На полях Фландрии

Влезть обратно в мокрую, грязную форму было ужаснее, чем Эндрю мог себе представить, и он видел людей, которых разнесло в клочья так близко, что куски плоти забрызгали его лицо. Он быстро научился держать рот на замке, когда падали снаряды. — Как все прошло? — спросила Рене, материализовавшись из склона холма, который они покинули. Эндрю засунул руки в карманы, чтобы не подпрыгнуть — Аарон и Кевин не были такими быстрыми — и пожал плечами. Она видела, что Ники там не было, а Эндрю вернулся, так что Рене знала, что все прошло разумно. Она просто поддерживала разговор. Она улыбнулась, и Эндрю понял, что видит это; небо начало светлеть до серого, солнца в этой забытой стране еще не было. Только оттенки тусклого и тусклого, пока чернота не застилает все вокруг. Рене повела их обратно в туннель, который Эндрю не мог найти, пока Рене не указал ему на него, прямо под его ногами. Хотя небо было чистым, потеря его всегда вызывала панику в груди Эндрю. Это было похоже на смерть, только тише. — По крайней мере, Ники в порядке, —сказала Рене негромко, обхватив Эндрю, чтобы вести их за собой. Не было никакой возможности не прикасаться к нему, но то, что она старалась сделать это минимальным, было одной из причин, по которой они были друзьями. Они познакомились в одном из первых экспериментальных взводов Ваймака, собранных из выживших бойцов других полков, оказавшихся в одиночестве. Драки между солдатами-срочниками и туннельщиками были обычным делом. Туннельщики не проходили военную подготовку, их не зачисляли в армию и не комиссовали. Их забирали с работы в канализации или шахте и отправляли на передовую. Незнание стандартной дисциплины чаще приводило к потасовкам, чем к их отсутствию, особенно пока люди не освоились друг с другом. (Рене сказала, что не пошла в армию, потому что была пацифисткой. Эндрю решил, что это может быть правдой, но что это больше связано с тем, что она называла себя «Рене» и любила уговаривать медсестер дать ей примерить их платья). Эндрю увидел драку и, обезумев от потери своего отряда, злой на весь мир и особенно на своих офицеров, решил, что это, должно быть, лучший повод для драки. Люди часто думали, что они с Аароном — туннельщики. Отряды бантамов, состоящие из людей с меньшим ростом, чем положено по уставу, набирались в шахтерских поселках. Позже он проснулся в незнакомой койке и вскочил на ноги с ножом. — Полегче, парень, — сказал голос. Эндрю сжал кулак вокруг рукоятки ножа, затем заставил себя ослабить хватку — казалось, что сжатый кулак сильнее, но оказалось наоборот — и позволил своему вращающемуся зрению соединиться с темноглазым мужчиной, сидящим на краю койки, вытянув ноги перед собой. — Мы — идиоты, которым ты решил помочь, мы просто возвращаем тебе должок. Эндрю быстро осмотрел себя и убедился, что он по-прежнему полностью одет. Единственное, что было похищено, это его винтовка, которая лежала на кровати. С опаской он поднялся с койки и откинул голову к стене. Голова поблагодарила его за это. Он не убрал свой нож. — Сет, — сказал мужчина. На голове у него была надвинутая на глаза вязаная шапочка. — Рядовой Гордон, формально, но не верьте мне на слово. — Он закрыл рот руками: — эй-о! Ваш мальчик проснулся! — Не груби, — раздался другой голос. Второй солдат — китаец — вышел из низкого дверного проема в соседнюю комнату. — Ты хоть спросил, как его зовут? Сет пожал плечами: — не успел. — Серьезно? — Что-то в позе второго солдата напомнило Эндрю женщин, которых он видел на городских рынках, несущих корзины, с детским кулачком в одной руке и зонтиком в другой. Солдат повернулся к Эндрю. — Сожалею о нем. Его мама никогда не учила его хорошим манерам. Эндрю подумал, что это может быть сном. Затем он передумал. Если бы это был сон, запах был бы лучше. — Зачем ты привел меня сюда? — Почему ты помог? — Солдат аккуратно уселся на пол рядом с Сетом, лицом к Эндрю, положив руки на колени цвета хаки. С расстегнутого воротника кителя солдата свисала тонкая цепочка, на которой болтался изящный серебряный крестик. — Полагаю, ответ один и тот же. Они смотрели друг на друга поверх ног Сета. — Миньярд, — в конце концов сказал Эндрю. Он положил свой нож на колени. —Рядовой первого класса. Под началом сержанта Ваймака. — Формально — под лейтенантом Уиттиером, но Эндрю знал, чего стоит бедный человек для богатого. — Значит, мы в одном подразделении. Рядовой Уокер. Но я думаю, ты можешь звать меня Рене. Сет вздрогнул, переводя взгляд с одного на другого. Эндрю нахмурился. — Рене? — Да — Она спокойно выдержала его взгляд. — Все в порядке, Сет. Мы можем ему доверять. — Черта с два мы можем, — проворчал Сет. Эндрю мог сказать, что это было, в основном, напускное. Каким-то образом Рене была здесь главной. Что ж, у Эндрю были свои причины не поднимать шум по такому поводу. В тот день Эндрю много слушал. Много важного не было сказано, но он всегда остерегался раскрывать свои секреты. У них был еще один сосед по комнате, рядовой Мэтью Бойд, который казался слишком высоким, чтобы быть туннельщиком, и слишком оптимистично смотрел на конец войны. Эндрю не мог решить, притворяется он или действительно настолько мягкотелый. Они были у Вамайка так же, как и все остальные, потому что только они остались в живых. Рене показал ему потрепанную фотографию, когда они узнали друг друга немного лучше: пятнадцать людей, улыбающихся в камеру. Рене знала все их имена. Эндрю был поражен. Лица людей расплывались, после того как их убивали, как часть бесконечного парада мертвецов. Но какое это имело значение? Скоро Эндрю присоединится к ним. Скоро они все присоединятся. Ее отправили раньше, чтобы прорыть туннель, в котором они сейчас находились. Приятно было снова увидеть ее по эту сторону грязи и гнили. В некотором смысле. Когда Рене провела их через нужное отверстие к месту их размещения (Эндрю содрогнулся при мысли о том, что можно заблудиться там внизу, все эти повороты и изгибы, удушающая земля над головой), Жан остановил ее и сбросил свой рюкзак. — Подожди, у меня есть кое-что для тебя. — С некоторым трудом он извлек сверток ткани и передал его. На лице Рене появилось открытое и удивленное выражение, когда она пропустила цветочную ткань сквозь пальцы. Эндрю остро и ревниво пожалел, что не догадался принести это для нее. — Можно я оставлю это себе? — спросил Жан, когда они раздевались, держа в руках юбку из бязи. — У меня есть друг, который давно не видел ничего подобного. И Нил Джостен, который толкался и спорил на каждом шагу, без лишних слов кивнул.                    *** Спуск в офицерскую комнату был упражнением для тренировки нюха. Каждый шаг приносил с собой еще один слой человеческой вони, словно слои почвы прогоркли. Эндрю удивлялся, что его ноздри еще не сгорели от того, что они вдыхали ежедневно. Жалкий уголок из грязи и переделанных досок, служивший офисом Ваймака, дал течь. Они обнаружили, что он лает приказы рядовому, который зацепился сапогом за обломок ступеньки. Рядовой выглядел значительно лучше, когда его оставили в одиночестве справляться со своими страданиями. Кевин в знак сочувствия похлопал его по спине, когда они проходили мимо. В траншеях не было такого понятия, как уединение. Ваймак нашел укромный уголок, и скрестил руки: — ну что? Эндрю отдал честь, и остальные последовали его примеру. — Сэр, — сказал он. — Большинство зданий слишком малы, чтобы быть полезными. Церковная колокольня — единственная, с которой хорошо видно немцев. Большинство горожан ушли. — Примерно то, что я ожидал, — сказал Ваймак. — Доктор? Эндрю хорошо умел контролировать свои эмоции: — пока ничего не известно о том, как он смог найти так много солдат. Но он служит обеим сторонам, сэр. — Мягкосердечный идиот, — пробормотал Ваймак. — Я вижу, вы, по крайней мере, доставили Хеммика. Как вы оцениваете сбор информации? Жан полуприподнял руку. — Сэр, могу ли я говорить? — Говорите. — Я бы рекомендовал капрала Миньярда, сэр. Он и доктор, кажется, ладили. Это был один из вариантов. Если под одним способом вы подразумевали неправильный выбор. Кевин прочистил горло. — Сэр, мне кажется, я никогда не видел, чтобы Эндрю так много говорил с кем-то. Здесь есть какая-то связь. Аарон издал звук согласия. Предатели, все они. — Не могу сказать, что это то, чего я ожидал, но сойдет, — сказал Ваймак, обратив свой внимательный взгляд на Эндрю. — Вы сделаете это, капрал. Завтра я представлю вам расписание. — Сэр, да, сэр, — сказал Эндрю, смирившись. У Эндрю было сильное мнение о словах. Были слова, которые ему не нравились (Семья. Пожалуйста. Педик, из-за которого в Англии было трудно доставать сигареты. Эндрю научился обеспечивать себя всем необходимым самостоятельно). Были и такие, которые ему нравились (Сливы, подходящая пухлая и круглая во рту. Епархия, напечатанная с засечками на странице, словно название иностранного цветка, а не какого-нибудь скучного церковного участка). Вернувшись в Штаты, он собрал все тома в расколотых переплетах, которые только мог достать. Когда он в очередной раз ехал в вагоне с другими детьми сиротами, он мог просто сбежать в другое место. Когда пары из рекламы «Кодак», которые хотели получить милого ребенка, чтобы наставить его на путь истинный, или крепкого юношу, чтобы помочь с работой, оказывалось, что им нужно совсем другое, Эндрю мог вернуться в эти места и придумать там свою собственную жизнь. Его собственная литература всегда была склонна к метафорам. (Последняя, Кас, казалась другой. И только когда ее сын вернулся из летнего путешествия с друзьями, Эндрю понял, что просто сменилось поколение. Лимонад больше не был сладким на вкус, не для языка Эндрю). Би — сестра Добсон, официально, но сестра Добсон была для всех своей, а Би — родной для Эндрю — возилась с плитой Томми, когда вошел Эндрю. — Клянусь, я каждый раз включаю ее до твоего прихода, но она становится все слабее, — расстроилась Би, держа руки над жалким теплом. Она настаивала на чае каждый раз, когда приходил Эндрю. Ее мать, как она часто говорила, воспитала ее хорошей хозяйкой. Эндрю подумал, что бы сказала ее мать, если бы увидела Бетси сейчас. Крошечная походная печка, воткнутая в грязную землю, с солдатским котелком вместо чайника вряд ли можно было назвать высокой кухней. Эндрю поднял печку за канистру с топливом, не обращая внимания на предостерегающий взгляд Би. Ожоги на его пальцах были не хуже тех, что он получал каждый день от сигареты. На боку была вмятина, но кто знал, поможет ли ее удаление? — Два часа, чтобы вскипятить полпинты, — произнес Эндрю, ставя плиту на место. Би вздохнула и все равно поставила свою крошечную кастрюльку с водой на плиту. Круглая, средних лет, с маленькими очками в проволочной оправе на носу, медсестра Бетси Добсон напоминала Эндрю английских школьных учительниц, которых он видел на иллюстрациях в книгах. Окружать ее атрибутами Западного фронта было абсурдно до степени фарсового театра. Но у Би была стальная память на прошлые болезни, и она была эффективна, не прибегая к рукоприкладству. Она могла перевязать и отправить человека еще до того, как он узнавал, что его ранили, и решался написать домой матери. Она была еще одной переведенной в отделении Ваймака. Эндрю не знал, как медсестре удалось добиться влияния на передвижение войск, а Би не говорила ему об этом. Это раздражало. Когда-нибудь он выведает это у нее. Би делила койку с горсткой женщин-посыльных и медицинского персонала. Остальные были в отъезде, по долгу службы или для удовольствия. Эндрю не пришел бы сюда, если бы здесь присутствовали другие. Кроме того, он не нравился женщинам. Они находили его грубым и резким. Это было нормально. Эндрю они не нравились. Они с Би сидели друг напротив друга на нижних койках, наклонившись вперед, чтобы не стукаться головами о нижние части столешниц, даже Эндрю. Пока Би возилась с кастрюлей, Эндрю прикурил сигарету и достал припасенную жестянку с хлебным пудингом, открыв ее складным ножом. Его вклад в еженедельные посиделки, к теплому чаю Би. Все началось с того, что Эндрю подхватил лихорадку и отказался идти в медпункт или принимать таблетки, которые доктор Хиггинс впихнул ему, когда Ники все равно потащил Эндрю туда. Би договорилась, что если он придет к ней через три дня и сможет съесть целый обед, не показавшись больным, то она не будет заставлять его оставаться. В жизни Эндрю появился чай по средам, и ему не хотелось признаваться, как сильно он это ценит. Это была передышка от тоскливой работы в траншеях, а регулярное расписание давало Эндрю повод считать дни, чтобы они не сливались в неразличимое мутное пятно. — Что у тебя для меня сегодня, Эндрю? — спросила Би. Она не имела в виду пудинг, хотя Эндрю передал его Би, чтобы она сама воткнула в него ложку. Он потянулся в нагрудный карман своей туники и достал маленький блокнот и грязный карандаш, переплетенный в кожу и завернутый в обрезки шкуры, чтобы уберечь их от сырости. Насколько это вообще возможно. — Я думал написать стихотворение о запахе дерьма, — сказал Эндрю, открывая блокнот и перелистывая страницы. — Какая рифма к слову «зловонный»? — Нелепость? — предположила Би. Между плитой Томми и лампой, мерцавшей на коротком деревянном выступе между койками, Эндрю мог видеть, как она безмятежно улыбается. Он еще не сделал ничего такого, что могло бы ее шокировать. К этому времени попытки были скорее привычкой, чем чем-то реальным. — В траншеях, пропитанных зловонными испарениями, так много гадить — это просто абсурд, — пробормотал Эндрю. Би подавил смех. Он нашел нужную страницу и постучал ногтем по неаккуратному почерку. — Я снова хочу услышать твое мнение. Я все еще думаю, что твоя одержимость точками с запятой — полное дерьмо, поэтому я добавил парочку, чтобы показать тебе, как плохо это звучит. — Тогда давай послушаем, — сказала Би, водружая очки на нос. Эндрю вытянул ноги и прочистил горло. Би была единственным человеком, который слышал стихи Эндрю. Она была доверенным лицом, критиком и редактором. Ее педантичность в вопросах грамматики и поэтической формы сталкивалась с причудливым стилем Эндрю. Он ворчал по этому поводу, но продолжал возвращаться. В конце концов, так поэзия становилась лучше. И когда она спорила с ним о правильном употреблении «ти», она не смеялась над ним. Или, что еще хуже, понимала его. На самом деле это не было разрушением его стен. Это была передача веревки тому, кто никогда не решился бы взобраться без нее.                                *** Через два дня после начала новой смены Эндрю в траншее на передовой немцы решили, что ад наступает недостаточно быстро. — Блять, блять, блять, блять, блять, блять, блять, — скандировал мальчик рядом с ним, дрожащими руками держа винтовку. Эндрю старался не обращать на него внимания и теснее прижался к стене окопа, прищурив глаза, чтобы в них не попадали грязь и мусор. Он чувствовал, как его трясет от шока, и отгонял это, прикусив губу. Это было бы так успокаивающе — отпустить безумие. Эндрю не знал, почему он до сих пор борется с этим, просто он боролся. Доски под ногами были в крови. БУМ. Грязь и внутренности забрызгали Эндрю, когда он присел, чтобы закрыть лицо обеими руками. Доска поднялась от ударной волны, посылая Эндрю в канаву с водой. Он вскарабкался наверх, пока не застрял, нить паники пробежала по его пальцам, скребущим по мягкой земле. Где был Аарон? Где Кевин? Жан? Вокруг него были тела, некоторые из них были живы, но он был один. БУМ. В воздух повалил черный дым. Это был один из больших снарядов, которые солдаты назвали «Джек Джонсонами» в честь боксера-тяжеловеса за их мощный удар. Передняя стенка траншеи задрожала. Эндрю заставил себя вдохнуть через сжатые легкие, прежде чем он оказался погребенным под фунтами ила. Его снаряжение тянуло его вниз. Его руки были сырыми, кожа отслаивалась от кончиков пальцев. Он пытался пинаться и снова пинаться, чтобы найти точку опоры и вытолкнуть себя обратно наверх, но вода канавы продолжала размывать дно. Рука Эндрю сильно ударилась о камень. Он умрет здесь, под грязью, задыхаясь, когда он заставлял свой рот оставаться закрытым, легкие протестовали. БУМ. БУМ. Земля задрожала. Эндрю опрокинулся набок, ноги больно уперлись в землю. Он уперся руками в тяжелый груз земли. Его цепкие пальцы коснулись чего-то, что не было грязью. Оно провалилось под землю, и Эндрю почувствовал, как раскололась кость. Она порезала ему пальцы. Его шлем надвинулся на лицо, капая грязью. Он не мог видеть. В бешенстве Эндрю боролся с паутиной ремней, спускающейся по бедрам, затягивающейся на штанах и зацепляющейся за них. Она опутала его колени. Он вцепился когтями в труп, разрывая мясо органов, слишком теплая кровь затекала в рукава униформы и зудела. Он не мог видеть. Он не мог дышать. Сверху его руку зажали тиски. Эндрю дергался, пытаясь освободиться, пока звон в ушах не превратился в слова: — черт возьми, Эндрю, остановись! Это Жан! Это Жан! Эндрю вырвался и с помощью Жана позволил оттащить себя от груды грязи и трупов. Вокруг них витал едкий запах дыма от снарядов. Сквозь дымку звука он услышал свист прилетевшего снаряда и шлепнулся спиной на стену траншеи, увлекая за собой Жана. Осколки отскочили от его каски и прочертили огненную линию по щеке, добавив крови в рот. Жан что-то кричал, жестикулируя между Эндрю и задней стенкой. Эндрю не расслышал, но кивнул и последовал за Жаном, который упал на щепки досок и пополз по грязи, держа винтовку над головой, как будто это могло его защитить. Рука Эндрю коснулась мокрой шерсти, и кулак вцепился в его рукав. — Пожалуйста, — прохрипел мужчина. Его глаза были расширены, испуганные, заплаканные. Эндрю отметил, что во рту у него не было крови. Возможно, он переживет это, если прижмется к земле. —Пожалуйста, возьмите меня с собой, я не могу идти… — Ма! Мама! Мама! — Крики раздавались повсюду. На полях Фландрии не было такого понятия, как достойная смерть. Эндрю схватил мужчину за руку и потянул, как это сделал Жан. Все туловище мужчины вышло из засасывающей грязи. Только туловище. Ниже пояса зияла рваная дыра. Эндрю попытался выдернуть руку, желчь поднималась в горле, но мужчина вцепился в нее хваткой отчаявшегося мертвеца. — Пожалуйста! — Отойди от меня! — крикнул Эндрю, разжимая руку. Жан крикнул ему, чтобы он не отставал. Попал еще один снаряд. Грязь вздыбилась под ним, его живот поднялся вместе с коленями, твердые частицы траншеи рассыпались, пока он боролся, чтобы не упасть. Получеловек был проглочен. Эндрю бешено царапался в грязи, пытаясь найти его снова. — Эндрю! Сейчас же! Французский акцент Жана дал Эндрю повод сосредоточиться. Он следовал за ним вслепую, его зрение сузилось до крови, конечностей и разбросанных боеприпасов перед его тянущимися руками. Нащупав край проема, он втянулся в него и обнаружил, что Жан ждет его. Жан похлопал его по плечу. Его лицо было полностью покрыто кровью. Эндрю привалился к стене и понял, что они находятся в землянке. Им следовало бы уйти подальше вглубь, там было бы безопаснее, но Эндрю не был уверен, что сможет снова двигаться. Он потянулся за своей флягой и вспомнил, что оставил ее в грязи. Жан передал ему его собственную флягу, и Эндрю глотнул полный рот воды с привкусом бензина из канистр, в которых они его везли, и сплюнул, чтобы смыть привкус крови со рта. Это немного помогло. Его пальцы не дрожали. Они никогда не дрожали. Эндрю перестал пытаться понять, почему, и просто принял благословение таким, каким оно было. Жан бормотал непрерывный поток французских ругательств, проверяя свою винтовку и соскребая грязь с дна магазина. Его пальцы двигались быстро, целенаправленно. Отсюда он никак не мог выстрелить. Когда Эндрю увидел успокаивающий механизм, он сразу понял, что это не так. По ноге Эндрю пробежала крыса, а другая укусила за карманы брюк. Эндрю слишком устал, чтобы отпихнуть их. БУМ. Скудный завтрак Эндрю боролся за то, чтобы выйти обратно. Он глотал, ощущая вкус грязи и меди, чтобы не упасть. — Allaahummak-fineehim bimaa shi'ta, — бормотал Жан — Allaahumma 'innaa naj'aluka fee nuhoorihim… Эндрю закрыл уши руками. У него чесалась шея от свернувшейся крови. Это прорвалось сквозь его сознание и сосредоточилось там, завладев всем его вниманием. Он попытался почесать ее, но ремешок шлема мешал, и он не мог понять, как его сдвинуть. Может быть, Жан кричал, а не бормотал? Эндрю не мог сказать. Он мог сойти с ума. Какое облегчение, что здесь можно сойти с ума. Он мог отпустить себя и погрузиться в любые фантазии, которые создавал для него разум, пока не умрет. Все, что ему нужно было сделать, это перестать бороться. — Мама! Мама! — Помогите мне! — Пожалуйста, Боже, пожалуйста… И бесконечный гул снарядов, снарядов, снарядов… *** Все было кончено. Эндрю высвободился из клубка, в который он в какой-то момент свернулся, мышцы свело судорогой от долгого лежания. Он сделал длинный, медленный вдох и заставил себя пошевелить конечностями, пока кровообращение не начало восстанавливаться. Он потерял четыре ногтя во время бешеного копания. Эндрю сложил кончики пальцев в ладони и сжал их. Всплеск боли помог ему встать. — Они еще не пришли. Сержант Таунс мертв, или так говорят слухи, — сказал Жан. Он щелкнул прицелом своей винтовки вверх, назад. Его модель была Berthier, 07/15, фигня с тремя выстрелами. Эндрю мог сосредоточиться на этом. Сейчас он был зол. Была причина не погружаться в оцепенение. Эндрю заставил себя сделать шаг, а затем еще один. Ему нужно было быть готовым. Потому что артиллерийский обстрел, конечно же, нужен для того, чтобы ослабить врага, чтобы ворваться в его окопы и убить тех жалких сопляков, которым удалось выжить. Автоматически его рука поднялась, чтобы погладить нагрудный карман. У Эндрю больше не было ценных вещей. Всплеск облегчения, который он испытал, обнаружив, что его блокнот цел, был слабостью. — У тебя не тот язык для поэзии. Английский. Ха! — Жан покачал головой, и знакомый аргумент помог успокоить расшатанные тетивы нервов Эндрю. — По крайней мере, мы не говорим так, будто у нас полное горло членов, — сказал Эндрю. — Нас достаточно жестко трахают в бедной чертовой пехоте. К тому времени, когда Эндрю вернулся на свою койку — израненный, окровавленный, с онемевшими лицом и пальцами от отдачи винтовки — он слишком устал, чтобы снять сапоги. Он долго лежал на спине, свесив ноги с кровати, и смотрел на наспех сооруженный потолок. Капля грязи просочилась между досками крыши и попала ему на нос. Эндрю чихнул, вздохнул и поднялся на ноги, чтобы снять ботинки и носки и помассировать ступни. Было бы неловко оказаться в таком положении, как Ники. Аарон, вернувшись из туалета, споткнулся и рухнул лицом вниз на свою койку. Он застонал. Через несколько минут он перевернулся и начал делать то же самое, что и Эндрю. Они слишком устали, чтобы смотреть друг на друга, но Эндрю чувствовал комфорт от того, что его близнец рядом. Его близнец был жив. Не пострадавший. Относительно. — Я. Ненавижу. Немцев, — сказал Аарон, подкрепляя каждое слово ударом по своему тонкому, покрытому вшами матрасу. От последнего удара металлический каркас кровати зловеще скрипнул. — Дайте мне гранату и фору, и я убью их всех. — Лучше бы самолет, — заметил Эндрю, откидываясь назад, когда его ноги были ухожены. Даже эти кровати были слишком большими, так что ему пришлось отклониться назад, чтобы поднять голову на верхний край. — Ты мог бы взять бомбу побольше и быстро удрать — Он позволил себе представить это, обстреливая немецкую линию сверху, набирая скорость, когда они превращаются в грязь и кровавый туман позади него. Это была утешительная мысль. Затем он подумал о головокружительной высоте, представил себе кружащую голову катастрофу, когда его сбрасывают с воздуха. Может быть, он поступит, как команда Рене, и достанет их снизу. — Надеюсь, они все умрут от квинтанской лихорадки. Надеюсь, крысы сожрут их, пока они будут кричать, — Аарон прицелился ногой в особенно большую крысу, копошившуюся на краю его кровати. Крыса завизжала. Аарон сморщил нос от отвращения. — Черт. Я не могу успокоиться настолько, чтобы заснуть после такого дня, как сегодня. У тебя остались пистолетные патроны? — Много, — сказал Эндрю. Он взял у одного из мертвецов почти неповрежденный комплект, немецкий бинокль от фрица, которому он проткнул шею, и еще несколько предметов, разбросанных тут и там. Он собрал все силы, чтобы сесть, и сделал это, подтаскивая к себе сапоги. Он хотел прилечь, но если Аарон собирался топтаться на месте, Эндрю не собирался отпускать его одного. — Первый до двадцати получает ром Кевина. — Ты читаешь мои мысли, — сказал Аарон, выхватывая свой пистолет и проверяя обойму. Похищенный Эндрю «Люгер» калибра 9 мм был немецкого производства, но у Аарона все еще был револьвер «Веблей», который ему выдали в начале войны. Он называл его удачным, когда думал, что Эндрю находится слишком далеко, чтобы его услышать. Стрельба по крысам доставляла ему такое удовольствие, что, по мнению Эндрю, если бы он был где-нибудь еще, кроме войны, его бы бросили в психушку. Было приятно отомстить некоторым ублюдкам, которые будили его посреди ночи своим царапаньем. Они с Аароном устроились за несколькими поваленными мешками с песком и лениво отстреливали крыс одну за другой. Это было простое занятие, чтобы скоротать время. Крысы здесь так хорошо питались, были такими большими и неповоротливыми, что едва они узнавали, что в них летит пуля, как оказывались мертвыми. Восемь крыс (семь — у Аарона), Аарон судорожно вздохнул и уперся локтем в колени. Эндрю устроился поудобнее на грязи. Он знал, когда его близнец хочет о чем-то поговорить, и понял, что попытки убежать от него ничем не помогают. Только затягивают ожидание. Аарон положил пистолет на колено. — На днях получил письмо от Кейт. Эндрю не ответил. Аарон говорил жестами, и его руки были достаточно четкими. Его брату так было удобнее. У Аарона было достаточно слуха, чтобы пройти военный экзамен, но он с трудом различал один звук среди множества других, а его жена Кейтилин была глухой с рождения. Эндрю сделал своим приоритетом изучение языка Аарона вместо обрывков ASL, которые он почерпнул в Штатах. Это подчеркивало разницу между ними двумя, Аароном и Эндрю. Напоминало ему о том, что они выросли за тысячи миль друг от друга, как будто кто-то из них мог забыть об этом. Эндрю знал, о чем идет речь. Он видел, как пришло письмо. Он не стал его читать, хотя у него было искушение. Он старался быть лучше, когда дело касалось его брата. Если он оттолкнет Аарона здесь, то этот дурак может погибнуть. Аарон воспринял отсутствие реакции Эндрю так, как оно и было — ни поощрением, ни отказом: — она говорит, что у девочек был день рождения. Говорит, что пригласила еще пару медсестер из VAD. У них был шоколадный торт. Каждый принес немного еды, и они делали ее вместе. Движения Аарона были грубыми. Он знал Кейтлин с детства и женился на ней, когда на Острова пришла война — славные проводы храброго и галантного Томми. Кейтлин узнала о своей беременности через месяц после того, как Аарон отбыл в армию. Теперь у него были две маленькие дочери, близнецы, которых он видел из только на фотографиях. Эндрю это было противно почти так же сильно, как и то, что он хотел этого, одинокий в своей койке. Не детей. Не — черт возьми — женщину. Но семью, кого-то, кто ждет тебя. Кого-то, кто пишет тебе письма. Кас написал ему одно письмо, поздравляя с призывом в армию. Он сжег его в пламени от сигарет и позже притворился, что не открывал его. Но это была ложь. Аарон снова поднял пистолет, прицелился, выстрелил. Еще одна крыса пискнула и упала с грохотом. Он сказал: — мне не нравится думать, что они никогда не узнают своего отца до моей смерти. Эндрю сделал два выстрела — один, чтобы сравнять счет, и один, чтобы остаться в лидерах, — прежде чем ответить. — Ты уверен, что они твои? Может быть, это почтальон, который так мило разносит письма между вами. — Отвали, — сказал Аарон. Он вздохнул, долго и медленно, а затем подобрал еще одну крысу. Когда он заговорил снова, его жесты немного разгладились. Это было все, чего хотел Аарон, когда говорил с Эндрю таким образом: чтобы Эндрю слушал. Или, может быть, он знал, что это все, что он может получить. Эндрю мог это понять. У него самого было достаточно времени с людьми, которые отказывались это делать. — Боже, как я скучаю по торту. Черт, знаешь, по чему еще я скучаю — по пирогу. Хрустящая корочка и яблоки со сладким сиропом. На это Эндрю многозначительно хмыкнул. Они иногда получали сладости: чья-нибудь мать или жена присылала корзину с выпечкой, которую потом делили между собой. Но все они были не свежие, и к тому же очень редкие. Если хорошенько растолочь печенье, смешать его с водой, а потом подержать на огне, чтобы подогреть, то получалось почти то, что нужно, чтобы представить, что ешь полную противоположность выпечке. — Она прислала тебе что-нибудь? —спросил он, когда Аарон некоторое время смотрел в темноту, несмотря на несколько крыс, проскочивших перед ним на расстоянии легкого выстрела. Аарон дернулся. Он покачал головой. — Сказал ей не беспокоиться пару месяцев назад. Он просто пропадет. Она должна держать его для себя и своих друзей. В его словах была длинная пауза, которую Эндрю проигнорировал. Когда-то Аарон был уверен, что выберется отсюда, выживет, вернется домой. Он научился лучше, в грязи. Они все научились. Эндрю был единственным, кто пошел сюда, зная, что никогда не выйдет.                               *** В тот вечер он долго смотрел в свой блокнот. В конце концов он написал строчку о падении снарядов и о том, что даже медсестры не могли вылечить. Почему-то это заставило его вспомнить о голубых глазах.                               *** Ники была вне себя от радости, когда увидела Эндрю в день операции. Это было удушающе и не способствовало беспокойству Эндрю по поводу предстоящего. Он поставил доктора Джостена между ними в основном в целях самозащиты. Ники отказался от попыток обнять Эндрю и ограничился тем, что строил глазки доктору, который снова его игнорировал. Эндрю выкурил две сигареты за то время, которое понадобилось Нилу, чтобы рассказать Ники о том, что произойдет. Эндрю пытался придумать, как настоять на том, чтобы последовать за кузеном в операционную так, чтобы ему не отказали — не то чтобы это остановило Эндрю, но связываться с врачом, который ложил его кузена под нож, было достаточно плохой идеей, чтобы заслужить хотя бы попытку более мягкого прохождения, — когда Нил повернулся к нему и поджал губы. — Что? — Эндрю затушил окурок сигареты об одолженные брюки. Он снова был в тех же самых, что и на прошлой неделе. На этот раз Нил нашел ему рубашку. — Я бы не хотел, чтобы оба медицинских работника были заперты в операционной на ближайшие несколько часов, — сказал Нил. — Хорошо, если один из нас будет здесь на случай, если что-то пойдет не так. Насколько дрожат ваши руки? Эндрю поднял десять пальцев, которые не дрожали. — Хорошо, — сказал Нил. — Тогда ты мой помощник. Эндрю нахмурился. — Я не обучен. — Не волнуйся. Все, что ты будешь делать, это передавать мне инструменты. Так операция пройдет быстрее для твоего кузена, — добавил Нил. Нил поднялся наверх и спустился с пачкой бумаг, переплетенных вместе. Они были странной формы и немного выцветшие, по краям загибались от рук. Он протянул их Эндрю. — Изучи это. Постарайся запомнить все, что сможешь. Эндрю чуть было не бросил пачку на землю, но в последний момент удержался и пролистал первые страницы. Это были иллюстрации из медицинской книги, различные хирургические инструменты, вырезанные и наклеенные под, как Эндрю предположил, немецкими названиями. Толстый карандаш, напечатано тщательно и четко. Нил уже делал такое с родственниками, которых бомбардировали. — Я позову вас, когда комната будет готова. Не волнуйтесь, морфий замедляет сердцебиение, — сказал Нил Ники и направился к дому, собирая волосы на затылке. Эндрю посмотрел на Ники и поднял брови. — Он, конечно, не Мистер Лучшие Манеры, но по крайней мере, на него приятно смотреть, — признал Ники. Эндрю потряс Ники за ноги, заставив его вскрикнуть, и отправился изучать инструменты в пакете. Когда Нил вернулся, они с Эндрю помогли Ники пройти в переднюю часть дома. Нил сделал кухню своей операционной. Центр комнаты занимал тяжелый деревянный стол, достаточно длинный, чтобы на нем могли лежать, вытянувшись, даже Кевин или Жан. Рядом с ним стоял стул, на котором лежал поднос, а на нем — завернутый сверток. Один из шкафов лишился дверей, и внутри Эндрю увидел марлю, сложенные полотенца и несколько затертых несочетаемых контейнеров с хирургическим оборудованием. — Большая костная пила для тебя, — сказал Эндрю в угоду Ники. — Я от тебя отрекаюсь, — сказал Ники, выглядевший так, как-будто его сейчас вырвет. На вешалке у раковины висели два белых фартука, один — как фартук мясника, а другой — как хирургический халат с длинными рукавами. В остальном комната была поразительно пустой. Нил протер стол антисептиком (Эндрю никогда не нравилось, что раствор Дакина и других стабилизирующих ингредиентов, традиционно используемых в качестве антисептика, например, для очищения ран с целью предотвращения инфекции сильно пах хлоркой), и Эндрю подсадил Ники на стол. Ники решительно улыбался. Эндрю видел, что у него учащенное дыхание, и уже собирался ударить его, чтобы заставить сделать настоящий вдох, когда Нил подозвал Эндрю к раковине. — Водопровод засорился, — сказал Нил, когда он закрутил кран и ничего не вытекло. — Подожди минутку. Вот так. — Медленно, со скрипом вода вытекала из трубы, а затем звонко начала брызгать на дно раковины. Он оглянулся на Ники. Ники с зеленым лицом показал большой палец вверх. Нил проследил за тем, как Эндрю моет руки — чертовски раздражающе, если мужчина будет продолжать так смотреть, Эндрю начнет дергаться — и принес ему один из фартуков, пару нарукавных манжетов, которые плотно обхватывали запястья, но закрывали его поверх рубашки до локтей, и пару плотных резиновых перчаток. Эндрю сжал пальцы: он не мог себе представить, что будет делать такую детальную работу. Затем, как показалось Эндрю, Нил довольно властно вытер собственные руки и предплечья и указал, что Эндрю должен отдать ему другой фартук и пару перчаток. — Они здесь, — сказал Эндрю. — Я бы подумал, что солдат лучше осведомлен о том, что происходит в больнице, — сказал Нил. Эндрю пожал плечами. Его общей стратегией пребывания в больнице было выбраться из нее как можно скорее. Эндрю протянул Нилу хирургический халат и завязал его сзади. Он надел вторую пару перчаток на руки Нила, и Нил взялся за дело, когда его руки были закрыты, чтобы полностью стянуть пальцы. Помимо волдырей от иприта, на руках Нила было несколько шрамов от ножей, некоторые чистые, а некоторые с зазубринами. Эндрю задался вопросом, не остались ли они от неумелого владения скальпелем в медицинском колледже. У него были удивительно нежные руки. Тонкие, овальные ладони и тонкие пальцы, костлявые у второй костяшки. На их фоне, даже в перчатках, руки Эндрю выглядели тупыми и квадратными. Он сдержал желание отшлепать руки Нила, чтобы не смотреть на них. Хуже всего было наблюдать, как Ники засыпает. Нил заставил Ники перевернуться на бок и осторожно ввел успокоительное в нижний отдел позвоночника иглой, которая казалась слишком большой, чтобы ее можно было использовать. Эндрю заставлял себя не смотреть по сторонам, и когда Ники сполз, он постарался, чтобы именно он подхватил его и перевернул на спину. Рот Ники растянулся. Эндрю закрыл его. Он заметил, что Нил наблюдает за ним, и убрал руки. Стоя с руками в перчатках над столом с инструментами, Эндрю понял, что никогда не присутствовал на операции с уровнем профессионализма выше «халтурного». Что ж, подумал он, взглянув на жестянку с деревянными ложками и шпателями, все еще невинно сидящую под шкафами, — сама операция была довольно небрежной. Он не был уверен, стало ли ему легче от того, что он отдал Ники в руки ножа, или стало еще хуже. Нил вытер руки в перчатках тряпкой, смоченной в Дакине, и размотал ноги Ники. Разложенные на чистом столе, они выглядели еще более отвратительно, чем в траншеях. Эндрю едва мог поверить, что они вообще были ногами. Запах был отвратительным. От того, как он сгущался над едкой вонью антисептика, у Эндрю перевернулся желудок. Он стиснул зубы и представил, как затыкает себе уши. Он видел вещи и похуже, чем небольшая операция. — Бритва, — сказал Нил по-немецки, протягивая руку. Эндрю вдохнул через рот и протянул ее. Странная, шипящая тяжесть опустилась на дно его желудка. Это был конец. Теперь уже не было пути назад. Нил побрил лодыжки и икры Ники, а затем опрыскал его от колена до ступней тем, что, как понял Эндрю, было распылителем духов, наполненным большим количеством антисептика. Он наложил жгут на правую ногу Ники. Первый порез заставил голову Эндрю тревожно гудеть — опять же, кровь в окружении строгой стерильности даже этого импровизированного госпиталя казалась более неправильной, чем кровь в траншеях, и он вспомнил, что чувствовал, когда прижимал нож к собственной коже, когда ему было тринадцать — в любом случае. Он взял себя в руки, сдерживая нахлынувший гнев, и стало легче. — Die Watteträger, — сказал Нил —Это… — Я знаю, — коротко сказал Эндрю. Он передал вату. Нил встретился с ним глазами, рот открылся от удивления, затем он кивнул и продолжил операцию. Он не стал больше ничего уточнять. Эндрю, по глупости, был доволен. Когда он мог отвлечься от того, что там, на столе, лежит его кузен, он мог найти что-то почти прекрасное в спокойном танце эффективности хирургического удаления конечности. Здесь Нил был спокоен, а не готов бежать, как это всегда бывало раньше. Он погрузился в какое-то иное пространство, не говоря ни слова, кроме названия следующего инструмента, который Эндрю должен был поднести к его руке. Эти руки были руками художника, деликатно отсекающего гнилую плоть, словно тело было незаконченной скульптурой. Эндрю видел отчаянные ампутации на поле боя, быстрые и жестокие; он был заворожен тем, как Нил раздвигает ткани, снова и снова обводя конечность своим ампутационным ножом, используя хирургический пинцет и ножницы с, как Эндрю позволил себе выразиться, хирургической точностью. Эндрю погрузился в ритм, наблюдая, как Нил демонстрирует мастерство, на которое Эндрю не мог и надеяться, даже если бы надежда была ему свойственна. — Проверь его пульс, — пробормотал Нил. Эндрю двинулся, чтобы сделать это, и был грубо выдернут из глубокого озера своего увлечения, когда увидел черты лица Ники. На мгновение он возненавидел Ники, а затем себя за эту мысль и перевел взгляд на Нила. Кожа на горле Ники никогда не казалась такой хрупкой, даже сквозь проклятые перчатки. Эндрю проверил дважды, чтобы убедиться в этом. Пульс Ники был медленным. — Все еще дышит, — огрызнулся Эндрю. Он посмотрел на Нила. Нил даже не посмотрел на него в ответ. Эндрю с ужасом понял, что обиделся. Если бы Нил отвел взгляд от своего пациента на операционном столе, Эндрю ударил бы его. После того, как он закончил бы операцию. Конечно. Поскольку это был Ники. Вернуться к тому спокойствию оказалось невозможно, теперь, когда Эндрю снова осознал, что на столе лежит его двоюродный брат. Он внимательно наблюдал за Нилом. Когда Нил добрался до кости, он схватил Нила за руку. — Отпусти, — сказал Нил. Все еще спокойный. Все такой же непоколебимый. Ублюдок. Эндрю не отпустил. — Почему ты режешь так высоко? Теперь Нил проявил эмоции: он бросил на Эндрю язвительный взгляд. — Как ты думаешь, что происходит, когда ты режешь кость? Она выходит гладкой, как речной камень? Если я буду резать здесь, —он указал на конец конечности, где Эндрю ожидал хирургического разреза, — кость будет слишком острой и будет резать изнутри. Он должен иметь возможность нагружать их в дальнейшем. Эндрю вспыхнул, защищаясь: — я уже видел ампутации. Нил закатил глаза. — Des guillotines, — сказал он на презрительном, преувеличенном французском, а затем снова перешел на немецкий. — Мы хотим, чтобы у вашего кузена были рабочие конечности. Если бы я хотел быть мясником, я бы нашел работу по продаже мяса. Эндрю и в голову не пришло, что после этого у Ники будет что-то полезное на концах ног. Он отпустил руку Нила. Нил встряхнул ее, преувеличенно сильно, и снова склонился над своим пациентом. Эндрю угрюмо молчал, пока Нил не попросил иглодержатель, иголку и нить, и не начал зашивать кожу Ники. Он начал с прикрепления мышц Ники к его кости. Эндрю не был экспертом, но он был совершенно уверен, что мышцы туда не входят. Он снова схватил Нила за руку. На этот раз Нил утих со вздохом, обратив на него возмущенный взгляд. — Вы видели мои документы, — сказал он. Эндрю ждал. Как правило, он ничему не доверял. — Смотрите, — сказал Нил. Он аккуратно положил инструменты и поднял руки в перчатках перед лицом Эндрю. На зеленой резине была кровь. До этого момента Эндрю не задумывался об этом. — Ты еще не сделал ничего достойного моего внимания, — сказал Эндрю, что было правдой в настоящем, но не в прошлом, которое было несколько секунд назад. Эндрю был очень заинтересован в благополучии Ники. Нил сложил костяшки передней руки и прижал их к противоположной ладони. — Мышце нужно на что-то давить. Ей нужна поддержка. Может быть, в вашей армии они подвешивают трубки с мышцами вокруг кости, как сосиски, но там, откуда я родом, у нас есть некоторые изыски. — Деревенская дыра, которая пропустила промышленную революцию? — сказал Эндрю. Горячий румянец поднимался по его шее. Ему не нравилось ощущение, что с ним разговаривают свысока. Нил щелкнул языком по зубам: — ваш кузен истечет кровью на моем столе, если я не вернусь к операции. Эндрю театрально поклонился и протянул руки к Ники. Нил поднял распылитель и распылил его из перчатки достаточно близко к лицу Эндрю, чтобы в рот попали горькие капли. Эндрю закашлялся. Нил выглядел мстительным, его лицо на мгновение стало диким от ликования и безжалостного триумфа. Эндрю быстро встал, его желудок неприятно перевернулся. Они закончили операцию в молчании, Нил — ледяном, Эндрю — горячем. Нил закончил с деревянными шинами, привязанными к концам ног Ники. Если Эндрю прищуривался, создавалось сюрреалистическое впечатление, что ноги Ники превратились в стол. Только бы и эта, слишком твердая плоть расплавилась. Другой лист вернулся испорченным. Эндрю решил, что оба смогут поместиться. Плоть Ники была твердой, а потом стала грязной. В любом случае она исчезла. Перенеся Ники обратно в его кровать и потратив больше времени, чем он хотел бы признать, на возню с его подушками, Эндрю вернулся на кухню. Он начал снимать фартук и тут понял, что Нил исчез. Ругаясь под нос, он открыл входную дверь и обнаружил Нила там, где тот был в первую ночь, — он мыл руки в корыте для лошадей. Сигарета была у него во рту, но было похоже, что он скорее пробует ее, чем курит. Она погасла и просто лежала там, высунувшись из-за угла, как детский леденец. Эндрю спустился по ступенькам и прислонился к краю корыта. Сразу же сырость просочилась с дерева на его одолженную одежду. — Внутри недостаточно хорошо для тебя? — Здесь легче использовать воду, — сказал Нил, закуривая сигарету. — И бассейн больше. — Кормушка, — поправил Эндрю. Хирургические инструменты мокли на дне. Нил вылавливал их и мыл один за другим, укладывая на поднос, который шатко балансировал на краю рядом с полотенцем. Эндрю подумал, как Нил будет раздражен, если он опрокинет его. — Если не собираешься курить, отдай. Пустая трата плохого табака. — Что? Эндрю наклонился и потянул за конец леденца. Фильтр прилип к губам Нила, когда он вытащил его, влажный от его слюны. Эндрю засунул ее себе в рот и пошарил в карманах в поисках зажигалки. Нил чистил инструменты с особой тщательностью. Эндрю задался вопросом, требует ли чистота столько ярости. Он пытался довольствоваться осуждающим взглядом, но когда вода забрызгала его бедро, он сдался. — Горячо, — сказал он, опустив кончик пальца в воду. Нил посмотрел на его руку, словно хотел отмахнуться от нее, но, к счастью для его продолжающих работать легких, не сделал этого. — Ты заставляешь меня мыться в холодной воде. — Ты мне не нравишься, — примитивно сказал Нил. Это вызвало заминку в задней части горла Эндрю. Он опустил руку в воду до запястья. Было приятно, против несезонной прохлады, если не обращать внимания на зуд от грязи и легкий розовый оттенок крови. — Тебе не обязан был брать Ники к себе, — сказал Эндрю. Он наблюдал за Нилом краем глаза, делая вид, что сосредоточился на маслянистом мыле, клубящемся на тыльной стороне его руки. — Почему ты это сделал? Нил сжал губы в тонкую линию: — мне не нравятся те случаи, где что-то происходит с ногами. — Это не ответ на вопрос, который я задал. — Я не отвечаю на этот вопрос, — сказал Нил. Он положил на поднос прибор — Myrtenblattsonde, — подсказали ему многочасовые знания, — и похлопал руками по жилету. Капельки воды оседали на шерсти. — Если я лишу кого-то способности бегать, помог ли я ему на самом деле? — Интересная мысль. В армии ты бы не справился, с этими разговорами о бегстве. По какой-то причине Нил рассмеялся. Эндрю знал этот звук только по тому, как Нил отреагировал на него, нахмурившись от удивления и прикрыв рот рукой. Это был резкий звук, похожий на скрежет деревянной черепицы. Он соответствовал шрамам доктора, но не его глазам. На фронте было мало синего. Даже когда небо было ясным, оно казалось серым, давящим на них всех. Это звучало как-что-то-там, или так и было бы, если бы Эндрю разобрался в этом. Он потянулся к нагрудному карману, вспомнил, что он полуголый, и выругался. Пальто было брошено на перила; Эндрю порылся в нем, пока не нашел записную книжку и, рассеянно пожевав конец сигареты с неприятным привкусом, но он уже привык к нему, записал: серый = гнетущий? Небо, немцы? Думай. — Ты пишешь это по-американски, — сказал Нил, указывая на страницу. Эндрю замер. Он медленно закрыл блокнот и положил его обратно в пальто. В ушах у него стучало от страха и опасности. — Не смотри на это, — низко сказал он. Сигарета зажата в зубах, он выплюнул ее. — Я знаю, что врачи не понимают, что такое личная жизнь, но большинство из них не пиздят об этом. — Значит, вы не так уж много врачей встречали, — сказал Нил таким тоном, который означал, что он знает, что это ложь. Эндрю почувствовал, как его плечи и руки поднимаются, чтобы причинить боль, и Нил отступил назад. — Вы пришли сюда без объяснений и потребовали предъявить мои документы. Ты доверяешь мне своего кузена, хотя явно не хочешь этого. Ты не можешь винить меня за любопытство. Слова замерли на языке Эндрю. Не было способа объяснить это — как война украла у него каждую частичку личной жизни, как армия пыталась вылепить его в единую форму, а он не мог полностью сопротивляться этому. Как люди вокруг видели его раздетым, кричащим, плачущим, страдающим…голым. Это была последняя частица его самого, и она была самой глубокой. Ядро внутри него, твердое и вечное, какой-то непроходимый камень в почках. Если бы Нил читал стихи Эндрю, у него была бы душа Эндрю. Его охватило внезапное, яростное желание разорвать лицо Нила зубами. — Уходи, — сказал Эндрю. Его голос был неузнаваемо хриплым. — Это мой дом, — сказал Нил. Он снова окунул руки в воду и продолжил мытье. Эндрю тяжело дышал через нос. Он потянулся за сигаретой, и тут в нем вспыхнул жар, он взмахнул рукой и ногой, опрокинув поднос, корыто и всю эту проклятую установку на неровную землю. Он схватил сверток со своей одеждой и попятился прочь. Нил кричал позади него, но Эндрю не мог расслышать слов из-за грохота в ушах. Только когда он вернулся в туннель Рене, он понял, что украл брюки. Он был рад. Он бы украл все, что было у Нила, его дом, его гребаный желобоватый зонд с ручкой в виде миртового листа и его практику, и оставил бы его голым, если бы мог.