Твоё Дыхание

Эрен медленно открыл глаза. Резкий, больничный свет резанул по сетчатке, заставив его поморщиться. Постепенно зрение сфокусировалось, и он понял, что находится в больнице. Светлые стены, запах антисептика, тихое гудение аппаратуры – все это было до боли знакомо. Повернув раскалывающуюся от боли голову, Эрен заметил, что рядом с кроватью, на стуле, сидела его сестра. Микаса выглядела измученной – скатавшийся макияж, губы плотно сжаты, плечи опущены, потухший взгляд. — Микаса… — сиплый голос Эрена был едва слышен. Девушка вздрогнула, словно очнувшись от тяжелой думы. Ее лицо мгновенно преобразилось, осветилось облегчением и радостью. — Эрен! — она вскочила со стула и наклонилась к нему, — Ты очнулся! Как ты себя чувствуешь? — Что… что случилось? — спросил Эрен, пытаясь сесть. — Лежи, лежи, — Микаса мягко уложила его обратно на подушку, — Ты потерял сознание дома. Я вызвала скорую. В этот момент Эрен заметил мужчину в белом халате, который стоял немного поодаль, наблюдая за ними. — Я ваш лечащий врач, — представился он, подходя ближе, — Рад, что вы пришли в себя. — Что со мной? — повторил свой вопрос Эрен. Врач откашлялся и начал объяснять: — Судя по всему, у вас был сильный приступ астмы, осложненный… — он сделал паузу, подбирая слова, — …легочной гипертензией. Эрен непонимающе посмотрел на него. Он слышал этот термин раньше, но не понимал, что он означает. Но по лицу сестры и врача можно было сказать, что повода для радости нет. — Постоянное воспаление и сужение дыхательных путей при астме, — продолжил врач, видя замешательство на лице парня, — могут увеличить давление в легочных артериях. Это состояние, называемое легочной гипертензией, создает дополнительную нагрузку на правую часть сердца, которая качает кровь в легкие. Со временем это может привести к правосторонней сердечной недостаточности. В вашем случае, к счастью, ситуация пока не критична, но… вам нужно серьезно отнестись к своему здоровью. Астма — это не шутки. Вам необходимо регулярно принимать лекарства, избегать стрессовых ситуаций и… — он многозначительно посмотрел на Микасу, — …постараться больше отдыхать. Микаса молча кивнула, сжимая руку Эрена. Он почувствовал, как пальцы сестры холодеют. Врач еще что-то говорил о лечении и рекомендациях, но Эрен уже не слушал. Легочная гипертензия… Сердечная недостаточность… Эти слова звучали как приговор. Он вдруг остро осознал, насколько хрупким было его здоровье, насколько близко он подошел к краю пропасти. — Нужно будет сдать некоторые анализы, — врач протянул Микасе листок с длинным списком исследований. Там были и привычные общий и биохимический анализы крови, и какие-то совершенно непонятные, пугающие своими длинными, странными и неизвестными названиями. — Эрен, вы будете временно под нашим наблюдением. В больнице вам окажут необходимые терапии, — обратился врач к молодому человеку. Голос его звучал спокойно и профессионально, отточенно, словно отшлифованный годами практики. По всей видимости, ему не впервой сообщать людям об состоянии их здоровья, иногда критичном, иногда даже фатальном. В его тоне не было ни сочувствия, ни жалости, лишь сухая констатация фактов, словно он читал сводку погоды. Но, по правде говоря, Эрену было бы ещё паршивей, если бы врач говорил с приторным сочувствием и наигранной жалостью. Холодная отстраненность, пусть и пугающая, казалась Эрену более честной, более приемлемой в этой ситуации. Она не давала ложной надежды, не пыталась смягчить удар, а прямо и хладнокровно предъявляла ему правду, какой бы горькой она ни была. Именно эту голую правду он сейчас и хотел услышать, без прикрас и лишних эмоций. Был ещё один человек, который отличался подобной холоднокровностью и отстраненностью. Со стальными, серыми глазами, прожигающими насквозь и словно чарующими своей ледяной глубиной. Этот человек не тратил слова на утешения или сочувствие. Он предпочитал действовать, а не разводить сантименты. И эта его сдержанность, эта концентрация на сути, странным образом успокаивала Эрена. В ней он находил не безразличие, а силу и решимость, которых ему самому так не хватало сейчас. Леви был как неприступная скала среди бушующего моря эмоций, и Эрен невольно тянулся к этой стабильности, к этому островку спокойствия в хаосе своей болезни. Эрен молча слушал монотонный голос, поглядывая в сторону окна. В голове эхом отдавались слова врача: "наблюдение", "терапия". Временно – насколько? Он попытался принять это как данность, как неизбежность. Навечно больной. Навечно слабый. Навечно жалкий, вызывающий у всех своими приступами если не отвращение, то сочувствие – липкое, удушающее, как сладкая вата, которой тебя насильно кормят. Эрен вспомнил свои детские мечты – свобода, бескрайнее небо, ветер в волосах, сила, которая позволяла бы преодолевать любые препятствия, независимость, дающая право самому выбирать свой путь. Все это казалось призрачным, недостижимым, как мираж в пустыне, растворяющийся при малейшем приближении. Оставалось лишь горькое осознание собственной неполноценности, клетка из хрупких костей и больных легких, запирающая его в мире ограничений и вечной зависимости от других. Он закрыл глаза, пытаясь справиться с подступающей паникой. "Это просто еще одно испытание," – убеждал он себя, но голос звучал неуверенно, дрожа. Смириться с этой новой реальностью оказалось гораздо сложнее, чем он думал. Микаса незаметно сжала его руку, пытаясь передать хоть частичку своей силы и поддержки. Она знала, что сейчас ему как никогда нужна ее помощь. И она была готова сделать все, чтобы помочь справиться с этим тяжелым бременем. В ответ Эрен одарил сестру слабой, вымученной улыбкой, а взгляд передавал лишь одно. «Выкарабкаемся». Да, точно, им не впервой. Выкарабкаются. End Flashback.

...

— Опять дежурите? — медсестра, полноватая женщина лет пятидесяти, выкатила из соседней палаты капельницу и устремила взгляд на мужчину. — Он же спит, могли бы и домой пойти. — Не ваше дело, — буркнул Леви, отворачивая голову. Он не хотел вступать в разговор, не хотел обсуждать свои причины оставаться здесь, не хотел ни с кем делиться своими переживаниями. Медсестра вздохнула, и в её взгляде скользнула тень сожаления, которую Леви старательно не хотел замечать. Ему не нужна чья-то жалость. И он сам не собирался никого жалеть. — Ладно. Только вот что… — женщина понизила голос. — Если будет плохо — сразу зовите. У него сегодня давление скачет. Леви резко повернул голову и почти вскочил с места. — Почему раньше не сказали? — А вы бы слушали? — она многозначительно покачала головой, продолжая катить капельницу дальше по коридору. В её словах звучала усталость, и Леви почему-то почувствовал себя виноватым. Снова. Блять. С тех пор, как Армин вручил ему пропуск, Леви приходил к Эрену каждую ночь. Эти тихие, наполненные ожиданием часы стали для него чем-то важным, нечто большим, чем просто автоматизм — это была форма сбежавшего времени, в которой он всё ещё искал что-то, что давно потерял. Леви всегда приходил только к вечеру, когда вечерние сумерки окутывали мир своей таинственной вуалью, и вскоре наступала ночь. Повезло, что Эрен всегда спал. Бедный парень, возможно, даже не подозревал о том, что Леви находится рядом. Мужчине было не по себе от мысли о возможном разговоре с Эреном. С одной стороны, его терзали все те же страхи, навязанные еще лет десять назад на службе, но с другой стороны, ему было противно от своего поведения. Да, он поступил неправильно — прятал свои чувства за маской принятых «норм», печатал свою душу в тиски самокритики и стыда. Да, он все еще поступает неправильно, когда по-прежнему колеблется, не решаясь открыться самому себе. И да, своей нерешительностью Леви лишь сильнее ранил этого хрупкого человека, который всю свою недолгую жизнь отчаянно боролся за право просто быть. Леви знал это, знал, что Эрен нуждается в нем, в его поддержке, в его внимании. Но страх, привычка искать одобрение и неуверенность мешали ему сделать шаг навстречу. Каждый раз, когда он видел, как Эрен борется, едва ли удерживаясь на краю, его собственные терзания останавливались, парализуя действие. Леви чувствовал, как его нерешительность углубляет спираль страха вокруг Эрена, как будто он сам затягивал его в черную бездну, где нет места для надежды. Леви входит в палату, и перед его глазами вновь открывается та же картина, которую он запомнил с первых визитов: бесконечный ряд долгих и тонких проводов, пикающие приборы, стул и одна единственная кровать, на которой лежал парень — Эрен. Лежал он почти не двигаясь — до того неподвижно, что Леви иногда подумывал, что парень и вовсе откинулся. В тусклом свете палаты его черты лица казались почти призрачными, а легкое дыхание напоминало о том, как хрупка жизнь. К счастью, врач и Армин постоянно заверяли его, что все в порядке. «Он в стабильном состоянии,» — повторяли они, но внутренний голос Леви всё равно не замолкал: «А что, если это только временно?» Он хорошо помнил первый день, когда пришёл сюда — запах препаратов и тревога, окутавшая его. Именно тогда, от той же медсестры, мужчина узнал о диагнозе Эрена. Леви почувствовал, как его сердце наполняется гневом, и в этот момент он в очередной раз осознал всю несправедливость этого мира. В его голове крутились мысли, как вихрь, не оставляя места для спокойствия. «Почему именно Эрен?». Каждый раз, когда Леви входил сюда, его охватывало ощущение, что чем дольше он смотрит на Эрена, тем более настойчиво у него появлялось желание, что парень вот-вот откроет свои большие аквамариновые глаза и снова улыбнется ему. Леви все еще стоял, прислушивался к звукам работающих приборов и тихому дыханию Эрена. Эти звуки успокаивали. Подойдя ближе, мужчина осторожно сел на стул рядом с кроватью, напряжение в его плечах постепенно утихло. «Эрен,» — тихо произнёс он. За это время Леви изучил каждую деталь в поведении парня во сне. Например, Эрен забавно морщил лоб, когда ему, как предполагал сам Леви, снились плохие сны. Или ситуации, когда пальцы рук парня внезапно дергались и пугали Леви, но он не просыпался, а эта мимолетная реакция тела, вероятно, была вызвана затекшими конечностями или чем-то другим. Неважно. Каждый раз, когда Леви смотрел на фиолетовые вены, ставшие более выразительными и заметными под тонкой кожей Эрена, он испытывал странные чувства. Многочисленные дырочки от игл напоминали о том, каким уязвимым был лежащий перед ним человек. Это была несправедливость, которую трудно было оправдать, но Леви так и не мог уйти от этого немого страха — о том, чтобы быть рядом и в то же время так далеко. Он знал, что несмотря на его присутствие, между ними существовал невидимый барьер — его собственные страхи и неопределённость. Взгляд упал на тумбочку. На ней лежал конспект, который принес Армин днём. Где-то в середине исписанных страниц была вложена ярко-желтая закладка. На ней были какие-то каракули, цветочки, глупые улыбающиеся рожицы. На другой стороне было написано: «Если молекулы воды помнят информацию, то почему люди забывают?». Почерк Эрена. Леви провел пальцем по строчкам и закрыл конспект, убирая его на место.

...

Солнечный луч, пробившись сквозь щель в жалюзи, настойчиво щекотал веки Эрена. Палата была залита размытым утренним светом, который делал тени мягче, а больничный быт – чуть менее стерильным. Воздух, пропитанный едва уловимым, но уже таким привычным запахом антисептиков, смешивался с тонким ароматом старых книжных страниц – Армин, как всегда, был здесь, и его конспекты лежали аккуратной стопкой на прикроватной тумбочке. Парень еще не проснулся окончательно, сознание медленно, неохотно выбиралось из вязкой, спасительной дремоты, но тело уже напомнило о себе – знакомая ломота в каждой мышце, тупая, ноющая боль в груди, усиливающаяся при каждой попытке сделать вдох чуть глубже. — …заходил, сказал, что динамика хорошая. Если так пойдет и дальше, дня через три можно будет говорить о выписке, — голос Армина, ровный и успокаивающий, как всегда, донесся со стороны окна. Эрен с трудом приоткрыл глаза. Армин сидел там, на стуле, склонившись над раскрытым учебником, и утренний свет, падая ему на волосы, создавал вокруг головы золотистый ореол. Он, видимо, думал, что Эрен еще спит, и говорил больше для себя. Армин поднял голову, словно почувствовав его пробуждение. Заметив, что Эрен смотрит на него, в его голубых глазах мелькнула сложная смесь эмоций: явное облегчение, теплая улыбка и тут же – тень привычной, немного вымученной укоризны. — Если, конечно, ты не решишь снова нырнуть за мукой. — легкая ирония в его голосе не могла скрыть глубоко запрятанного беспокойства. Эрен попытался усмехнуться, но из горла вырвался лишь хриплый, дребезжащий звук. — Эй, тише. — Армин мгновенно оказался рядом, рукой уже протягивая стакан с водой, всегда стоявший наготове. — Ну вот, опять. Ты же знаешь, что… Эрен судорожно вцепился в стакан, сделал несколько жадных, обжигающих глотков. Теплая вода немного успокоила горло и легкие. Он откинулся на подушки, отложив стакан на тумбочку. — …что нельзя резко двигаться, нельзя смеяться так, будто тебе рассказали самый смешной анекдот в мире, нельзя кашлять, как старый туберкулезник, и вообще, желательно дышать через раз, и то неглубоко, — закончил он за Армина тихим, надтреснутым голосом. Усталая, чуть кривоватая улыбка тронула его губы. — Да, спасибо, запомнил. Армин еще несколько секунд смотрел на него, потом, убедившись, что Эрен в норме, тяжело вздохнул и вернулся к своему месту на стуле, беря в руки конспект. В палате повисла тишина, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры и прерывистым дыханием Эрена. — Как самочувствие? Эрен медленно повернул голову. В его глазах, обычно таких живых и ярких, сейчас стояла тень боли и изнеможения, но знакомый упрямый огонек все еще тлел в глубине. — Самочувствие? Как в том анекдоте про велосипед и скорую. Армин нахмурился, пытаясь уловить суть. На его лице отразилась растерянность и легкое раздражение от этой неуместной, как ему казалось, бравады. — Это ты к чему? — К тому, Армин, — Эрен тяжело вздохнул, — что лучше бы мне сейчас не дышать. Совсем. Армин отвел взгляд, сцепив руки на коленях. Он что-то неразборчиво, но явно сердито пробормотал себе под нос: то ли «придурок», то ли «дурак». Эрен не слышал. — В колледже все по тебе скучают, — Армин снова перевел взгляд на друга, стараясь придать голосу ободряющий тон, хотя в глубине души он знал, как тяжело Эрену слышать о нормальной жизни, от которой он был временно оторван. — Райнер и Бертольд каждый день спрашивают, как ты, передают приветы. Говорят, без твоих идиотских шуток на парах как-то слишком тихо. А Микаса… — он сделал паузу, и на его лице промелькнула сложная смесь умиления и легкого ужаса. — Микаса так вообще, кажется, немного с катушек слетела. Вот буквально вчера она умудрилась сжечь микроволновку в нашем кафетерии. Напрочь. До дыма и вызова пожарной сигнализации. Эрен приподнял бровь, в его глазах впервые за долгое время мелькнул живой интерес. — Сожгла микроволновку? Зачем? И как? — Она пыталась разогреть тебе пирог, — пояснил Армин, и теперь уже не сдержал улыбки, вспоминая эту трагикомедию. — Какой еще пирог? — хрипло переспросил Эрен. Армин покачал головой, и смешинки заплясали в его глазах. — Который она пыталась испечь два дня. Я ей помогал, ну, как помогал… больше мешал, наверное, и пытался отговорить, но ты же знаешь Микасу. Если она что-то вбила себе в голову… Вообщем, не суть. Но это было нечто. Тесто получилось как резина, начинка… ну, скажем так, она имела очень оригинальный цвет и консистенцию. Я честно пытался это попробовать, но… В общем, микроволновка, видимо, тоже не выдержала такого кулинарного шедевра. Но она очень старалась, правда. Говорила, что это твой любимый, с яблоками и корицей. Слабая, почти невесомая улыбка тронула губы Эрена, когда он попытался представить Микасу, обычно такую собранную и серьезную, в роли неумелого кулинара. В груди на мгновение потеплело от этой неуклюжей, но такой искренней заботы. Парень приподнялся на локтях, обвел мутным взглядом стерильно-белую палату, пищащие приборы, капельницу. Чужеродный, холодный мир. Он снова опустился на подушки, и его темные, спутанные волосы разметались по белоснежной наволочке, создавая резкий контраст. Мгновение он молчал, глядя в никуда, потом его взгляд стал более осмысленным, почти напряженным. — Он… — голос Эрена прозвучал тихо, с едва заметной дрожью, — он снова был здесь? — О ком ты… — спокойно начал блондин, но замер, когда шестеренки закрутились. Парень резко оторвался от текста, и его взгляд, пронзительный даже сквозь толстые стекла компьютерных очков, впился в Эрена. — О-откуда ты… — он запнулся, увидев на лице друга слабое подобие многозначительного взгляда из разряда «это было очевидно», Армин тяжело вздохнул. — И как давно? — С первой же ночи, — Эрен медленно перевел взгляд на белый, безликий потолок, затем поднял свободную от катетера руку и посмотрел на свою ладонь. Пальцы чуть дрогнули. — Почувствовал его прикосновение. К своей руке. Представляешь? Я думал, мне снится, или это медсестра… но это было… другое. Теплое. Армин смотрел на друга, и в его глазах смешались удивление, беспокойство и что-то еще, похожее на вину. Он ведь сам, поддавшись какому-то внезапному порыву или отчаянию от бессилия Эрена, сунул Леви Аккерману этот чертов пропуск для посетителей, разрешающий приходить в любое время. Он фактически и был тем, кто негласно благословил эти ночные визиты. — И… ты рад? — очень осторожно, почти шепотом, спросил Армин. Эрен молчал несколько долгих секунд. Его взгляд блуждал по потолку. — Не знаю, — наконец произнес Эрен. Его ладонь медленно сжалась в кулак. — Не знаю. — повторил для чего-то. — Пока он молчит, пока он просто приходит и… смотрит, боится даже слово сказать, подойти ближе, когда я не сплю… я не знаю, Армин. — парень тяжело вздохнул, и этот вздох был полон невысказанной боли и растерянности. Он повернул голову и посмотрел в голубые глаза напротив. — Эй, не смотри на меня таким взглядом, — Армин чуть фыркнул. Блондин поправил очки, которые, по своей обычной привычке, успели сползти на самый кончик носа. — Словно я тут всезнающий оракул, готовый выдать ответы на вселенские вопросы. — увидев, что Эрен отвел от него свой взгляд и снова уставился на потолок, Армин продолжил: — Возможно, вам стоит поговорить. — Говоришь, будто это так просто. — А я и не говорю, что это просто, — тон Армина стал серьезнее, он отложил учебник в сторону, оставив конспект на коленях. — В жизни вообще мало что бывает просто, Эрен. И ты, как никто другой, должен это понимать. — блондин хмыкнул и смочил палец слюной, перелистнув страницу, возвращаясь к прерванному чтению конспекта. — Но знаешь, иногда люди сами, все до невозможности усложняют. Строят стены там, где можно было бы просто перешагнуть. Эрен резко повернул голову, его бровь вопросительно изогнулась. Он внимательно, почти изучающе, уставился на Армина. — Что ты хочешь этим сказать? — Да особо ничего конкретного, — Армин снял очки, отложил их на тумбочку и потер уставшие глаза. Взгляд его стал мягче, лишенный барьера стекол. — Просто наблюдаю. Со стороны иногда виднее, знаешь ли. — Нет, я серьезно не понимаю… — Эрен начал, и в его голосе зазвучали нотки отчаяния и непонимания. — Почему он не… почему он просто не может… — Потому что он — Леви, — друг мягко, но настойчиво перебил его, не давая скатиться в очередную волну самокопания и жалоб. Взгляд его был прямым и серьезным. — Эрен, пойми. Этот человек… он скорее даст себя живьем на куски порвать, чем признается в том, что ему страшно. Страшно до чертиков от внезапных изменений в своем сознании. Страшно увидеть, как ты… — Армин резко оборвал фразу. В палате повисла густая, почти осязаемая тишина. Оба парня замолчали, и не нужно было слов, чтобы понять, какое именно опасение Армин не решился озвучить. Тишина, нарушаемая лишь мерным писком аппаратуры, снова опустилась на палату, став еще более густой после недосказанности. Армин помолчал еще мгновение, словно давая Эрену время переварить его слова. Затем он поднялся со стула. Легкий шорох ткани, когда он взял свою потертую сумку, перекидывая ремешок через плечо, и аккуратно уложил в нее свой конспект. — Ладно, — Армин взглянул на друга. Лицо Эрена было как будто высечено из камня, непроницаемое, не выражающее ровным счетом ничего. — Мне пора, пары сами себя не посетят. Профессор Шадис и так уже косится на мои пропуски. — он развернулся, его шаги по кафельному полу прозвучали неожиданно громко в установившейся тишине, и направился к выходу. — Армин, — голос Эрена прозвучал тихо, но настойчиво, заставив блондина остановиться у самой двери, уже протянувшего руку к ручке. — Да? — Армин обернулся. — Спасибо, — Эрен медленно повернул голову, его взгляд встретился со взглядом друга. — За все. За то, что ты здесь. За… пирог Микасы. За то, что не даешь совсем раскиснуть. — И в этот момент, впервые за очень долгое, мучительно долгое время, в глубине потускневших глаз Эрена мелькнул едва заметный, но отчетливый блеск. Не слезы, нет, скорее отблеск зарождающейся надежды или, может быть, просто искренней благодарности, пробившейся сквозь пелену апатии. Армин на мгновение замер, потом его губы тронула теплая, искренняя улыбка. Он крепче сжал ремешок сумки, словно пытаясь удержать внезапно нахлынувшие эмоции. — Да брось ты, не благодари. — парень махнул рукой. — Мы же друзья. Когда-нибудь, я уверен, мне понадобится, чтобы ты вытащил меня из какой-нибудь передряги. Может, снова придется объяснять библиотекарше, почему я пытался вынести редкий фолиант под курткой. Слабая тень улыбки скользнула по губам Эрена. Это было так похоже на их обычные перепалки, на ту жизнь, которая сейчас казалась такой далекой. — Жан опять довел тебя до слез своими тупыми шутками, и тебе нужен был моральный компенсатор в виде редкой книги? — Заткнись и выздоравливай, придурок, — Армин рассмеялся, уже открывая дверь. Он уже шагнул за порог, но потом, словно что-то вспомнив, обернулся, приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы просунуть голову. — Кстати… если тебе интересно… то твой ненаглядный Леви сейчас на крыше. Курит, кажется. Размышляет о вечном под завывание ветра. — и с этими словами, подмигнув, Армин исчез, оставив ошарашенного, совершенно сбитого с толку Эрена одного в тишине палаты. «Твой Леви». «На крыше». Слова Армина упали в сознание Эрена, как камни в стоячую воду, вызвав рябь, которая быстро переросла в волну. Что двигало им в тот момент, когда он, почти не осознавая своих действий, сполз с кровати, игнорируя протестующий стон собственного тела и головокружение, он и сам бы не смог объяснить. Возможно, это была отчаянная потребность в действии после стольких дней пассивного ожидания. Возможно, слова Армина о страхах Леви, как ни странно, придали ему какую-то извращенную решимость. Или, может быть, это была просто последняя капля, переполнившая чашу его собственного терпения и тоски. Он начал осознавать свои действия только тогда, когда ноги, заплетающиеся от слабости, уже несли его по гулким больничным коридорам, мимо сонных медсестер и закрытых дверей палат. Лестница. Каждый пролет давался с трудом, сердце колотилось где-то в горле, легкие горели. Эрен преодолел последний этаж, и вот она – тяжелая металлическая дверь с табличкой «Выход на крышу. Посторонним вход воспрещен». Больничный халат, на пару размеров больше, чем нужно, болтался на его исхудавшем теле, как на вешалке. Когда Эрен с усилием дернул за тугую ручку и распахнул тяжелую дверь, его тут же обдало порывом пронзительного, холодного ветра. Он пробирался под тонкую ткань халата, заставляя кожу покрыться мурашками, но Эрен почти не замечал этого. Ветер трепал его волосы, бил в лицо, но внутри него разгорался другой, более сильный огонь. Каждая клеточка его тела, каждая фибра его измученной души сейчас кричала, просила, требовала одного – увидеть его. Увидеть перед собой. Не призрак из ночных видений, не молчаливую тень у кровати, а настоящего. Леви Аккермана. Со всеми его тараканами в голове, с его язвительностью, с его страхами, с его невысказанной болью. Но именно его. Живого. Настоящего. Мужчина стоял у самых перил, спиной к выходу, и эта позиция казалась сейчас единственно верной – отгородиться от мира, остаться наедине с густым серым дымом и панорамой просыпающегося города, который расстилался внизу, как сложная, запутанная карта чужих жизней. Леви время от времени глубоко затягивался, выпуская в холодный утренний воздух очередное облачко, которое тут же подхватывал и уносил ветер. Он пытался не думать, но мысли, как назойливые мухи, лезли в голову. Мысли об Эрене. Сигарета дотлела до самого фильтра, обжигая пальцы. Леви машинально потушил ее о перила и, не глядя, бросил окурок в одиноко стоящую рядом урну. — Ты же знаешь, что нельзя курить при сердечной недостаточности? — голос раздался совсем близко, прямо за спиной. Сиплый, надтреснутый, слабый, но такой до боли, до дрожи знакомый. Родной. Каждая интонация отзывалась в глубине души забытой мелодией. Леви замер на полувздохе, а потом резко, почти судорожно, обернулся. Сердце пропустило удар, а потом заколотилось с бешеной скоростью. Перед ним стоял Эрен. В одном больничном халате, который казался на нем непомерно большим. Бледный, осунувшийся, но… стоящий. И говорящий. — У меня нет… — Вторичной. Да, я в курсе, — Эрен сделал несколько шагов, медленно, но уверенно, подходя ближе. Слабая, вымученная улыбка тронула его потрескавшиеся губы. — Зато у меня есть. Самая что ни на есть первичная. И что теперь будем делать, доктор? Леви продолжал стоять, как вкопанный, словно статуя, внезапно лишившийся способности двигаться и говорить. В голове роились тысячи слов, фраз, упреков, признаний, вопросов, но ни одно из них не могло сорваться с языка. Хотелось сказать так много, так отчаянно много, и в то же время… хотелось просто молчать и смотреть. Перед ним стоял Эрен. Живой. И, о боги, он разговаривал с ним. Смотрел на него. Своими чертовски большими, невероятно зелеными глазами. И эти глаза смотрели только на него. Новый, особенно сильный порыв ветра налетел на крышу, игриво подхватывая полы больничного халата Эрена, который держался лишь на двух верхних, хлипких на вид пуговичках, и грозил сорвать его совсем. Леви нахмурился, инстинктивно сделав шаг вперед. — Тебе нельзя быть здесь, — слова вырвались сами собой, резкие, почти грубые. Голос предательски сорвался на последнем слоге, оказавшись неожиданно хриплым после выкуренных сигарет и долгого молчания. Он сдвинул брови к переносице, пытаясь придать лицу строгое выражение, скрыть бурю, бушующую внутри. Эрен, не обращая внимания на его слова, подошел и прислонился к холодным металлическим перилам рядом с ним. Он продолжал держать на лице эту слабую, едва заметную улыбку, но Леви увидел, как дрожат его руки. Парень пытался скрыть эту дрожь, крепче вцепившись пальцами в перила, покрытые тонким слоем льда. — Мне много чего нельзя. Мужчина снова резко взглянул на Эрена, на этот раз внимательнее вглядываясь в его лицо – и тут же инстинктивно отвернулся. Слишком многое било по глазам: темные круги под глазами, казавшиеся еще глубже, чем вчера; обветренные, потрескавшиеся губы, с которых слетела эта вымученная улыбка; пергаментная бледность кожи, на которой проступали синеватые жилки. — Иди вниз, — почти прошипел Леви, стараясь, чтобы голос звучал как можно тверже, не выдавая его собственного смятения. — А ты? — Эрен не сдвинулся с места, его голос был тихим, но настойчивым. — Я… — Леви запнулся. Он хотел сказать «я останусь здесь», или «это не твое дело», или еще что-то отстраненно-холодное, но язык словно прилип к нёбу. Вместо слов, подчиняясь какому-то внезапному, неконтролируемому порыву, Леви резко сорвал с себя свою куртку и накинул ее на дрожащие плечи Эрена. Тот не сопротивлялся, лишь чуть вздрогнул от неожиданности и тяжести теплой ткани. Он только глубже втянул носом воздух, улавливая осевший запах никотина. — Воняю? — Нет. — коротко сказал Эрен. — Врешь. Пауза. Эрен чуть повернул голову. — Да. После этого повисла тишина, наполненная лишь свистом ветра и далеким гулом города. Оба, не сговариваясь, повернулись лицом к раскинувшейся перед ними панораме. Город внизу жил своей жизнью: машины сновали, как муравьи, из труб домов тянулись тонкие струйки дыма, где-то вдалеке завыла сирена. Но здесь, на крыше, время словно замедлило свой бег. Эрен первым нарушил молчание. Его голос, все еще слабый, но уже без прежней надтреснутости, прозвучал тихо, почти интимно: — Я думал, ты не вернешься. Леви инстинктивно сжал холодные металлические перила еще сильнее, так, что костяшки пальцев побелели. Ему показалось, что еще немного, и он действительно сломает этот прочный металл или, по крайней мере, оставит на нем вмятины. В груди что-то неприятно кольнуло. — Я… — он начал, но слова застряли в горле. Леви прикусил язык, боясь сказать что-то не то, что-то, что снова воздвигнет между ними стену. Что он мог сказать? Что боялся? Что не мог разобраться в себе? Что был просто эгоистичным мужланом? Эрен, почувствовав его внутреннее напряжение, медленно, почти невесомо коснулся его стиснутой руки. Легкое, едва ощутимое прикосновение кончиков пальцев, которые осторожно, почти робко, погладили его кожу. Это простое движение было красноречивее любых слов. — Ничего, — голос Эрена был мягким, успокаивающим. — Можешь не говорить. Сердце Леви пропустило удар. А потом еще один. Он не выдержал первым. Резко развернувшись, он притянул Эрена к себе, обнимая его с такой силой, с такой отчаянной потребностью, что у Эрена почти затрещали кости. — Не смей, — голос Леви был глухим, сдавленным, он зарылся лицом в изгиб шеи Эрена, вдыхая его запах, такой чужой и такой родной одновременно. — Слышишь меня? Не смей исчезать. — мужчина дышал тяжело, прерывисто, словно ему действительно не хватало воздуха, словно он пытался вобрать в себя всего Эрена. Эрен пах больницей, лекарствами, антисептиками – запах, который Леви уже успел возненавидеть. Но и сам он был не лучше: его верхняя одежда насквозь пропахла едким запахом сигарет, отчего Эрен невольно сморщил нос, уткнувшись ему в плечо. Но эти запахи, такие резкие и противопоставляющие, сейчас не имели никакого значения. Они просто стояли, вцепившись друг в друга, и наслаждались этим медленно разрастающимся теплом, которое рождалось где-то глубоко внутри, согревая их замерзшие души. Такие разные, измученные каждый по-своему, но в этот момент – такие до отчаяния одинаковые в своей потребности друг в друге. Прошло несколько бесконечно долгих мгновений, прежде чем Леви, немного отстранившись, но все еще не выпуская Эрена из объятий, прохрипел: — Пошли вниз. Эрен медленно кивнул, но не сдвинулся с места. Вместо этого он прижался к Леви еще теснее, словно ища в его объятиях убежище от всего мира, от боли, от страхов. Леви тяжело вздохнул. Не говоря ни слова, он чуть присел и, подхватив Эрена на руки, словно тот совсем ничего не весил, выпрямился. Раздался тихий, возмущенный вопль: — Эй! Ты что творишь? Я сам могу! Но Леви уже нес его по направлению к лестнице, стараясь двигаться как можно плавнее, но быстро. Он старался не прислушиваться к дыханию Эрена – слишком частому, слишком поверхностному, слишком хрупкому. — Пусти меня. — прошептал Эрен, когда они спускались мимо четвертого этажа. Его голос был слабым, но в нем слышались нотки упрямства. — Замолчи, — коротко бросил Леви, не сбавляя шага. — Я серьезно, я могу сам дойти… — Я сказал, замолчи, — повторил Леви, на этот раз в его голосе прозвучали стальные нотки, не терпящие возражений. И Эрен, на удивление, действительно замолчал. Но Леви почувствовал, как его пальцы, холодные и тонкие, с силой впились в ткань его рубашки на плече, словно ища опору или просто выражая молчаливый протест. Медсестра как раз заканчивала менять постельное белье в палате Эрена, когда Леви, пинком открыв дверь, вошел внутрь с драгоценной ношей на руках. Она удивленно подняла брови, оглядывая эту парочку. — Ну что, альпинисты, взяли Эверест? Или просто решили проветриться экстремальным способом? Доктор будет в восторге от такой самодеятельности. Леви проигнорировал ее слова и подошел к кровати, аккуратно, слишком аккуратно, уложил Эрена на свежие простыни. — Ты… — начал было Эрен, пытаясь приподняться на локтях, но его взгляд встретился с предупреждающим взглядом Леви. — Молчать, — приказал тот, стягивая с него свою куртку, которая все еще пахла ветром и сигаретами. Затем он взял свежее, хрустящее одеяло и укрыл Эрена до самого подбородка, как маленького ребенка. Эрен закусил нижнюю губу, и его глаза заблестели. — Я не хрупкая ваза. — Нет? — Леви чуть наклонился и легонько ткнул пальцем в его грудь, прямо туда, где под тонкой кожей билось его неспокойное сердце. — Тогда почему эта штука барахлит? В ответ последовала тишина. Эрен отвернулся к стене, его плечи напряглись. И в этот самый момент Леви понял, что облажался. Капитально. Своей грубой, неуклюжей попыткой проявить заботу он только усугубил ситуацию, задев Эрена за живое. Проклятый язык. Он выругался про себя и, не говоря больше ни слова, резко развернулся и вышел из палаты, плотно закрыв за собой дверь. Он не прошел и пяти шагов по коридору, как остановился. Тяжело выдохнул. Что он творит? Снова убегает? Снова ломает то хрупкое, что только-только начало прорастать между ними? Сжав кулаки, он развернулся и так же решительно, как вышел, снова вошел в палату. Резко выдохнув, словно сбрасывая с себя какое-то невидимое бремя, Леви подошел к кровати и сел на самый ее краешек. Он схватил Эрена за подбородок, заставляя его снова повернуться к себе. — Слушай меня, — его голос был низким, напряженным. Эрен снова не сопротивлялся. И Леви подумал, что было бы лучше, если бы он кричал, вырывался, злился. Или проще. Блять. — Я… — Леви отпустил его подбородок, его рука бессильно упала. Он стиснул зубы, подбирая слова, которые никак не хотели складываться в осмысленные предложения. — Я не знаю, как это делать. Понимаешь? — Что «это»? — Всё. Вот это всё, — Леви неопределенно махнул рукой, обводя пространство между ними. — Не убегать, когда становится страшно. Не ломать всё к чертям, когда не знаю, что сказать. Не… — он опустил взгляд, уставившись на свои руки, — не убивать тебя своей же собственной дурью и неумением быть… нормальным. Эрен медленно, с видимым усилием, сел, прислонившись к изголовью кровати. Он смотрел на Леви долго, внимательно, словно пытаясь заглянуть ему прямо в душу. — А я разве просил идеала? Леви фыркнул, в этом звуке смешались горечь и самоирония. Он снова поднял на него взгляд. — Ты просто не понимаешь, с чем… с кем ты связываешься. — Нет, Леви, — Эрен мягко перебил его, — Я как раз-таки всё понимаю. — парень медленно поднял свою руку и осторожно положил ее на щеку Леви. Кожа была прохладной, но прикосновение обжигало. — И я готов. Ко всему. Леви смотрел на него как зачарованный, не в силах отвести взгляд от этих зеленых глаз, в которых сейчас не было ни страха, ни упрека, только безграничное, почти пугающее принятие. Он медленно поднял свою руку и накрыл ладонь Эрена своей, прижимая ее к своей щеке, позволяя себе эту простую, но такую нужную сейчас нежность. — Я не заслуживаю тебя, Эрен, — тихо, почти шепотом, произнес он. И в этих словах не было ни капли издевки, ни попытки вызвать жалость или вывести на эмоции. Это было искреннее, выстраданное признание, идущее из самой глубины его души. Эрен смотрел на такого Леви – уязвимого, сломленного, но такого настоящего – и почувствовал, как его собственное, такое непредсказуемое сердце в груди начинает биться быстрее, чаще, наполняясь теплом. Щеки предательски вспыхнули.