Пластиковые пионы

— Я… я гей, — сказал наконец Лань Сичень в звенящей тишине. По его тону было понятно, что это слово он по отношению к себе использует не то чтобы с неприязнью — отстраненно. Яо ободряюще улыбнулся и ответил ему: — Я рад. Сичень перевёл дыхание. — Вы не понимаете. — Вы меня только что поцеловали. Я начинаю понимать! Лань Сичень не поддержал его иронического настроя. Он нервно переплетал пальцы, соединял кончики, вертел в руках то ручки, то скрепки, и Яо это отвлекало. Он бы предложил Сиченю занять руки кое-чем другим, но подозревал, что ещё не время. Яо встал, прошелся по кабинету, пытаясь собраться с мыслями и позволяя ювелиру говорить, молчать, как ему заблагорассудится. Судя по его убитому виду, дальнейших поцелуев не предполагалось. — Я… простите, мне сложно. Я не это хотел сказать, не совсем это. Знаете, снаряд дважды в одно место не падает, но так вышло. Я всегда это скрывал, даже от самых близких, но когда мой брат влюбился в этого художника… Я до сих пор боюсь, что я на это повлиял. Не знаю, каким образом. Я… я дал ему возможность уехать, быть с любимым, но я знаю, как тяжело дядя это принял. Катастрофически. Я не могу себе этого позволить. Не могу… разочаровать его. Ещё раз. — Если все пойдёт хорошо, вы станете преуспевающим ювелиром, это вполне… — Моего отца номинировали на Нобелевскую премию по литературе! Яо поперхнулся. — А. На таком фоне действительно сложно, — он присел на край стола, задумчиво покусывая губу. — Вы меня поцеловали, почти соблазнили, но теперь отвергаете? Я правильно понял? — Нет! — ювелир схватил его за запястье и тут же отдернул руку. — Нет, я… Господин Яо! Раз уж я решился на разговор, простите, но я выскажу все. У меня больше никогда не хватит смелости на это. Я с первой нашей встречи не могу перестать думать о вас! — С позавчера? — Нет. Нет, господин Яо… уже четыре года. Мэн Яо понял, что находится в затруднительном положении. Если б он стоял, от неожиданности сел бы на стул. Если б сидел на стуле — свалился бы с него. Но с краем стола этот номер как-то не прошёл. Поэтому он просто устроился поудобнее и принялся вспоминать. Точно — четыре года назад он с матерью летал в Шанхай на какую-то невнятную выставку, откуда они привезли всего один удачный контракт. В Чикаго он ощущал себя китайцем, эдакой экзотической штучкой в глазах местных. Иногда это бесило его, иногда веселило, иногда приносило проблемы, иногда — новых поклонников, помешанных на его изысканной внешности. Но в Китае-то он был абсолютным, кристаллизированным американцем, по какой-то странной случайности засунутым в азиатскую оболочку, чужаком, который пытается всех обмануть. Это чувство ранило его. Историческая родина не вызывала ни единой эмоции, кроме раздражения. Он отравился супом. В отеле была отвратительная звукоизоляция. Под конец поездки он неудачно упал с лестницы и возвращался домой — черт побери, китаец летит в Америку ДОМОЙ! — в гипсе. Визит в Шанхай оказался настолько неприятным, что он тут же постарался забыть ту отвратительную неделю. Время, прожитое без пользы и удовольствия, прожитым не считается! Но не мог же он забыть такого человека- умного, талантливого, красивого, в конце концов? — Вы меня не помните, — сказал Лань Сичень словно в подтверждение его мыслей. У него был такой расстроенный вид, что Яо начал возражать, но под тяжёлым взглядом все же признался, что не помнит. — Да, я… не представлял из себя ровным счётом ничего. Вы даже не взглянули на мои украшения. — У меня нога болела. Лань Сичень не обратил внимания на его ремарку. — Я так хотел… я мечтал, что однажды вы увидите мою коллекцию, которую… которая вам понравится. Я работал над эскизами полтора года, по ночам. Я пытался заработать денег, экономил на всем. Я взял кредит, потратил все сбережения на камни, но… — Но Вэй Усяню запретили въезд в Китай. — В какой-то свой приезд он отсидел полгода, мой брат чуть с ума не сошел… или, пожалуй, сошел. Так что… простите меня, — Лань Сичень вдруг встал и церемонно ему поклонился, приведя тем самым уже в полное замешательство. — Простите, что я не смог предстать перед вами в лучшем свете. Если бы я мог, я бы сделал для вас алмазные облака и горы из изумрудов. А я… — Если ты скажешь ещё что-то подобное, я предложу тебе не рабочий договор, а гребаную свадьбу! Яо вдруг ощутил себя героем фильма, и к тому же нелепого. Он сидел на столе в кабинете матери. Ночью. В спортивном костюме и мокрых, черт их побери, носках. И человек, чей талант затмевал солнце, а внешность вызывала острую тахикардию, говорил ему про алмазные облака и четырехлетнее помешательство. Теперь этот человек бросил на него взгляд, полный тревоги. — Вы снова шутите. Я напугал вас… вы решите, что я сумасшедший, что я сталкер. А я даже не могу сказать, что вы ошибаетесь. — Я не знаю, что мне с этим делать, — Яо теперь говорил спокойнее, совладав с эмоциями. — Кто здесь ошибается, так это ты. Ты во мне ошибаешься. И я обязательно тебя разочарую. Но… — Но? — Как профессионал, я не могу пройти мимо такой редкой драгоценности. Прости, прости, эта аналогия отвратительна, но я больше ничего в жизни не знаю. Давай, осуди меня, скажи, что я отношусь к людям, как к вещам — ты будешь прав, но… к вещам я отношусь как к людям. Он протянул руки к Сиченю наигранно детским жестом, но тот позволил себя обнять, прижал его к себе, уткнулся лицом в макушку. Яо испытывал одновременно ужасную усталость и возбуждение, но не сексуальное — сейчас он и помыслить не мог о чем-то фривольном. Однако, немного ослабив кольцо рук, приподнял голову и осторожно поцеловал Сиченя в шею. — Не надо, — прошептал тот. — Я этого не вынесу. — Лань-гэгэ, тебе пора спать. Хочешь пойти ко мне? Я не стану лезть к тебе в… никуда, если сам не захочешь. Просто тебе нужно отдохнуть. — У меня нет сил тебе сопротивляться. Идти было минут двадцать, и всю дорогу они опасались даже смотреть друг на друга, не то что коснуться. Атмосфера между ними накалилась настолько, что, пшикни тут кто освежителем воздуха, прогремел бы взрыв. «Я веду его домой, я веду его к себе домой, зачем я веду его к себе домой», — в панике думал Яо. Свет уличных фонарей резко очерчивал бледный профиль Лань Сиченя. Его длинные волосы небрежно падали на воротник распахнутого пальто. Поношенного дешёвого пальто в катышках. Яо подумал- хорошо, что он не застегивает верхнюю одежду. Вернее, плохо — можно же простудиться, но… Но, едва переступив порог квартиры, он с готовностью ответил на поцелуй Сиченя, который ждал слишком долго, и в процессе стянул с него это дурацкое пальто, отшвырнув подальше. Затем задрал свитер («Это стопроцентный переработанный полиэстер!»), обнаружил под ним футболку, внутренне выругался, мол, что ты за капуста такая. Не без удивления обнаружил, что и сам избавился от куртки и толстовки — явно с чьей-то умелой помощью. И только тогда понял, что все идёт не так. Слишком быстро, слишком суетливо. В Сичене не было лёгкости посетителей выставок и аукционов, их холодной непосредственности, безукоризненно механического подхода к удовольствию. Яо не жалел о своём опыте и с теплом относился к случайным и бывшим. Но Лань Сичень — это другое. Это нечто совершенно другое, и поспешные раздевания у порога — худшее, что можно было придумать. — Я обещал не лезть тебе в… в общем, ты понял, — Яо с неохотой отстранился. Сичень тяжело дышал и просто гладил его по плечам, по животу, по груди… — Лань-гэгэ, я пахну потом и городом. Давай повременим. — Если мы повременим, я успею испугаться! — воскликнул Сичень. — Я… у меня был секс с мужчинами и… все было… все было хуже некуда. Дашь мне минуту — я начну думать, что слишком плох для тебя, ещё одну — схвачу вещи и сбегу в ночь, как ничтожество какое-то. Я уже готов это сделать. Так что просто возьми меня хоть здесь, хоть на полу в коридоре, чтобы я не жалел, что… — Ты дурак? — Яо взял его за руку и, споткнувшись по пути о бордовое пальто в мерзких катышках, затащил в комнату, заставил сесть на кровать, взглянул в глаза. — Я не буду так делать. Я хочу завернуть тебя в кокон из одеяла и обнимать всю ночь, понял? — Я же не усну! — простонал Сичень. — Ванна с ароматическими маслами, белый шум в колонках, идеальная температура в помещении, матрас стоимостью в три человеческих почки и глоток успокаивающего чая. Если ты не уснёшь, я скажу моему сомнологу, что она шарлатанка. Лань Сичень отключился, едва коснувшись подушки головой, вопреки своим словам — сказалось нервное напряжение вечера. Лежа рядом с ним под другим одеялом, Яо полтора часа медитировал и пытался выбросить из головы лишние мысли. Затем тихонько встал, закинул в рот таблетку лёгкого снотворного, разрешил себе полюбоваться затылком Лань Сиченя, осторожно обнял его и уснул.