Мы закончим на ноте минора.

На неделе должны состояться похороны. Хоть Маша и сказала, что никто не хочет его видеть, и прилетать в Харьков ему больше не к кому, он не терял надежд. — Ну Маш, ради Бога, я должен приехать. Потом я сразу улечу, обещаю. Я не создам проблем. — Юра, я все сказала. — Я тебя умоляю. — Да твою мать, ладно! Денег твоих жалко, молишь тут, толку ноль, а деньги уходят. В таком случае, до скорого. — Спасибо. Спасибо большое. До скорого. Он был рад. Хотя с какой стороны посмотреть, с одной радоваться нужно, ведь он все-таки сможет его увидеть, а с другой, он сможет увидеть его в последний раз. Сеансы с Ангелой продолжались, но, мягко говоря, не приносили пользы. Да, несомненно после выхода от нее было легче, но ненадолго. Буквально через час, он вновь пускался в воспоминания, которые сопровождал слезами. Работа совершенно не шла. Ему нужно было написать веселую музыку для одного малоизвестного детского театра, но как бы он ни старался, выходило что-то очень странное. Начало было успешным, но каждый раз он заканчивал грустью и непреодолимой тоской, чего явно не нужно было детскому! театру. На самом деле, он вновь начал пить. Очень много пить и курить, забывая о вечных просьбах Володи бросить. Казалось, будто везде был Володя, вот месяц назад он пил из этой кружки, а на новый год они оторвались на этом диване, в этот шкаф он складывал вещи, а в сердце Юры он все еще был любим. Юра ни раз задумывался, какой глупый поступок он совершил, что вообще не надо было брать с собой телефон, ведь тогда Володя об этом бы не узнал, а сам зачинщик на следующее утро уже и не помнил бы. — Работа не идет, а деньги заканчиваются. Надо что-то писать. Может… — задумался Юра, как ему пришел новый заказ. «Здравствуйте, Юрий. Я бы хотел заказать пьесу для постановки «Юнона и Авось», сможете?» Прочитал Юра, и сердце его пропустило несколько ударов. — Юнона и Авось… — отдались в голове гулким стуком, а мысли уже улетели со стаей ласточек в лето 1986, летний пионерский лагерь «Ласточка».

***

— Митя, не надо. Давай другую! — взмолилась Ира Петровна, сидящий рядом с ней Женя угодливо кивнул. Юрка тоже узнал песню и громко, истерически хохотнул — он и саму шутку оценил, и степень её жестокости. Когда-то сам бы догадался так поиздеваться, но Володя… Если бы не Володя. Митька затянул низким хрипловатым голосом: «Ты меня на рассвете разбудишь, Проводить необутая выйдешь, Ты меня никогда не забудешь, Ты меня никогда не увидишь…» У Юрки будто что-то оборвалось внутри. И больно стало, и издевательски смешно над самим собой. Эта песня — последняя капля, контрольный выстрел, будто ему собственных мыслей мало. Захотелось заткнуть уши, да выглядеть это будет глупо. Звучал только второй куплет, а Юрке казалось, что прошла вечность. У него не получалось больше контролировать свою грусть, она захватывала его в свои объятия, и единственное, что мог сейчас приказать себе Юрка, — не смотреть на Володю. «Я буду сердцем бурю предвещать. Мне кажется, что я тебя теряю…» — девочки ПУК прижались друг к дружке, легонько покачиваясь. Ульяна сияла счастливой улыбкой — наконец ей дали спеть песню из «Юноны и Авось» — и пела партию Кончитты. Даже сидящий рядом с Юркой Миха то ли вздохнул печально, то ли всхлипнул. «…Не мигают, слезятся от ветра Безнадежные карие вишни. Возвращаться — плохая примета. Я тебя никогда не увижу…» А у Юрки глаза карие. Он не выдержал — посмотрел ими на Володю. Тот слушал, как заворожённый, глядя прямо перед собой, в пустоту. Шептал губами слова, подпевая, и Юрка отчетливо прочитал по ним: «Я тебя никогда не забуду». Володя не отправлял это послание ему, он говорил это сам себе, и в его взгляде сквозило полное, кромешное отчаяние — он не был рад тому, что никогда не забудет, и Юрка понимал. Сердце больно сжалось от этого понимания и на несколько секунд будто остановилось. Как бы оптимистично он ни заявлял, что всегда будет помнить, никогда не забудет — разве это хорошо? После того, что Володя сказал ему в новострое? Может, лучше и правда забыть, хотя бы постараться выбросить это из головы, заставить себя… Нет, конечно, нет. Он не сможет. А Митька всё тянул и тянул эту бесконечную песню. Лица вокруг костра, освещённые багровыми всполохами, были переполнены печалью и светлой, тёплой грустью. Казалось, только Юрка чувствовал, что для него всё светлое на этом закончилось. Володя сфокусировал на нём взгляд, их глаза встретились. «И качнутся бессмысленной высью Пара фраз, залетевших отсюда…» — хором, перекрикивая гитару, пропели пионеры. — «Я тебя никогда не забуду», — прошептал Володя. Юрка никак не смог бы расслышать его, но эти слова прозвучали именно его голосом, отчётливо и ясно, в самом сердце. И вдруг до Юрки дошло — они строчки перепутали! И теперь он должен был ответить это, сказать эти слова, пообещать… Но Юрка не хотел! Не хотел это петь, говорить, даже думать, а губы сами по себе прошептали: — «Я тебя никогда не увижу…»

***

Это стало последней каплей. Он не выдержал, и вновь разрыдался. Мысли переменялись одна за другой, то это были воспоминания с прошлого, то фантазии о будущем, то обрывки о настоящем. Он был опустошен, как прилавок магазина на момент больших скидок, события не успевали заполнять его голову, как что-то вмиг ее опустошало. Сейчас ему хотелось забраться под иву, погладить Володю по голове, и все-таки свозить его у барельефу. Он представлял эмоции Володи; если он был ТАК удивлен обычной цапле, то что же будет тогда, ведь этот барельеф отлично сохранился для своих лет. Наконец собравшись с мыслями, глубоко вдохнув и выдохнув, он ответил заказчику. «Здравствуйте! Отличный выбор, с удовольствием возьмусь за работу. Вам нужно до определённого срока? Если да, то до какого числа?» Почти тут же последовал ответ. «Думаю, вы уложитесь раньше срока, но нужно до 6 ноября*. Управитесь?» Юра окончательно потерялся. — Мне кажется, кто-то играет со мной невероятно злую шутку. Не смотря на свои доводы, он ответил: «Конечно! Тогда уже начну приступать к работе». «Спасибо. Всегда знал, что вы великий композитор. Вам место рядом с Чайковским!» Юра уже закипал. Как такое возможно, что за глупые совпадения?! Казалось, он сходит с ума.