Между головой и сердцем

***

Это было трудное дело. Всё началось с восторга − по крайней мере, дело было на восьмёрку − но закончилось тем, что они оба оказались в опасности. Шерлок увидел нож, его поле зрения сузилось до такой степени, что он смог видеть, как пульс Джона бьётся в яремной вене рядом с лезвием. В то же время он почувствовал дуло пистолета у своего виска, и на краткий миг паника заставила его замереть. Всё, о чём он мог думать − это о маленькой Рози, вероятно, спящей в кроватке в квартире миссис Хадсон, и о вполне реальной возможности того, что ни один из них не доберётся домой. Затем Джон беззвучно произнёс одними губами: «Ватиканские камеи». Шерлок пригнулся, увидел возможность и ударил обоими сжатыми кулаками по колену нападавшего. Мужчина упал, и Шерлок ударил ногой по руке, держащей пистолет, наслаждаясь получившимся хрустом и криком. К тому времени, как он поднял голову, Джон уже сидел на спине этого человека, нож отлетел в угол. Дальше это был простой вопрос зачистки. На головорезов были надеты наручники, оружие отброшено от них, а затем комбинация слов Шерлока и сердитого взгляда Джона привели к признанию, к счастью, перед Лестрейдом, когда тот, наконец, прибыл. Потом они разошлись по домам. Вместо обычного возбуждения после дела всё, что Шерлок мог чувствовать − это глубокую дрожь в глубине души, и единственным образом, занимавшим его память, был нож у горла Джона. После короткого разговора шепотом у двери 221А, решив, что миссис Хадсон и Рози Ватсон спят, и они увидятся с ними утром, Джон и Шерлок молча поднялись наверх. Джон направился прямиком к виски, а Шерлок − к своей скрипке. Шерлок услышал звон-звон-звон бутылки о стакан, когда Джон наливал, и понял, что тот тоже был потрясён этим переживанием. Он повернулся спиной к Джону, давая ему пространство, невидящим взглядом посмотрел в окно и начал играть, перебирая в уме дело. Он не был уверен, как долго играл − недостаточно долго, чтобы его пальцы свело судорогой, так что не очень долго − когда он почувствовал тепло по всей спине и дуновение горячего воздуха на затылке. Его смычок в шоке заскрежетал по струнам. Прежде чем он успел бросить скрипку и повернуться, он услышал голос Джона, низкий и грубый, говорящий: − Продолжай играть. − Вдох, затем: − Пожалуйста. Гора удивления выросла перед Шерлоком в одно мгновение. Но в тот момент он оценил гору, принял её, решил не подниматься на неё и повиновался Джону. Он продолжил с того места, на котором остановился, даже не возобновляя фразу, а на той самой ноте, на которой остановился. Он прошёл всего несколько тактов, когда услышал позади себя долгий, прерывистый вздох, и тёплое дыхание Джона проникло сквозь ткань его рубашки. Джон мягко прижался лбом к его лопаткам. Шерлок испустил свой собственный судорожный вздох, но продолжил играть. Джон начал говорить. Его голос был ниже уровня громкости, который мог бы услышать даже Шерлок с его острым слухом, даже если бы он не играл. Из облака шепота поднялась история: детство Джона. Не идиллическое, но полное угроз, кулаков и пощёчин, запаха алкоголя, доносящегося сквозь крики в лицо ребёнка. Как Джон отворачивался от всего, что не было тем, чего хотел его отец, пока кулак больше не стал нужен. История Джона о его юной взрослой жизни, нашептанная в материал рубашки Шерлока, тепло, обдувающее кожу его спины. Как вступление в армию было попыткой заявить о независимости, одновременно добиваясь одобрения своего отца; затем удивление от того, что он оказался в рамках дисциплины, которую предлагала Служба Её Величества. Как его сестра мучительно обрела свободу от семьи, выйдя замуж; насилие и злоба, с которыми она столкнулась, которых она избежала, только уйдя и отрезав себя от семьи. Как Джон наблюдал за всей этой борьбой и болью, и взял любое зарождающееся влечение, которое он испытывал к своему собственному полу, и отодвинул его далеко-далеко, подальше от своего отца и от себя. Собственное дыхание Шерлока становилось всё более поверхностным по мере того, как на поверхность выходило больше Джона, чем он когда-либо знал раньше. Тем не менее, в ответ на просьбу Джона он продолжал играть − мягко, осторожно − лицом к окну, подальше от Джона, позволяя ему получить доступ к этой нетрадиционной кабинке для исповеди. С очередным облегчающим вздохом Джон рассказал о своём внезапном завершении карьеры в армии и последующем страхе, что, даже если он выживет, в его жизни не будет ничего более стоящего. Страх, который был разбит вдребезги во время дикой погони за кэбом по улицам Лондона, преследуя сумасшедшего, которого он едва знал, и впервые за многие годы Джон почувствовал радость, бегущую рядом с адреналином в его венах. И с течением времени чувства и желания, которые он считал подавленными и изгнанными, снова начали подниматься на поверхность, и все благодаря сумасшедшему, которого он теперь называл другом. Рука Шерлока на мгновение потеряла силу, проводя смычком по струнам, вибрато там, где должно быть легато. Лоб Джона сильнее прижался к его спине, а руки резко схватили Шерлока за талию. − Продолжай... пожалуйста, − простонал Джон, и Шерлок сделал ещё один глубокий вдох, выпрямил спину и продолжил играть. Бормотание Джона создало картину: месяцы нерешительности, сомнений, неуверенности. Забор, возведённый вокруг представлений Джона о самом себе, был частично демонтирован, а затем поспешно восстановлен в моменты неуверенности в себе, нежелания рисковать дружбой и страха перед эмоциональной болью. В какой-то момент он был уверен, что может подойти к Шерлоку, протянуть ему руку, а затем отдернуть её, пытаясь защититься, как от горячей плиты. Затем Падение. Горе в сочетании с сожалением о невыполненных действиях, словах, не сказанных вслух. Месяцы утопления своих печалей и ненависти к себе становятся безудержными. Одной долгой холодной ночью, только Джон и бутылка, свернувшись калачиком у (фальшивой) могилы Шерлока, надеясь, что он сможет просочиться сквозь землю и снова быть со своим другом. Потом − новая медсестра в клинике, та, которая выслушала его, рассмешила, вытащила из ямы депрессии. Когда Шерлок вернулся, радость, гнев и замешательство свободно смешивались. Конфликт в его руках − ударить или приласкать. Женщина, перед которой он был в долгу; мужчина, которого, как он думал, любил, но не был уверен, отвечают ли на его чувства взаимностью. Нерешительность, которая привела к крови, пуле в груди Шерлока и остановке сердца. А сейчас... Сейчас. Теперь все эти мысли, моменты сомнений и ненависти к себе пришли в голову с единственным изображением пистолета, приставленного к голове Шерлока. И единственным биением в крови Джона было эхо «Только не снова. Больше нет. Больше не надо. Скажи ему. Скажи ему. Скажи ему». Голос Джона, заикаясь, оборвался, шепот его монолога окутал их обоих, как туман. Глаза Шерлока защипало от многолетней тоски, которая отражала его собственную, невысказанную и неизвестную. Невозможно, чтобы два таких умных человека провели годы в страстном желании, не выяснив своих взаимных привязанностей. Невозможно, чтобы Джон мог смотреть на Шерлока и не знать, не видеть. Было крайне важно, чтобы Шерлок помог ему понять. Он остановил концерт, который играл, и плавно перешёл к своей собственной композиции, той, которую он написал много лет назад, когда пытался разобраться в своих собственных чувствах, вкладывая в ноты всё своё уважение и желание к Джону. «Вот как я держу тебя в своём сердце, − играл он. − Твоя любовь может найти приют у меня». К своему ужасу, Джон замер и отстранился. Всё желание сохранить созданную ими паутину музыки и шепота исчезло. Шерлок резко повернулся, его скрипка и смычок упали на бок. Лицо Джона было покрасневшим, и он смотрел вниз, на ноги Шерлока. − Прости, − прохрипел Джон. − Я неправильно понял. − Нет! − Шерлок обнаружил, что кричит. Страх, что он может потерять то, что, возможно, наконец окажется в его руках, был ужасающим. − Почему? Что ты... − Всё в порядке, − сказал Джон, вздёрнув подбородок. Шерлок знал, что это означало боль, и это также означало Солдат. − Что в порядке? − Ты... я подумал, что... если твоё сердце... если ты хочешь быть с ней, это... − С ней? С кем? − В голове Шерлока царила полная неразбериха. Он не мог перестать кричать, даже несмотря на то, что ему не нравилось видеть, как Джон отпрянул в ответ. − Ирен! − рявкнул Джон. Шерлок моргнул. − Ирен? − безучастно спросил он. Джон махнул руками в сторону камина, разочарование и гнев перевесили смущение, которое было там раньше. − Ирен Адлер! Эта... Эта Женщина! Внезапно всё встало на свои места в голове Шерлока. На долгое безмолвное мгновение ему показалось, что его сердце больше никогда не будет биться. Годы непонимания, теперь накопившиеся между ними, и один шанс всё это прояснить. − Ты думаешь, − сказал он тихо, очень тихо, − ты думаешь, я написал это для неё? − Да, ты... − Джон остановился и уставился на него, и Шерлок понял, что он тоже начинает понимать, что барьер между ними может быть просто пылью. − Не так ли? Шерлок положил скрипку и смычок на кресло. Он повернулся к Джону и облизнул губы. Было так важно всё сделать правильно. − Эта композиция, она... она была о самообвинении, о переоценке лет определения себя определённым образом, о желании чего-то, чего, как я думал, я не мог иметь. Но это было абсолютно не из-за неё. − Ох, − сказал Джон. Он закрыл глаза, и Шерлок наблюдал за ним, пока он прокручивал ситуацию в новом контексте. − Ох... Ох. Шерлок ждал. Ему хотелось встряхнуть Джона, каким-то образом заставить его быстрее прийти к правильному выводу, но он ждал. Джон снова открыл глаза, и колени Шерлока чуть не подогнулись от силы того, что он там увидел – страх и надежда смешались воедино. − Чтобы было ясно... ты написал эту песню о... − О тебе. − Обо мне. − Да. − Ой. Джон снова закрыл глаза, и Шерлок наблюдал, как Джон дышит, осторожно и размеренно, его грудь поднимается и опускается. Три раза. Пять раз. Десять раз. Затем Джон снова открыл глаза и сказал: − Шерлок, − и в этом единственном слове были боль, надежда и любовь. Сам не зная как, Шерлок оказался в объятиях Джона, сильные руки Джона сжимали его так сильно, что он не мог ничего делать, кроме как дышать. Руки Шерлока были в волосах Джона, гладили его лицо, сжимали его плечи, а затем Джон наклонил его голову, и они поцеловались, и Шерлок обнаружил, что дышит так, как никогда раньше. Рот Джона был тёплым, уверенным и слегка солёным, но они так и не узнали, чьи слёзы вызвали эту солёность. Ноги Шерлока больше не держали его, превратившись в воду, но Джон опустился на пол вместе с ним. Они вместе сидели на полу гостиной, обнявшись, и слова, наконец, хлынули потоком, разговаривая, объясняя и разъясняя, и слова смешивались с поцелуями и объятиями. Со временем поцелуи стали более частыми, чем слова, становясь более уверенными и интенсивными, пока Шерлок не почувствовал жар от кончиков волос до кончиков ногтей на ногах. Джон посмотрел на него, его глаза были прищуренными и тёмными, и, наконец, такими открытыми и счастливыми, и сказал: − Давай. Они помогли друг другу подняться на ноги и без спешки и нервозности прошли по коридору в комнату Шерлока. Джон подвёл Шерлока к кровати, и они легли вместе, бок о бок. Шерлок посмотрел в глаза Джону, и ему внезапно вспомнился его первый концерт и то возбуждающее ощущение, когда оркестр начал настраиваться на «Ля» первого скрипача. Нота была звуком того, что всё объединяется, и вот-вот начнётся что-то чудесное. Шерлок наклонился к Джону и заиграл.