Пластиковые пионы

Резиденция Лань в Шанхае. Пять лет назад Генерал Лань думал о том, как причудливо тасуются гены. Склочный характер Паучихи унаследовали все её дети, включая приёмного, а вот внешность… Впрочем, какой прок от красоты? Мужчинам она ни к чему, это он видел по своим племянникам. А женщинам и вовсе усложняет жизнь. Красивая женщина может чувствовать себя в безопасности, если только у неё в подчинении целое спецподразделение, наводящее ужас на половину мира. Другая половина мира о нём попросту не слышала, а то бы дрожала от страха еще сильнее. В эту их встречу генерал Юй расстаралась. Он бы мог поклясться, что она его соблазняет — но увы. Она просто любила красивые вещи, а случая надеть все лучшее сразу давно не представлялось. Вот представилось — тут и ципао, расшитое вручную золотыми лотосами, и антикварная заколка в седеющих волосах, и причудливые серьги от Ван Бао Бао… Эту милую девчушку, Бао Бао, генерал Лань помнил, потому что неоднократно пересекался с ее отцом, председателем Ваном. Может, у молодежи нынче пацифистское поветрие такое — цветы лучше пуль, а бриллианты лучше медалей и орденов? Лучше-то оно лучше, кто спорит… С другой стороны, генерал Лань считал, что уж его упрекнуть не в чем. С племянниками был мягок, как тофу, вот они из него веревки и вьют. Военный инженер — это ж не солдат, в конце концов, не под пули же он бросил старшенького, а устроил на лучшее оборонное предприятие… из засекреченных. Поганец неблагодарный. А про младшего умолчим. Лань Циженю нравилось видеть следы возраста на лице Паучихи, они придавали её чувственной внешности оттенок торжествующей зрелости, напоминали ему о том, сколько лет он провел… с ней рядом, на расстоянии вытянутой руки. Он восхищался ею, в ее присутствии терял волю, как под гипнозом, со своих шестнадцати лет и по сей день не изменяя этой любви. Были в его жизни взаимно незначительные связи, были какие-то женщины, не оставившие в памяти даже имен, и лишь госпожа Юй сияла негасимым солнцем над ними. Вот так всю жизнь он на неё и просмотрел. Она вышла замуж, овдовела, помоталась по миру, вырастила троих детей, догнала его по званию, а он все смотрел и смотрел, не смея отвести глаз, но и раскрыть свои чувства — не смея. Но что уж теперь. Тем временем Паучиха резко поставила в сторону пиалу. Сначала они пили «умиротворяющий зеленый чай со склона Лунъянь» из сине-белых пиал династии Цин, но что-то он НЕ УМИРОТВОРЯЛ, поэтому, наплевав на все, в те же пиалы они разлили французский коньяк. — Дерьмо, — сообщила Паучиха командным тоном. Лань Цижень повертел в руках свою пиалу, сделал глоток. — Нормальный коньяк. — Ситуация дерьмо, — пояснила она. — Думаешь, если его женить, он не будет скакать по мужикам? Жена не стена. — Если его женить, будет не так заметно, что он, как ты выражаешься, скачет по мужикам. Паучиха только вздохнула. — Она-то согласна? Генерал Юй вздохнула еще печальнее, опрокинула в себя пиалу коньяка, налила вторую, выпила и ее, и только потом ответила: — Ты не поверишь. Чикаго Яо пришел в офис рано утром, страшно удивив охрану и секретаршу. Никогда за все время работы здесь раньше полудня он на работе не появлялся. На столе у него стояла обрезанная бутылка от кока-колы (спасибо Майлберри Ливсу за экологическую ответственность), а в нее был кое-как засунут букет пионов. Лепестки лежали на столе, на бумагах, еще несколько сиротливо розовели на полу. Яо сфотографировал букет с нескольких ракурсов и сбросил фотографии Лань Сиченю. «Мне кто-то принес букет» «Это я, я хотел извиниться за доставленные ночью и утром неудобства. Простите, я плохо соображаю в таких ситуациях. Это неуместно?» «Уместно, но извиняться вам не за что» Всего-то извинения. Яо похитил из кабинета матери вазу, налил в нее воды, выбросил творение Майлберри Ливса и переселил букет. Цветы уронили еще несколько лепестков. Яо бережно собрал их и разложил у себя на столе в случайном порядке. Какое-то время он пытался собрать из них слово, как Кай в плену у Снежной королевы — «вечность». Но, конечно, не вечность, а банальное «любовь». Потом поймал себя на мысли, что занимается ерундой, и отправился на поиски того самого Майлберри Ливса, по сведениям старшего брата и охраны — ночевавшего в офисе. Майлберри Ливс Виспер, свежий, как весенний ветер, сидел на подоконнике в пролете десятого и одиннадцатого этажа и курил в открытое окно. Яо практически не помнил его ребенком, а по рассказам Брайта представлял какого-то книжного червя, не поднимающего головы от стола. Однако же Брайт был несправедлив к своему брату. Яо это понял, увидев список книг — альбом Хельмута Ньютона, автобиография Андре Телли, воспоминания телохранителя Карла Лагерфельда. Как оказалось, Виспер-младший вел язвительную колонку в университетской интернет-газете и за некоторые свои пассажи был — в буквальном смысле — бит. Колонка-то была о моде, но писал он ее в таком ядовитом и критичном тоне, что даже у Яо возникла некая тяга к насилию. Никаких следов религиозного воспитания в нем не осталось, во всех его высказываниях сквозил юношеский максимализм. Яо окрестил его марксистской Линн Ягер. Выглядел он тоже своеобразно — невысокий, очень изящный (чтобы собрать одного Брайта, понадобилось бы штуки четыре Майлберри Ливсов), с неровно постриженными волосами, которые к тому же были как попало осветлены и выкрашены цветными пятнами. Черты лица у него, в отличие от брата, оказались мелкими, тонкими, не то девичьими, не то детскими. Сегодня Майлберри Ливс явил себя миру в ярко-зеленых виниловых штанах и радужном свитере из такого чудовищного мохера, что у Яо зачесались даже внутренние органы. Обут он был в консервативные мартинсы, зато с розовыми шнурками, а на шее у него болтались собственноручно собранные бусы — бусины с буквами складывались в провокационное FUCK VOGUE. Обеих своих девушек, которые знали о существовании друг друга и не возражали против такого положения дел, Майлберри Ливс попытался пристроить в Temple Gallery, но не преуспел. — Я просил тебя не курить в здании, тут пожарная сигнализация. — Ой, — Майлберри Ливс уронил окурок в окно, и Яо оставалось надеяться, что никто в этот момент не проходил внизу. — Чего случилось-то, фея-крестная? — Спаси меня. Ты знаешь, где в Чикаго продают виниловые пластинки? — Ну, везде, — Майлберри Ливс пожал плечами. — Тренд же. — Мне нужен Клаус Номи. — Их в интернет-магазинах до-хе-ра, — Виспер-младший зевнул. — Чего огород городить. — Все разобраны. Майлберри Ливс задумался. Казалось, если очень внимательно посмотреть ему в глаза, можно обнаружить эдакую бегущую строку, список его знакомых, к которым можно обратиться за помощью. Что-то вроде «вот Джонни, он знает, как попасть за кулисы модного показа, вот Мэри, она толкает на южной окраине каннабис, вот Дэн, у него можно одолжить растяжитель для обуви». Наконец Майлберри Ливс обнаружил в своей памяти нужный контакт, а затем нашел его и в телефоне. — Напишу сейчас Ванессе, скинет фотки. А, черт, только фотки обложки, а могла бы ню, где мои привилегии постоянного клиента. Эту надо? Яо посмотрел на картинку. Имя исполнителя, конечно, было именно то, но кто их разберет, тонких ценителей музыки «не для всех», что им нужно? Сам он о творчестве Номи совершенно ничего не знал прежде, бегло погуглил после разговора с Лань Сиченем и остался не в восторге. — Перешли мне, я перешлю другу, он перешлет брату… — Очень сложная схема. «Брат говорит, что эта. Я не умею делать сюрпризы, но он все равно будет рад». Уж ты-то сюрпризы делать умеешь, подумал Яо с оттенком злости, но быстро успокоился. В конце концов, невозможно узнать наверняка, что творится в душе постороннего человека, знакомы они буквально несколько дней, в тонкости биографии друг друга не посвящены. Что тут злиться? Работа у Яо снова не ладилась, проклятье плохого интернета теперь пришло и в офис — видимо, Майлберри Ливс что-то излучал, иного объяснения не было. Отдел it, единая в трех лицах и трех должностях, разводила руками в перерывах между схватками жены, за которыми наблюдала по скайпу и давала беспомощные советы, путаясь, кому — начальству или супруге. Яо отпустил ее к семье, пересмотрел список планов, обреченно занялся личными звонками и контролем всей полиграфии — в конце концов, самые неприятные дела нужно оставлять на утро. А вечером его ждет приятное дело — если только господин Лань не передумает, не найдет подарок для брата раньше, не провалится сквозь землю от выдуманного самим собой стыда. С ним ни в чем нельзя быть уверенным. Господин Лань никуда не провалился и даже пришел на полчаса раньше. Минут десять Яо в странном припадке раздражения и тревоги, сидя на ступеньках офисного центра, наблюдал за тем, как он бродит по противоположной стороне улицы и нервно поглядывает на экран смартфона в надежде, что полчаса могут каким-то чудом спрессоваться в секунды. «Пойдемте уже», — написал ему Яо и потащил за собой Майлберри Ливса, на тех же ступеньках записывавшего сотое короткое видео для своего блога с названием типа «Апсайклинг и социализм в Чикаго» (Яо все время хотелось назвать его «Страх и отвращение в Чикаго»). Лань Сичень, казалось, забыл, что такое сон. С такими синяками под глазами он мог бы конкурировать с любой актрисой немого кино. — Боже правый, — Яо потребовались все волевые ресурсы, чтобы не впасть в панику. — Вы… спали? Вы ели? Вы плохо себя чувствуете? Вас выкопали из могилы? — Меня выкопали из могилы, — Лань Сичень слабо улыбнулся. Яо хотелось отвести со лба его отросшие волосы, погладить по впалой щеке — теперь точеные черты казались острее, кожа прозрачнее, трещинка на пересохшей нижней губе чуть кровоточила. Яо вдруг испытал невыносимую потребность ЗАПОМНИТЬ абсолютно все, каждую деталь, каждую мелочь в его внешности. И эту алую черточку на губе, и резкий угол челюсти, и случайную, совершенно бессмысленную надпись на худи, и сбившийся капюшон, и ворот футболки, почти слившийся по белизне с кожей, и тусклый блеск ткани все той же нелепой куртки Supreme, и еле заметный запах краски и дыма — неуловимый след мастерской Вэй Усяня. Запомнить на случай, если этот человек опять возьмет свои слова, цветы, прикосновения и взгляды обратно, запомнить на то время, которое они проведут в разлуке — несколько часов ли, несколько ли дней. Запомнить, может быть, навсегда, потому что Шанхай все еще на другом конце света. — Я рад, — ответил Мэн Яо, улыбаясь совершенно искренне ему в ответ. — Смерть вам будет не к лицу. Лань Сичень хотел что-то сказать. И оказалось, что расстояние между ними уже сложно назвать «дружеским». И легкое движение руки ювелира, остановившейся на полпути, и трепещущие ресницы, и наклон головы — все было слишком однозначно, и Яо, уставший сомневаться, уже… — Мне нравится ваше настроение, ребята! — Майлберри Ливс вклинился между ними. — Не растеряйте его по пути, Ванесса любит эрос и танатос в вечной, так сказать, противофазе — глядишь, и скидочку получите. — Майлберри Ливс, как твой работодатель хочу спросить — ты уверен, что мне нужна скидочка? — прошипел Яо. — Может, лучше сэкономим на твоей зарплате? Виспер-младший был, пожалуй, худшим компаньоном для прогулок, потому что без передышки нес околесицу, а Мэн Яо, с утра и так напряженный, как пружина, просто не мог спокойно на это реагировать. Лань Сичень молчал, вернее, не так — МОЛЧАЛ. В его молчании была такая же бетонная непроницаемость, такая же свинцовая тяжесть, какая сегодня разливалась в сером пасмурном небе и скрывалась в переулках. Яо внутренне переживал, что ювелира тяготит балаган, который они с Майлберри Ливсом устроили, но почему-то не мог остановиться и перестать соревноваться с этим вчерашним школьником в сомнительном остроумии. Майлберри Ливс бросил взгляд на витрину, где отражалась их пестрая компания. — Мы похожи на гей-парад, — изрек он. Яо фыркнул: — Я бисексуал, и на гей-парад похож тут ты один. Да я не критикую твою манеру одеваться, даже наоборот — я вспомнил молодость, некоторые свои эксперименты… Знаешь, сегодня утром ты напомнил мне один ковер — правда, я не уверен, был ли там ковер… — Да я-то гетеро! — Вот именно! Только гетеро-парни шутят про прайды, Виспер. — А можно еще историй из твоей юности? Лань Сичень снова промолчал и сунул руки в карманы куртки. Майлберри Ливс ощутил, что его шутку не поддержали, и принялся с удвоенной силой шутить такие же дурацкие, каждую из которых Мэн Яо занудно критиковал. Заткнулся непризнанный гений современной журналистики только тогда, когда закурил, и нельзя сказать, что Яо и Лань Сичень вздохнули свободно — скорее наоборот. Ювелир отошел на несколько шагов в сторону, чтобы не дышать дымом. Мэн Яо с некоторым опозданием перебежал поближе к нему. В такой эксцентричной манере они и добрались до маленького магазинчика всякой всячины, который держала подруга Майлберри Ливса по марксистскому кружку. Вывеска в духе модерна выцвела, истерлась до неразборчивости. Яо так и не разгадал названия. Кованая дверь неумело подражала работам Гимара. Яо вдруг заметил, как ювелир мягко касается позеленевших изгибов орнамента, и позавидовал двери. Для железяк у нас, значит, нежности нашлись… Узкая лестница вела на второй этаж, крутая, почти отвесная. Майлберри Ливс, шустрый, как воробей, ускакал наверх в мгновение ока. Мэн Яо и Лань Сичень не особенно спешили за ним. Сначала они задержались в дверях, пропуская вперед друг друга, потом решали, кто первым рискнет подняться по этой головокружительной лестнице. У Мэн Яо всегда плохо складывались отношения с лестницами. Передвижение по ним требовало слишком большой концентрации, а ещё — плохо сочеталось с перепиской и скроллингом соцсетей. Вот и теперь Яо исключительно из профессионального инстинкта решил совместить неприятное с бесполезным, привычно полез в карман за телефоном, заподозрив звук уведомления, и предсказуемо оступился. Ни испугаться, ни скоординироваться он не успел. Лань Сичень поймал его за талию и на сей раз не стал резко отдергивать руки, а все-таки дождался, пока Яо обретёт равновесие и верную ступеньку под ногами. — Спасибо, — выдохнул он в ухо Сиченю. — Вниз меня потом понесете? — Понесу, — спокойно ответил ему ювелир. — Я, конечно, не восходящая звезда рестлинга, но и вы не превосходящий по массе соперник. — Это скиннишейминг, — буркнул Яо, с приглушенным ужасом осознавая, что его приключения на барной стойке не прошли незамеченными. — Извините, — прошептал Лань Сичень, и Яо мог бы поклясться, что этот непредсказуемый человек слегка прижал его к себе.