Между головой и сердцем

***

Высвободившись из взволнованных объятий миссис Хадсон, Шерлок поднялся по лестнице на 221Б. Странное, почти дежавю, чувство окружило его; это напомнило ему о посещении его старой школы, когда он стал взрослым. Но квартира не казалась ни больше, ни меньше. Возможно, скрип лестницы казался громче, похожий на негромкие выстрелы. Он провёл минуту в гостиной, прислушиваясь, едва дыша. После трёх вдохов он понял, что прислушивается к Джону в квартире, что было нелепо − Джон был в своей собственной квартире с этой женщиной, Мэри. − Я поговорю с ним, − сказала она, и Шерлок задался вопросом, действительно ли она это сделает, и если да, то почему. Он снял пальто и повесил его на крючок, намеренно игнорируя пустой крючок рядом. Он включил лампу и заметил пылинки, кружащиеся в воздухе. Он задавался вопросом, было ли это признаком траура миссис Хадсон, её отказа вытирать пыль в квартире, потому что она знала, что он ненавидит, когда она это делает. Даже когда его не было рядом, чтобы жаловаться. Он увидел свой футляр для скрипки, стоящий у камина, его обычно чёрный футляр слегка посерел от пыли. Он потянулся к нему, жажда дерева и стали под его пальцами была сильнее, чем жажда еды, но движение потянуло его спину, и он поморщился. Вместо этого он сменил направление и направился в ванную. Снимать с себя рубашку было больно. Швы на ранах, полученных в тюрьме в Сербии, разошлись во время его встречи с Джоном, и свежая кровь приклеила его рубашку к спине. Он сорвал рубашку и выбросил её в мусорное ведро, а затем включил душ, сделав его настолько горячим, насколько мог выдержать, и встал под него. Он позволил воде хлестать себя по спине, стиснув зубы от жжения, позволяя ей очищать повреждённую кожу, пока вода, скапливающаяся у его ног, не стала из красной лишь слегка розовой. Если бы Джон был здесь, он бы... Шерлок покачал головой, отгоняя эту мысль. После этого он насухо вытер грудь и волосы, но проигнорировал спину, решив дать ей высохнуть на воздухе, а не рисковать грубым материалом полотенца против вновь открывшихся порезов и ссадин. Он надел поношенные хлопчатобумажные пижамные штаны и вернулся в гостиную. Его шаг начался степенно, но он обнаружил, что бежит последние несколько футов, пока не добрался до своей скрипки. Его рука оставила след на пыльном футляре, но инструмент был на месте, неизменный со времён его юности. Он потратил несколько мгновений, настраивая его, напоминая себе об ощущении инструмента под руками, напоминая инструменту о его прикосновении. Потом он заиграл. Сначала он играл просто ради удовольствия от игры, свои любимые произведения, позволяя музыке поселиться в нём в реальности, где ему так долго приходилось полагаться на свою память и воображение: «Искусство смычка»(1). «Партита № 3»(2). «Полонез Ре мажор»(3). Снова и снова, пока его пальцы не заныли, а спина не перестала болеть. Затем он сыграл соответствующие пьесы для людей в своей жизни, заново представляя их себе. Он играл «Лебедей»(4) для миссис Хадсон, «Юморески»(5) для своего отца, «Концерт для скрипки»(6) Моцарта для своей матери, возвращая их в своё сознание. У него не было для них места, пока он был в отъезде. Он начал играть пьесу Джона, пьесу, которую он сочинил давным-давно одной лондонской зимой. Но всего за несколько нот всё, что он мог видеть, было лицо Джона в ресторане, и гнев, и боль, и горе, и предательство. Он уронил скрипку и смычок, болтающиеся у него в руках, в темноте своего дома.