Самая долгая зима (по серии артов японского художника Avogado6)

«Видеть такое зрелище ужасно неприятно и больно, но еще хуже и больнее ощущать собственную беспомощность и слабость…»

(гнев похитителя на себя самого)

      КАК ЭТО ВЫШЛО?! Я в ужасе застыл, смотря на ошарашивающую картину. Он что, упал?! Мигом придя в себя, я бросаюсь к ванной комнате и, застывая в арке дверей, округлыми, словно боулинговы шары, глазами смотрю на представшую предо мной картину. Дедушка действительно упал и сейчас лежит, едва опираясь на руки.       – Я помогу! – чуть ли не крикнул я, подбегая к нему и пытаясь закинуть его руку через свою шею. – Держись! Держись за меня!       Хотя дедушка с горем пополам попытался все же принять мою помощь, я никак в этом узком и маленьком пространстве не смог его развернуть! Что делать?! Я разом выхожу из ванны.       – Деда, попробуй выползти из ванны…       И стою… Я стою и в ужасе наблюдаю за тем, что, ЧЕРТ ВОЗЬМИ, не могу ему помочь! Он кое-как перебирает по полу слабыми руками и пытается выполнить слабые ползки наружу. Все же я решаю попытаться и беру его за ноги, слегка оттягивая назад до тех пор, пока медленно и уныло он не выберется из ванной комнаты. Однако на этом несчастье не закончилось… Он лежит… Просто валяется на полу, словно тряпочка, а я в ужасе вновь пытаюсь ему помочь.       – Держись за меня!       – Не надо… – просипел он.       – Надо! Давай хотя бы попробуем!       Вновь перекинув его руку через собственную шею, я пытаюсь его поднять и поставить на ноги. Черт! Тяжело! Я…я…я не могу! В еще большем ужасе я осознаю, что мои силы совершенно не того уровня, что когда-то… Я не могу поднять худого дедушку и помочь ему встать на ноги! Я…не могу… Эти мысли, их осознание, словно проклятье, затуманивают разум, заставляя ощутить ядовитый вкус подступающей истерики. Как так?! Но как он тогда доберется до комнаты?! Нет… Я должен попытаться его поднять! Снова бросаюсь к нему и, пытаясь перекинуть его руку, обхватываю пояс и прилагаю усилия к подъему. Тяжело…черт, тяжело! Почему мне тяжело?!       – Не надо… – снова просипел он. Я вынужден снова опустить его на пол.       – Но надо дойти до комнаты! – воскликнул я.       – Доползу…       И вот тут меня схватил окончательный ступор. Я застыл, переваривая только что услышанную информацию и с ужасом смотря на то, как дедушка начинает ползти вперед. Это совсем не похоже на «ползти по-пластунски»… С замерзшим сердцем я наблюдаю за тем, как полуживой дедушка старается перебирать руками и ползет…ползет до собственной комнаты… А я не в силах помочь! Я не смог его поднять: не хватило сил! У меня их не хватило! Почему?!       Медленными шажками я следую за ним, опасаясь, что вновь может что-то непредвиденное случиться. Видеть такое зрелище ужасно неприятно и больно, но еще хуже и больнее ощущать собственную беспомощность и слабость…       Хотя дедушка старается, у нас занимает около семи минут поход до комнаты, где он точно также продолжает ползти и вскоре добирается до кровати. Вот теперь я точно смогу! Бросившись к нему, я смог взять его снова за торс, прилагая максимум усилий, и затащить на кровать. Ноги в стороне не остались – я быстро поднял их на кровать тоже, после чего укрыл деда одеялом и вышел в напротив расположенный зал. Ужас до сих пор не покидает ни мое тело, ни голову. Кажется, что вся жизнь прошла перед глазами, оставив после себя яркий и не слишком приятный след.       На этот раз я решил довести начатое до конца. Дедушке срочно надо ложиться в больницу: тут он быстрее помрет и никто уже не поможет. Ведь по факту, в этой квартире он живет совершенно один.       На помощь пришел как раз-таки его мобильный телефон. Дед всегда использует кнопочный, что так привычен и мне самому. Забрав его мобильник, я удаляюсь в комнату, где решаю позвонить отцу. Лишь он может отправить его в хоспис.       – Да?       – Привет, не занят? – поинтересовался я.       – Нет, говори.       Я рассказал ему за все, что только что произошло. По обычаю отец не ответил ничего особенного.       – Он не поедет в больницу, – и снова старая завелась шарманка…       – Я с ним поговорю. Если он согласится, ты отвезешь его?       Несколько секунд молчания. Как можно молчать и что-то там обдумывать в такой-то момент?!       – Посмотрим, – стандартный отцовский ответ.       – Понятно…       Отключаю. Я все равно добьюсь того, чтобы деда отвезли в больницу! Ему нельзя здесь находиться! А если снова случится такое? А вдруг в следующий раз я не смогу прийти?! Но больше всего боюсь, что по возвращению в этот дом я столкнусь с ним мертвым…       Вздохнув, я вновь вернулся в его комнату, где убито сел на соседний диван.       – Дед?       – М?       – Тебе надо ложиться в больницу…       – Кто меня положит?.. Там никому не нужны..       – Отец договорится, – настаиваю я. – Я пообщался с ним. Он согласен и отвезет тебя! Но оставаться здесь – для тебя не выход. Если такое случится, рядом никого не окажется. Ты ляжешь в больницу, если отец договорится?       Он не желает ехать туда и никогда не желал. Ему привычнее здесь, дома, в единственном месте, заработал он которое честно когда-то своим трудом, и где до сих пор его душа остается спокойной. В чем-то я его понимаю, но все же…       – Дед… – не отступаю я.       – М?       – Ляжешь в больницу? – повторяю я.       Снова несколько секунд молчания. Даже не знаю, для кого такие моменты более напряженные: для него или все же для меня…       – Да…       И только после этого ответа я смог выдохнуть с облегчением.       Просидел вместе с дедулей я еще около десяти минут. Он уснул – это значит, что я могу вернуться домой. Стараюсь тихо надеть свое пальто и точно также тихо покинуть просторы его дома. У арки комнаты я останавливаюсь и еще раз с грустью смотрю на него. Он уже не слушает бурчание включенного телевизора и спит, открыв рот и похрапывая. От этого вида сердце снова сжимается: такой худой и беспомощный…а когда-то легко таскал мотоблок по всему гектару огорода в деревне и легко рубил дрова зимой...       В коридоре начинаю обуваться, после чего мимоходом взор мой останавливается на одной из висящих на стене фотографий. На ней дедушка еще совсем молодой. Рядом стоит жена с двумя детьми, а вокруг все что есть родственники. Деда был высокий и крупный. А теперь это тощий, хлюпенький старичок на тонких ножках и с сиплым голосом. Я сглотнул и ощутил очередную порцию яда, парализовавшего всю глотку. И слова сказать не могу… Каждый раз, уходя, дед обнимает меня, иногда говорит, что я любимый внук, хоть я ему и не родной, а я, идиот, просто стою, не в силах произнести ни слова… И вот в этот самый момент мне адски становится стыдно. Стыдно! Стыдно от того, что вылетают из головы все мысли, и я молчу! В ступоре молчу, точно таком же, который испытал несколько минут назад.       Открывается дверь, которая итак всегда открыта, и я покидаю квартиру, а затем и подъезд. В ушах зависли наушники, последнее время назойливо крутящие музыку Шнуффелины «kiss me, hold me, love me». Иногда такое бывает. Одна и та же песня настойчиво вертится в голове, словно знак, и долгое время не дает покоя, пока знак этот я не растолкую и не выполню предназначенное. Но что может означать песня немецкой зайчихи? Поцелуй меня, обними меня, люби меня… К чему это все? Я уже который день ломаю голову…       Вокруг все темно, где-то гудят возвращающиеся домой машины, и почти не слышно говора людей. Мир погрузился в ночь, и лишь горящие окна квартир навеивают на что-то теплое и мирное. Но…так ли это? В квартире дедушки тоже есть свет, но он больше не приносит тепла, и никто туда, в принципе, не приходит…       Песня Шнуффелины продолжает играть, и отчего-то от этой самой детской песни мне хочется плакать. Не понимаю… В груди все сжимается, а на глазах начинают проступать слезы. Что происходит?! Может, слова зайчихи – это знак того, что я должен сделать в отношении дедули?..