Пластиковые пионы

— У вас рукав в краске. Яо заметил это только сейчас, а Сичень — после его слов, и оставалось надеяться, что вся съемочная группа с головой ушла в ПРОЦЕСС и не разглядывала чужие рукава. Они убили пять часов на пару кадров и одно «закадровое» видео в социальной сети восходящей звезды «инклюзивного» моделинга. Сичень, судя по его виду, был готов лечь и умереть прямо здесь (где-то с середины съемок), у Яо дергался глаз. Он думал, что ближайшие несколько дней будет нервно вздрагивать при виде рекламы с этой женщиной — она-то была мила и очаровательна, а вот ее агенты… Они доплелись до ближайшей кофейни, где Лань Сичень оставил попытки сопротивляться и позволил угостить себя всем, что Яо сочтет нужным. Яо счел нужным изучить меню завтраков, парадоксальным образом подававшихся здесь до трех часов дня, и выбрать оттуда все высокобелковое и страшно полезное. И только когда ювелир потянулся к его стаканчику со смузи, чтобы несмешно пошутить про грязно-зеленый цвет, Яо обнаружил на его рукаве засохшую краску. — Ну вот, — Лань Сичень расстроенно посмотрел на синее пятно. — Я у брата хожу как по минному полю. Там одна сплошная художественная мастерская, краска чуть ли не с потолка капает, везде какие-то мотки проволоки, сдутые шины, ржавое железо… Не представляю, как он с этим справляется. — У вас здесь брат? Я не знал. — Да, я остановился у него, но стоило бы найти гостиницу. А, да… Возможно, и знали, но не сопоставили. Вы слышали о Вэй Усяне? Это современный художник, который… — …бросал с небоскреба вазы династии Мин, а потом ему запретили въезд в страну? Слышал. Неужели вы родственники? — Можно сказать и так. Он гражданский партнер моего брата. Если вы видели инсталляцию «Забыть о сожалениях», то она посвящена их отношениям. Ванцзи не мог решиться на переезд в США, но когда господин Вэй не смог вернуться, ему пришлось… хотя, конечно, тогда родня была против. Я распродал камни, которые незадолго до этого купил, чтобы срочно наскрести денег. Поэтому… в общем, я не выбирал быть «скандально известным ювелиром», как написали в вашем анонсе. Я хотел быть обычным ювелиром. Работать с золотом и бриллиантами. Но у меня просто не было материалов. И средств. Пришлось заразиться от господина Вэя… скандальностью. Лань Сичень грустно усмехнулся и замолчал. Яо, слушая его рассказ, пару раз не сдержал удивленного возгласа, за что немедленно извинился. В голове мелькнула шальная мысль. «Настал МОМЕНТ», — подумал Яо. Вот теперь нужно точно и аккуратно задать вопрос, чтобы получить однозначный ответ. И тогда все станет ясно. — Как вы к этому относитесь? — светским тоном спросил он, ощущая внутреннюю дрожь. — К швырянию ваз? — К однополым бракам. Настала тишина — и напугала Яо. Он двести раз пожалел о своих словах. Пожалел о намерениях, надеждах, фантазиях. Намерения и надежды он скрывал от самого себя, боясь признаться, что хочет близости, тепла, человеческого участия. А вот в фантазиях себя, конечно, не ограничивал — уже практически ежевечерне. В конце концов, качественная мастурбация улучшает сон и способствует выработке эндорфинов, думать о бесконечно длинных пальцах, великолепной шее, изумительной линии рта и плоском, как гладильная доска, животе — о, а что там ниже… — господина Ланя очень полезно. Нужно заботиться о своем здоровье! — Я… — Сичень закусил губу. — Я слышал много негативных мнений на этот счет, и, честно говоря, до определенного момента разделял эту позицию. Когда был значительно моложе. Но когда я столкнулся с этим лично, я осознал, что… Слушайте, я никогда не хотел, чтобы мой брат так мучился. И если он счастлив теперь — значит, все правильно. — Для вас такие отношения оправданы только… отсутствием страданий? — Для меня многое оправдано отсутствием страданий. Разговор зашел в тупик, но Яо, очертя голову, двинулся напролом. Он чувствовал в Лань Сичене что-то, что можно было назвать заинтересованностью — хотя и не взаимностью в полной мере. Видел в нем какой-то надлом, боль, которую очень хотел и очень боялся раскрыть. Они не друзья. Они знакомы буквально несколько дней. И между ними — исключительно рабочие отношения. Но что-то мешало Яо расслабиться и просто наслаждаться общением с красивым и талантливым человеком. Он страшно переживал — конечно, переживания его касались работы. Но еще — он мечтал узнать Лань Сиченя получше, разгадать его тайны, говорить с ним часами напролет. Иногда он ловил себя на том, что обращает к нему свои внутренние монологи, и они далеки от рассуждений о том, с каким модным редактором или блогером стоит познакомиться. Отвлекшись, Яо в своей голове рассказывал Лань Сиченю о своем детстве, о своей неуверенности, о людях, в которых когда-то давно был влюблен, о том, почему очень давно ни в кого не влюблялся. И теперь не стоило. — А как насчет ваших страданий? — поинтересовался он. — Я стараюсь не страдать. Страдания порождаются страстями, а страстей… нужно избегать. «И что это значит?». — Может, иногда стоит страстям поддаваться? Как говорил Оскар Уайльд, «лучший способ побороть искушение — поддаться ему». Лань Сичень очень внимательно посмотрел на него и, явно подбирая слова, медленно произнес: — Вы действительно очень западный человек. Яо смутился и сменил тему: — Подсказать вам хорошую химчистку? Масляную краску так просто не отстирать. — Не страшно, я переживу. С тяжелым сердцем он отпустил Лань Сиченя домой и вернулся к работе. К другой работе, которая не включала в себя совместные трапезы с мужчиной его мечты. Дальше день покатился ко всем чертям, он разругался с подрядчиками, занимавшимися выставочным оборудованием, выслушал — вернее, прочитал — гневное письмо участницы выставки о том, что ее не устраивает соседство с некоторыми другими ювелирами, которых она считала плагиаторами собственных идей, ответил на миллиард писем, сам отправил миллиард писем, разбил прожектор, заказал новый, получил нагоняй от матери, получил истерическое письмо от бывшей, которую вообще не помнил, и после всех постигших его бедствий и потрясений отправился в бар, где понял, что разлюбил громкую музыку, алкоголь и людей. День был полон каких-то бесконечных перечислений — имен, воспоминаний, дат. Будто и не день вовсе, а каталог выставки, где вместо колец — события, вместо браслетов — люди, вместо брошей — места. Брайт Виспер, его первый любовник и теперь приятель, до сих пор работал здесь охранником — когда не месил лица на ринге в любительских боях. У него, с его ростом под два метра и стальными мышцами, когда-то были шансы пробиться в профессиональный спорт, но он рано остался сиротой и заботился о младшем брате, которому теперь оплачивал образование в Чикагском институте искусств. Яо вдруг подумал о том, какими схожими бывают судьбы совершенно разных людей. Виспер в позе каменного монумента стоял у двери, под неоновой вывеской «Выход». Его грубоватые, но почти красивые черты несли на себе следы былых травм — шрам, пересекавший широкую бровь, дважды сломанный нос… Яо, с отвращением глотнув мохито, некоторое время наблюдал за ним, потом помахал рукой. — Да ладно, — Виспер пробился к нему сквозь толпу и угрожающе навис, словно скала. — Какими судьбами? — Устал, — Яо пожал плечами. — Хочешь мохито? — Я ж на работе. — Ты себя видел, кабан? Оно тебе как минералка. — Признавайся, там рогипнол, потому что все эти годы ты мечтал о моей мускулистой заднице, да? — Виспер принял из его рук напиток и сделал глоток. Яо подпер голову рукой, глядя на него и поражаясь тому, что в шестнадцать лет сбегал с учебы, чтобы обжиматься с этим человеком в какой-то грязной подсобке. Как робко трогал его волосатую грудь, внутренне ликуя — он весь мой, у меня есть парень! Как смущался, идя по улице рядом с Брайтом, просто оттого, что люди, ничего о них не знавшие, все же видят их вместе. Как ел с ним гамбургер на набережной, тогда еще недостроенной. Тогда Виспер вдруг, преисполнившись нежности, вытер ему угол рта прямо рукой. Как медленно работал интернет, когда он пытался узнать побольше о сексе с мужчинами, и как просто все вышло в действительности. Как лежал, обнимая его железный торс, переплетаясь с ним ногами, тыкаясь носом в ухо, на матах в спортзале после закрытия. Как чувствовал себя защищенным. Как Брайт влепил ему затрещину, когда увидел флиртующим с другим парнем. Яо органически не мог не флиртовать, он тренировал в себе это умение быть приятным и всем нравиться, потому что не видел для себя иного пути, кроме как быть приятным и всем нравиться. Он намеренно копировал непринужденные улыбки, кивки, взгляды, жесты матери, не понимая, что мужчине это придает жеманства. И когда он тренировал свое феминное обаяние на других, в глазах Виспера это выглядело изменой. Яо помнил, как Брайт орал — «ты только моя сучка», как его голос прорывался сквозь оглушительный звон в голове. Какой тяжелой была его рука. Какой была на вкус кровь из разбитой губы. Яо знал себе цену. Он немедленно прекратил всякое общение с Виспером, не поддавшись на его записки, брошенный к двери букет цветов, которые он попросту сорвал с городской клумбы, многочисленные телефонные звонки среди ночи. Этот полуночный трезвон мать стоически терпела, но к телефону Яо не звала. Помнил Яо и то, как рыдал, молча, без слез, стиснув зубы, ночь за ночью — не от обиды, а от животной физической тоски по горячей коже, тяжести мужского тела на себе и его упругости под собой, мягкому сердцебиению, грубым объятиям, соленым, пряным, мускусным запахам. И даже по затхлому воздуху и грязным матам качалки он скучал, оплакивая, как покойника — безо всякой надежды на возвращение. Они нашли аккаунты друг друга спустя шесть лет, Виспер долго извинялся, объяснял, что в то время буквально сходил с ума от страха, от боли потери, от тревоги за брата, которому не мог сказать, что папа и мама не вернутся из поездки ни завтра, ни послезавтра, ни «попозже». Страшно боялся потерять единственного близкого человека и ощущал себя предателем, ведь в глазах покойных родителей стал большим грешником из-за этой дурацкой любви. Повторял, делая ошибку за ошибкой, что это его не извиняет, что ему нет оправдания, но Яо с легкостью простил его. В этом корявом письме, наивном, сбивчивом, полном неправильных запятых и путаницы гласных букв, была искренность и боль. Однако не это заставило Яо забыть о прошлых обидах. Просто он больше ничего не чувствовал. Виспер Брайт был посторонним человеком из другого мира. Яо даже помог ему устроиться охранником в свой любимый бар, куда почти сразу практически перестал ходить по совершенно иным причинам, а Брайт время от времени помогал ему выбросить лишнюю мебель или переставить оставшуюся. Общаться им было не о чем, но Яо почему-то считал его своим другом. Может, потому что у них обоих не было других близких друзей. — Как Малберри Ливс? — и подумал что-то вроде «чертовы мормоны с этими их именами». — Да чего… — Брайт допил мохито и изобразил лицом, что думает о своем обожаемом брате. — Я задолбался. В кого он такой? Сидит все время то на учебе, то дома, в книжках весь. Кто щас книжки-то покупает? А они стоят ого-го. Я ему где денег столько возьму? На курсы еще какой-то графии записался. Буквы рисует. Чего их рисовать? Их все в телефоне набрать можно. — Виспер, пусть Малберри Ливс напишет список книг, которые ему нужны. Я постараюсь что-то найти для него. — Нахера? Яо вздохнул. — Не чужие, — коротко ответил он. — Да как не чужие, — пробормотал Виспер, обычно не склонный к сантиментам; музыка взяла паузу, и Яо услышал эту его реплику, удивившись и слегка обидевшись. — А ты-то чего? Все скачешь с одного на другой? — Конечно, десять раз в день. Наскакался уже, хватит. — А вообще ну, есть кто? Яо знал, что Виспер спросит его о личной жизни. Он всякий раз заводил этот разговор, но без особой надежды, хотя пошлые шуточки допускал в неограниченных количествах. В основном потому, что все еще в глубине души страшно ревновал и смаковал потерю. Брайту нужны были постоянные подтверждения, что Яо — грязный китайский ублюдок, ложащийся под кого угодно, что он заслуживал той пощечины. Никто не хочет признавать свои ошибки на самом деле — даже если приносит многочисленные извинения. Даже если верит в свое раскаяние. — Я хочу начать свой проект, — прокричал он, проигнорировав вопрос бывшего. — Скажи брату, пусть мне напишет, если интересно, дело есть. Для умных! Вот так. Если он доверит хоть что-то брату Виспера, пути назад не будет. Будет лавина сомнений в правильности выбранного пути, парализующий страх, накатывающие волны паники, провал за провалом, каждый из которых в его собственных глазах обнулит весь пройденный ранее путь, но его личная ответственность, которую можно легко скинуть с себя, сменится ответственностью за общее дело. Неотменяемой, неизбежной ответственностью. «Есть кто?» И как он должен был ответить? Есть человек, о котором я фантазирую перед сном, а он отодвигается, едва соприкоснувшись со мной рукавами? Это какой статус поставить в соцсетях — «в односторонних отношениях»?