставленный к нему с самого начала, весьма рьяно проявляет свою несдержанную натуру. Офицер завёл Хёнджина в камеру и, закрыв дверь, сухо сказал: — Встань лицом к стене и не двигайся. Голос выдавал его. Если сердце Хёнджина было из огня, то душа Бан Чана была чёрным омутом мутной воды, таким же глубоким, как его красивые глаза. Обманчивая безопасность. Ты не увидишь дна и утонешь мгновенно. Тебя затянет в глубину, и ты пожалеешь о том, что был так неосторожен. Хёнджин спокойно стоял, прижавшись лбом к прохладной шершавой стене, и ждал, пока офицер отключит видеокамеры, как он делал каждый раз, когда приходил к заключённому. Его тяжёлые гулкие шаги за спиной отдавались тупыми ударами в мозгу. У Хёнджина заболела голова. Он глубоко вдохнул, прежде чем сильная рука схватила его за волосы и оттянула. — Упрись в стену и раздвинь ноги. Бан Чан прижался возбужденным пахом к бедру Хёнджина и нагло лапал его член сквозь грубую ткань. Хёнджин сделал, как сказал Бан Чан. За последние дни он усвоил, что с этим парнем шутки плохи. Бан Чан не реагировал на разводки типа «я отдамся сам, может, сделаем это на кровати». Он не хотел, чтобы ему отдавались, он хотел издеваться и насиловать и обожал сопротивление. Он рвал жёсткую ткань тюремной робы одним движением. Его руки были сильными и цепкими, а либидо просто непомерно высоким. За несколько дней Хёнджин уже начинал выдыхаться. Треск разрываемой в паху ткани привёл его в чувство. — Прогнись в пояснице, — Бан Чан надавил Хёнджину на спину, заставляя призывно выгнуться. Он плюнул на пальцы и неожиданно осторожно ввёл внутрь сразу два. Хёнджин дернулся. Было жутко больно. Бан Чан трахал его последний раз сегодня утром и у него всё внутри было разворочено и саднило. Хёнджин закусил губу. Непроизвольные слёзы брызнули из глаз, просто от того, что терпеть уже не было сил. Горячие капли упали на пол, и Хёнджин почувствовал, что Бан Чан отстранился от него и оставил в покое его несчастную израненную плоть. — Я принесу тебе новую робу через полчаса, — голос Бан Чана был странно мягким. Хёнджин обернулся и посмотрел на него полными слёз глазами. Если бы он знал, что чувствовал при этом офицер Бан, он бы сильно удивился. Бан Чан вышел, хлопнув дверью и заперев Хёнджина в камере… Хёнджин прислонился лбом к стене и выдохнул. Он так и стоял в наручниках и разорванной одежде. Он отлично понял, что ему удалось пробить брешь в сердце этого жестокого человека, который, казалось, не знал жалости, но Хёнджин не понимал, насколько это было серьёзно. Бан Чан шёл по коридору, и его лицо было всё влажным от слёз.◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤
Минхо задумчиво лежал, вытянувшись на кровати, и смотрел в стену невидящим взглядом. Он был погружён в свои мысли и не мог перестать прокручивать в голове бесконечную плёнку воспоминаний. В детстве Феликс был милым пушистым котёнком. Когда он успел превратиться в притаившегося тигра? Минхо знал своего брата, но не догадывался, когда и при каких обстоятельствах он так изменился. Он лишь знал, что это произошло, когда Феликс уехал с их матерью в Австралию, когда она снова вышла замуж. Ответ был где-то там. Где пролегла между братьями тонкая красная линия, разделившая их навсегда. Минхо раньше думал, что это расстояние. Океан между ними, разные страны, но тут было нечто большее. Что-то, чего Минхо не знал и не мог знать. Что-то, что его брат отчаянно скрывал. Джисон вышел из душа и смотрел на Минхо, стоя на пороге их спальни. Вечно Минхо витает где-то в астрале, бросив своё тело на кровать и не удосужившись переодеться после работы. Хан вздохнул и подошёл к постели. Начал осторожно раздевать Минхо. — Что ты делаешь? — спросил Минхо. — Ты будешь спать в одежде? — Хан, казалось, был раздражён, но старался держать себя в руках. — Нет. Я сейчас пойду в душ, — Минхо схватил Джисона за запястье и притянул к себе. Тот присел на край кровати и пытался освободить руку из железной хватки своего парня. — Пусти, — как можно более спокойно сказал он. — Ты чем-то недоволен? — Минхо сжал руку Джисона сильнее. — Хочешь мне что-то сказать? Говори. — Не хочу, — выпалил Хан. Его голос предательски дрожал. Он дёрнулся, но Минхо лишь усмехнулся и схватил его вторую руку. — Хорошо. Раз тебе нечего сказать, можешь молчать, — он потянул Джисона на себя и уложил рядом, заключив в объятия. — Ты хотел идти в душ, — Хан расслабился и вздохнул. Близость Минхо и его железная хватка, сводили с ума. Джисон любил, когда Минхо обнимал его до хруста костей. — Пойду. После, — Минхо недвусмысленно прижимался к Джисону и жарко дышал ему в шею. — Ты восхитительно пахнешь. Джисон прикрыл глаза. Это так похоже на него. В этом весь Минхо.◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤◢◤
Феликс никак не мог уснуть. Ворочался в постели. Ему было то жарко, то холодно. Он то хотел пить, то шёл в туалет. В конце концов в районе трёх часов ночи ему почти удалось отключиться. И как раз в это время его телефон начал предательски трезвонить. Феликс оторвал голову от подушки и взглянул на горящий дисплей. Чанбин. Ему невдомёк, сколько сейчас времени в Сеуле? Феликс лег на спину и посмотрел в потолок. Как врач, он сказал себе сменить номер и проработать свои травмы. Как созависимый маленький мальчик, боящийся собственных желаний, он протянул руку и взял телефон. — Да. — Не спится? — Чанбин так хорошо знал его, что мог легко определить по голосу состояние Феликса. — Да. Не могу уснуть, — Феликс провёл ладонью по лицу. — Много работы навалилось? Как продвигается дело? Мама сказала, ей звонил Минхо. Ты ему очень помогаешь, — доброта в этом глубоком сильном голосе всегда была такой манящей. — Да. Работы много, — эхом повторил Феликс. — Я знаю, Боки, что ты уже большой мальчик и не нуждаешься в моей поддержке и опеке, но ты должен вернуться, малыш. По-хорошему. Детка. Ты меня слушаешь? Чанбин говорил вкрадчиво и спокойно, как всегда, прежде чем открыть свое истинное лицо. Он непременно подсластит пилюлю, завернув её в красивую обёртку, чтобы вы соблазнились её сладким вкусом и блестящей упаковкой, но Феликс отлично знал, что стоит заглотить наживку, как вы поймёте, что за сладостью скрывался яд. Ваше тело перестанет вас слушаться, и добрый дяденька подхватит вас на руки и погрузит в свой фургон. Очнётесь вы в лесу посреди ночи, в холодном кузове, на тоненьком матрасе, пропитанном вашими слезами, кровью и спермой… — Я не вернусь, — спокойно ответил Феликс и нажал отбой. Его руки давно не дрожали, и это пугало его больше, чем паника или истерика. Как психиатр он знал, что его страх трансформировался в ступор. Он перестал осознавать опасность. Он был на грани. И ему было все равно. Феликс закрыл глаза и уснул практически сразу. Его тревожные сны постепенно наполнялись пламенем. Всё вокруг горело. Красивый стройный высокий человек пришёл в его сновидения, и в руке у него горел огромный факел, которым он сжигал все прошлые страхи, освобождая место для новых. Он был ревнив и не терпел конкуренции. И Феликс это чувствовал. Всё, что было до, будет сожжено дотла… Для Хёнджина это была первая ночь в камере, когда он просто нормально спал. Бан Чан принёс днём ему новую одежду и ушёл, не глядя на Хёнджина и не говоря ни слова, но не смотря на внешний холод, Хёнджин отлично видел, что лёд треснул, и этот офицер с красивыми глазами поплыл. Его затапливали чувства, которые он напрасно пытается контролировать в силу своей эмоциональной неопытности. Хёнджин невольно усмехнулся, думая о том, как бывает человек искушён в физическом плане и насколько при этом может быть профаном в эмоциональном. Скучно… Хёнджину всё это казалось безумно скучным. Он словно ходил кругами по одной и той же протоптанной тропинке, в конце которой его непременно ждало вечно повторяющееся «я сделаю всё, что ты хочешь». Кто-то всегда умирает, принесённый в жертву любви. Кровавая богиня страсти ненасытна. Её алтарь не просыхает от крови. А Хёнджин всего лишь скромный жрец этого жестокого культа. Он просто палач. Не в его компетенции решать чужие судьбы. Он только рука, сжимающая нож. Приговор каждый себе выносит сам… Хёнджин благополучно проспал завтрак. Хотя его будили, и он даже открывал глаза, но как только его оставили одного в камере, он тут же лёг обратно и уснул. Еда остыла, а за подносом почему-то никто так и не пришёл. Хёнджин очнулся только к обеду и понял, что уже далеко за полдень. Он встал и потянулся, чувствуя, как нещадно болит всё тело и ноют мышцы. В этот самый момент дверь с лязгом открылась, и обед ему принёс офицер Бан Чан самолично. Обычно это делали работники кухни. И они не заходили внутрь, а просто открывали небольшое окошко в решётке и оставляли поднос на специальной подставке. Хёнджин их даже толком не разглядывал. Они выполняли рутинные обязанности и таких, как Хёнджин, у них было очень много. Поэтому на заключённых они даже не смотрели. Хёнджин отошёл к стене и встал к ней лицом, как обычно, хотя Бан Чан не сказал ему ни слова и не приказывал этого делать. Хёнджин прислонился лбом к стене и закрыл глаза, завёл руки за спину и развёл ноги на ширину плеч. Бан Чан поставил поднос с едой на стол напротив нар и выпрямившись, смотрел на Хёнджина. Его беззащитно открытая шея, наклон головы, заведённые за спину руки… Любая мелочь заставляла сердце бешено стучать. Бан Чану захотелось сделать более чем странную вещь. Он подошёл к Хёнджину и, оперевшись рукой о стену рядом с его плечом, тихо спросил: — Как ты себя чувствуешь? Хёнджин не был удивлён столь резкой перемене в поведении офицера. А вот сам Бан Чан был от себя в полном шоке. Хёнджин повернулся и посмотрел ему в глаза. — Всё болит, — он знал, что сейчас будет, он видел это в прекрасном чёрном омуте глаз Бан Чана. Офицер положил тёплую ладонь на шею Хёнджина и прихватил его за горло властно и нежно. Страсть подчинила его себе. Хёнджин видел подобное сотни раз. Бан Чан притянул к себе Хёнджина, и они поцеловались глубоко и жарко. Это был первый поцелуй между ними. И Хёнджин чувствовал, как дрожит всем нутром этот сильный, но уже сломанный человек. — Поешь, пока не остыло, — произнёс Бан Чан, когда наконец разорвал поцелуй и отстранился. Он старался не смотреть на Хёнджина и намеренно отводил глаза. Он чувствовал, что стоит ему взглянуть в это прекрасное лицо, попасть в ловушку этих прозрачных, полных желания, глаз, и он уже не сможет оставить Хёнджина в покое. Он вновь сделает ему больно и будет об этом жалеть. Бан Чан резко отпустил Хёнджина и вышел из камеры, хлопнув дверью с такой силой, что та едва не сорвалась с петель. «Всего лишь сутки воздержания, и уже сносит двери», — ухмыльнулся Хёнджин. Крупные хищники, как это ни странно, довольно легко поддаются дрессировке. Феликс пришёл к пяти, как и обещал. Камера Хёнджина была разделена решёткой с окошком для еды и, когда к нему приходили, чтобы вывести наружу, это же окошко использовалось для того, чтобы заключенный просунул в него свои руки, чтобы на них надели наручники. И только после этого решётку открывали и выводили его к двери. Таким образом, можно было, как Хёнджин и говорил, находиться с ним в одном помещении, но не опасаться его. Он не смог бы достать Феликса за решёткой, если та была заперта. Ключи были только у Бан Чана. Феликс спокойно поставил себе стульчик, сел и достал диктофон. — Вы не против? — спросил он Хёнджина, помахав диктофоном в воздухе. Хёнджин пожал плечами. — Нет. Хёнджин сидел на нарах, подобрав под себя одну ногу и облокотившись спиной на прохладную стену. Его поза была такой расслабленной, открытой. Руки не напряжены. Он прислонился головой к стене и смотрел на Феликса томным взглядом из-под полуопущенных век. Его длинные ресницы отбрасывали тень на скулы. — Как переносица? Феликс вздрогнул. Он с утра пораньше оторвал ненавистный пластырь с носа и, как смог, замазал оставшиеся синяки. Ему не хотелось выглядеть жалким, но на фоне Хёнджина, даже в этой уродской робе, с таким измученным лицом и за решёткой, все потуги Феликса выглядеть нормально были просто пшиком. Хёнджин всё равно был прекрасен, и рядом с ним любой будет чувствовать себя убожеством. — Всё хорошо. Вы всегда сначала бьёте, а потом участливо интересуетесь, не болит ли? — не удержавшись, съязвил Феликс. — Нет, — спокойно ответил Хёнджин. — Обычно я бью как раз для того, чтобы болело. И как можно сильнее. — Ммм. А я, стало быть, исключение из правил? — хмыкнул Феликс. — Совершенно верно, — взгляд Хёнджина был серьёзен. Он не шутил. Феликс напрягся. Эта странная ситуация становится вполне определённой. Принимает очертания и вскоре станет чёткой картиной, которую нельзя будет игнорировать. Феликс тряхнул головой и включил диктофон. — Расскажите мне, почему центральной темой Вашего творчества является огонь? Хёнджин вздрогнул, и его взгляд стал пристальным и цепким. — Я думал, Вы хотите говорить об убийствах? Будете уговаривать меня подписать признание. Манипулировать и применять свои психологические штучки. — Доказательная база по всем эпизодам вполне достаточная для того, чтобы признать Вас виновным, — Феликс равнодушно пожал плечами. — Это не моё дело — заставлять Вас признаваться. Признание, как это ни странно, в Вашем случае Вашу участь не облегчит. Эти слова были жестоки, но Хёнджин слушал их с улыбкой. Феликс нравился ему. То, как он говорит и как при этом выглядит. Как пытается держать себя в руках и как смотрит своим янтарным взглядом тигра, который спрятать невозможно. — Вы жестокий человек, доктор Ли? — неожиданно спросил Хёнджин. — Нет, — ответил Феликс. — Это ложь, — Хёнджин смотрел Феликсу в глаза и улыбался. — Вы изначально не были жестоки, но стали таким. И если думаете, что этого никто не видит, то ошибаетесь. Повисло странное молчание. Феликс знал, что Хёнджин прав, но как он это понял? Феликс настолько очевиден? — Огонь — это символ. Творчество любого автора — это всегда его видение мира. И в первую очередь самого себя. Все мои полотна — это я сам. Моя самореализация через живопись. Во мне нет лёгкости воздуха и твёрдости земли. Моё сердце не безбрежный океан чувств и мечтаний. Моё нутро — это пламя одержимости и огонь одинокого костра на берегу. Все, кто слетаются к огню, должны быть осторожны, доктор Ли. Всегда есть опасность сгореть самому или опалить свои крылья и больше никогда не взлететь. Зато тому, кто знает, как обращаться с огнём, никогда не будет холодно и одиноко в этом мире. Потому что ничто не способно так согревать зимними вечерами и прохладной летней ночью. — Как поэтично, — пробормотал Феликс. — Вы могли бы писать, если бы не стали художником. — Для писательства мне не хватит усидчивости, — спокойно ответил Хёнджин. — Вам нравится делать людям больно? — Феликс взглянул Хёнджину в глаза. — Да. Это была правда, но только отчасти. Феликс знал, что ответ намного более развёрнут, нежели это простое и понятное «да», но, видимо, пока ещё не пришло время для того, чтобы получить его полностью. — А Вам? Феликс непонимающе посмотрел на Хёнджина. — Вам нравится, когда Вам делают больно? — Хёнджин облизывал Феликса весьма недвусмысленным взглядом. — Я не знаю, — Феликс задумался. — «Обжёгшееся дитя любит огонь». Знаете, это вполне применимо ко мне. Хёнджин кивнул. Он давно понял. По тому, как возбуждён был Феликс от насилия и крови. Хёнджин понимал его, как никто. У них были общие причины любить боль или хотеть её. Их обоих приучили к этому слишком рано. Кто-то сделал им больно и заставил это полюбить. И теперь Феликс борется с этим чувством внутри себя. Разбирает свои ощущения на атомы и старается искоренять, но всё равно не может отвечать за привычные реакции собственного тела. А Хёнджин давно бросил эту глупую затею. Он просто перешёл на сторону зла и теперь, убив дракона, как водится, сам им же и стал. Жертва быстрее всего становится палачом. Это слишком легко и всегда работает. — Хотите, расскажу Вам об убийствах? — улыбнулся Хёнджин. Его лицо было таким радостным, словно он говорил о чём-то приятном и даже милом. — Хочу, — кивнул Феликс. Они проговорили до позднего вечера. Непринуждённо, словно старые друзья. Когда за небольшим зарешечённым окном уже давно стемнело, Феликс вдруг будто очнулся и посмотрел на часы. Он хотел уже было что-то сказать, как массивная тяжёлая железная дверь отворилась, и в камеру вошёл офицер Бан Чан. Его спокойное дружелюбное лицо было таким мягким, а улыбка такой искренней, что Феликс невольно напрягся. Настолько фальшиво это выглядело в тюремных застенках. Феликс бросил быстрый взгляд на Хёнджина, и ему в голову пришла странная мысль, но он решил не обдумывать её, чтобы не показать своё излишнее любопытство. Он встал, попрощался с Хёнджином и попросил Бан Чана проводить его. Тот в ответ услужливо кивнул и пропустил Феликса перед собой на выход. Придержал ему дверь и проводил до парковки, следуя чуть позади. Когда же Феликс пожал ему руку на прощание, Бан Чан окинул его долгим влажным взглядом, и его чувственная заученная улыбка показалась Феликсу звериным оскалом. Огромный чёрный волк смотрел на тигра и скалил зубы. Он не боялся напасть. Он просто демонстрировал силу и оценивал риски. В дикой природе редко нападают без нужды…
