Пластиковые пионы

Утро было пасмурным и серым. Немного ныл затылок. Осознание обрушилось на Яо повторно и едва не похоронило под собой, словно лавина — неудачливого альпиниста. Рядом с ним, в его постели был человек, с которым хотелось провести жизнь. Как это случилось? Чем он заслужил такие чудеса? Яо аккуратно коснулся его волос, потом плеча, шеи, улыбнулся своему навязчивому желанию беспрестанно трогать его. Придвинулся ближе, осторожно заполз рукой под его одеяло — да что за дурацкая идея была предложить ему отдельное? все зло от гостеприимства! — провел по спине, удивляясь гладкости и мягкости кожи. И вдруг в памяти резко возник тусклый жёлтый свет, низкий серый потолок, застоявшийся запах пота, пыли и подвала — отличная идея для селективного парфюма. Все же рано или поздно начинают заниматься парфюмерией — Мияке, Мюглер… Яо очень переживал из-за неспособности создавать что-то свое. Даже его детские рисунки были исключительно срисованными — криво, неумело, но узнаваемо. Ему невероятно тяжело давалась учеба, все его эскизы оказывались точными копиями увиденных ранее украшений, а когда он пытался компилировать чужие идеи, как делали многие его однокурсники, его самого тошнило от нелепости результата. Поэтому мечту стать ювелиром он оставил в прошлом, хотя украшения всегда были — и навсегда же останутся — его страстью. Казалось, в его мозг встроен видоискатель, определяющий бренд, материалы, стоимость и год создания, скажем, колье на первой встречной. И — не более. Но, может быть, получится с запахами? В них он разбирался не лучшим образом и был верен консервативному Dior Homme. Никаких лишних воспоминаний. Впрочем, науку подавления воспоминаний он тоже освоил абсолютно, чтобы не сойти с ума от населяющих голову имен, деталей и дат, утрачивающих значение в считанные часы. Так Яо запретил себе помнить проклятую шанхайскую выставку, но пообещал разархивировать пару-тройку эпизодов, чтобы понять, где были его глаза и почему эти глаза смотрели куда-то мимо Лань Сиченя. Однако не Шанхай был самым подавляемым его воспоминанием, а пот, пыль, подвал, стальные мускулы Брайта, его объятия, больше похожие на средневековую пытку. У него не вышло ни выплакать, ни выкричать это из себя. Он никогда не говорил маме, психотерапевтам, бывшим и друзьям, что вечно где-то на задворках его феноменальной памяти болтаются обрывки юношеской влюбленности и всплывают в самый неожиданный момент. — Зачем я это вспоминаю? — беззвучно спросил себя Яо. — Потому что потом тебе будет плохо и больно, — подсказал он сам себе. — Когда это закончится. Ты что, думаешь, что это навсегда? Дурак. — Ну, будет и будет, — разговаривать с собой оказалось забавно. — В прошлый раз пережил же?.. Отогнав сомнения подальше, Яо оставил в покое спину Сиченя и тихонько скользнул рукой на грудь. Ровное дыхание Лань Сичения чуть сбилось, едва заметно он подался ближе. Яо мягко, едва ощутимо двинулся выше, нашел выпирающую ключицу, обрисовал ее кончиками пальцев… Вчера вечером он подавил охватившее его желание, чтобы дать им обоим время, и сейчас не жалел об этом, но тонул в почти болезненной нежности, от которой слезы выступали на глазах. Он не рисковал прикасаться к опасным местам, гладил его, как гладят кошек, балансируя между невыносимым восторгом и каким-то неожиданным сочувствием. Но руки его уже жили своей жизнью, выдавая тайные желания, и… — Остановитесь, — внезапно сказал ювелир, и что-то в его голосе лишило Яо всякой надежды. Не на продолжение, а вообще. — Так ты не спишь, хитрюга? — Господин Мэн, — Сичень резко сел в постели. Яо успел испытать какую-то смесь умиления с завистью. Как можно, едва проснувшись, быть таким прекрасным? Где след от подушки на лице и опухшие глаза? Почему у него даже волосы лежат как после салонной укладки… Он, может быть, с простудой и в соплях похож на спустившееся с небес божество? У божеств бывают сопли? Но Сичень не позволил Яо долго над этим размышлять. Он бросил быстрый взгляд на своего растерянного агента, тут же отвернулся и принялся что-то искать. — Где… простите, где моя одежда? — Везде, — вежливо подсказал Яо. — Вчера между нами что-то… почему… Господи, — Сичень оставил поиски и закрыл лицо руками. — Простите. Что бы ни случилось, мне за это стыдно. С вашего позволения, я воспользуюсь вашей ванной и тут же уеду. — Куда? — Яо потянулся к нему, обнял за плечи, используя возможность быть как можно ближе к нему, вечно норовящему сбежать, ускользнуть. — Я могу взять паузу до обеда. Закажем какой-нибудь самый вредный завтрак, будем обниматься и разговаривать. Или молчать. Я только решу пару вопросов, добавлю сториз с прошлой съёмки, позвоню насчёт исправленного баннера — и я весь твой. Ты так долго шёл ко мне, разве я могу тебя теперь отпустить? — Я… господин Мэн, — Сичень предсказуемо освободился из его объятий. — Я… я сейчас возьму себя в руки, подождите… не знаю, как это объяснить, потому что получится долго и глупо, но у меня атипичная реакция на алкоголь. Мы раньше думали, что она только у брата, тем более, у людей с аутизмом довольно часто… встречаются такие аномалии. Но, оказалось, связи здесь нет. У меня она просто не такая яркая. Дядя пару раз ловил меня на подоконнике после нескольких глотков шампанского, так что обычно я избегаю спиртного. Но это было в юности, с тех пор обходилось без эксцессов, и… Я читал, что так бывает у алкозависимых со стажем, но я-то не из них. Я не был пьян, клянусь, но я был неосторожен… я выпил всего бокал, чтобы расслабиться на этой несчастной вечеринке. Господин Мэн, поверьте, я говорил и делал то, чего в трезвом уме не сделал бы и не сказал никогда, и самое страшное, самое постыдное, что я вообще ничего не помню. И судя по тому, что я вижу… Не знаю, хочу ли я, чтобы вы мне это рассказали. «Ну вот, мне УЖЕ больно и плохо, так я и знал», — подумал Яо. Он хотел разрыдаться. Зацепиться за ногу Сиченя и тащиться так за ним до двери, умоляя все вспомнить, не бросать его, поверить, что случившееся между ними — хорошо и правильно. Но, конечно, так он бы не смог. Не смог он и сказать своему дорогому ювелиру, что именно произошло. Спустя время — часы, дни, даже последующие годы — он так и не нашел объяснения, почему избежал прямого ответа и ушел от разговора тогда, устроив и себе, и Сиченю несколько очень невеселых дней. Но в тот момент ему показалось, что Лань Сичень напуган одной лишь мыслью, что был слишком откровенен и обнажил перед ним свои потаенные чувства. А самое главное желание, которое ювелир вызывал у Яо — беречь и защищать его от всего на свете. Даже от него самого. — Вы вчера очень устали, и я предложил вам заночевать у меня, потому что у Вэй Усяня тусовка чикагских концептуалистов. — И… все? — в голосе Лань Сичения звучало облегчение. — А ваши слова? — Вы знаете о моей манере развязно шутить. Издержки… я в юности водился с очень плохими мальчиками. — Вы врёте, да? Яо решил, что солгать и умолчать — разные вещи, но ощущались они как-то одинаково. — Хотите кофе? Кухни в привычном понимании у меня нет, но есть кофеварка. Давайте я все-таки закажу завтрак? — Я не завтракаю. — Со мной вы уже завтракали. — С вами я вообще… многое… — Сичень запнулся. — Можете на меня не смотреть, пока я собираюсь? Простите. Это глупо. Но мне очень… Яо откинулся на подушку и закрыл глаза. Пока Сичень нырял в слои помятой одежды, он в подступающей панике выбирал стратегию поведения. Всё дороги вели под одеяло, где надлежало свернуться клубочком и тихонько скулить. " — Мама, мама, как он мог?.. — Лисенок, у тебя ещё сто таких будет». Может, их за жизнь и правда наберётся сотня — если он сейчас не ляжет на пути Сиченя. …а его это остановит? …можно вообще сказать взрослому мужчине — никуда ты не пойдёшь? …но это же насилие какое-то? — Я сварю кофе, — решил Яо и выбрался наконец из постели. Сичень в своих суматошных сборах его игнорировал, но, если разобраться, за это время любой успел бы уже натянуть кроссовки, набросить пальто и сбежать хоть по пожарной лестнице. Траектория блужданий ювелира, возможно, объяснялась потерей носка, но не в полной мере. Если он задержался на минутку — задержится и на час. Яо не осознавал, что прояснить ситуацию теперь уже не удастся, он думал только об одном — не дать ему уйти. Не сейчас. — Готово, — агрессивным тоном объявил Яо, с грохотом поставив чашку на журнальный столик. Сичень от неожиданности споткнулся о собственное пальто, так и оставленное валяться у входа. — Сахара и молока нет, — все так же яростно сообщил Яо. — Есть безглютеновые хлебцы для гостей. Или ОТ гостей, никто на них не соглашается. От лапши вы вчера тоже отказались, но это у вас культурное. — От… — Сичень, растрепанный и совершенно потерянный, наконец-то покорился ему (или судьбе) и опустился на брошенную у низкого столика подушку. — В каком смысле?.. — Да в прямом, я вас в очередной раз пытался накормить, — Яо сел прямо на пол, подальше от Сиченя, чтобы его не смущать. — Нет от меня никакого спасения. — Вы не похожи на того, от кого нет спасения, — Сичень осторожно сделал глоток. От обжигающего напитка у него покраснели веки, выступили слезы, но он торопился допить и покинуть Яо, пока тот с тоской смотрел на него, прекрасно понимая, что счет идет на минуты. Футболку свою он не нашел, и в вырезе свитера видны были острые ключицы. Все это — открытая шея, безразмерный свитер, взлохмаченные волосы, печальный взгляд и чашка в дрожащей руке — придавало Сиченю такой хрупкий, такой беззащитный вид, что Яо моментально перестал жалеть себя. — А вы продолжайте попытки от меня убежать. — Яо, — ювелир снова обратился к нему по имени и не заметил этого. — Я не бегу, но… правда… позвольте, я допью кофе и просто уйду. Я пойму, если вы не захотите со мной работать. Спасибо за вашу заботу. Я… я её не стою. «Да что же это такое, как можно быть таким красивым и таким… не очень умным», — внутренне взвыл Яо. Сичень его не слышал или делал вид, что не понимает — даже сказанное в лоб. И Яо интерпретировал бы это как отказ, если б не вчерашние неуклюжие поцелуи, если б не разбросанная всюду одежда, если б не слова, которые они оба произнесли, но только один помнил. Кто бы мог подумать, что его двойные сигналы приобретут такой размах. Шаг вперед, два десятка назад. — Вы, конечно, забыли, но вчера я пообещал в очередной раз, что наше сотрудничество будет зависеть от вашего желания, а не от моего. Вы гений, за вами будущее, я счастлив представлять ваши интересы. С этим мы давно разобрались. Что касается наших личных… — Простите, мне звонят. Яо трагически лег на пол, слушая, как Лань Сичень отвечает на звонок. У него моментально изменился голос — из осипшего и негромкого стал наигранно бодрым. «Лжец, — подумал Яо. — И я лжец. Смотри, как мы хорошо друг другу подходим». — Да? Господин Вэй? Нет, что вы… у друга. Просто засиделись. А почему вы… двадцать сообщений?! Какие морги? Я только проснулся. Да, подгуляли немного, давайте назовём это так. Передайте Ванцзи, что мне очень стыдно и я везде виноват. Что говорит? А, ничего не говорит? Я даже не знаю, что хуже. Если я куплю ему виниловую пластинку Клауса Номи, он меня простит? Что говорит?! Нет? — Сичень рассмеялся в ответ на какую-то реплику Вэй Усяня. — Вы невыносимы оба. Яо как ножом полоснуло по сердцу от этого неестественного смеха, но он тоже решил играть до конца. — Как будете заслуживать прощение брата? — поинтересовался он своим «рабочим» тоном. — Куплю пластинку. И полностью послушаю его сонату для флейты и терменвокса на концерте в каком-то очень модном книжном магазине. Если я умру, считайте меня коммунистом. — Куда там товарищу Мао. Почему вам не нравится терменвокс? Лань Сичень помолчал. — Мама на нем играла, когда мы были детьми, — медленно произнес он. — Поэтому Ванцзи обожает терменвокс, а я ненавижу. Нечувствительных тем в разговорах с Сиченем все еще не было, но выволочка от родственничков его, похоже, взбодрила. Яо решил закинуть удочку еще раз. — Хотите, возьму вас в заложники и не пущу? — Нет, ближайшие пару дней мне будет стыдно смотреть вам в глаза. — Сичень… господин Лань, все хорошо. Правда. И он ушел. И Яо запер за ним дверь. Где-то между их прощанием и тем моментом, когда Яо без единого звука сполз по стенке на пол и попытался найти хоть какие-то слова, чтобы обругать себя, произошла заминка, которая при ином развитии событий заполнялась бы прощальным поцелуем. Но его не было. Яо пытался отряхнуть пальто, которому пришлось несладко, Сичень снова отказался узнать адрес химчистки и уверял, что просто его постирает, Яо на минуту завис, размышляя, стоит сказать ювелиру, что это чудовище в той стирке и сгинет — или туда ему и дорога. Лань Сичень воспользовался заминкой, сухо попрощался и исчез. Теперь, глядя на свою квартиру с нового ракурса, Яо увидел его футболку под кроватью и тупо уставился на нее. Что, черт побери, между ними произошло? — Вернемся к началу, но с оттенком драмы, — сказал он в пустоту. — Это не намного сложнее стажировки в Tiffany.