Пластиковые пионы

Яо решил все-таки принять душ перед уходом, но в полной мере насладиться горячими струями не успел. Раздался звонок. Чертыхаясь — у Сиченя внутренние часы сбились, что ли? — он набросил белый махровый халат, наскоро промокнул волосы полотенцем и открыл дверь. Немая сцена длилась так долго, что, будь их жизненная история театральным представлением, зрители бы начали возмущаться. Но Яо согласен был простоять вот так вечность, если бы кто-то дал гарантию, что всю предлагаемую вечность Лань Сичень будет смотреть на него вот так. Он моментально забыл, что злился на Сиченя весь день и срывался на неугомонном Майлберри. После четырежды проклятого похмельного утра ювелир, верный своим обещаниям, постоянно избегал зрительного контакта, предпочитая смотреть в сторону или под ноги. Но теперь в широко распахнутых темных глазах удивление сменялось восхищением, а Яо мучительно хотелось снова пережить это острое наслаждение — еще раз искупаться в любви этого восхитительного и невыносимо сложного человека. О, если бы Лань Сичень нашел в себе смелость любить его открыто — не перед всем миром, хотя бы перед самим собой. Как тогда, как той ночью. Никакой другой награды, никакого другого топлива Яо было не нужно. Конечно, он смирился бы с отказом, как смиряются с поражением. Но с каждым жестом, с каждым словом, с каждым ненавязчивым прикосновением или странным поступком Лань Сиченя принять возможную участь отвергнутого влюбленного становилось все тяжелее, а потенциальные расходы на терапию все существеннее. С каждой вспышкой надежды становилась глубже и темнее бездна, в которую Яо предстояло заглянуть, если его любимый ювелир решит пресечь их романтическую дружбу из страха, стыда, ответственности, вины перед семьей или по какой-нибудь еще непонятной Яо причине. Была еще одна проблема. Мэн Яо, наученный обо всем ГОВОРИТЬ — матерью, педагогами, партнерами, психотерапией и профессиональной средой, физически не мог долго МОЛЧАТЬ. — Скажите, что мне идет белый, — выдохнул он. Рука Лань Сиченя, почти коснувшаяся капель воды на его шее, дрогнула. Ювелир чуть отпрянул, заморгал, словно выходя из состояния транса, и поинтересовался, куда можно повесить куртку и где поставить рюкзак. В прошлый раз, разумеется, такие вопросы никого не заботили… «А как я раньше-то заводил отношения?» — изумился Яо. С другой стороны, он же заводил отношения не с Лань Сиченем, здесь случай особый. — А вон туда, — он указал на вешалку. — Вы располагайтесь, я сейчас. Яо прикинул, что одеваться в присутствии постороннего — пока постороннего — человека будет неудобно. Впрочем, если выскочить из халата в его присутствии, пожалуй, и идти-то никуда не придется. Такими глазами рассматривают дамские декольте внушительной… глубины, а не подключичные ямки и кости грудины под тонкой кожей в распахнутом вороте халата. Впрочем, из них двоих декольте интересовали только Яо. То есть уже, похоже, не интересовали… Он запутался в мыслях и рукавах джемпера. Переодеваться в ванной было крайне неприятно, ткань липла к коже, и вывалился он обратно в комнату встрепанный и все такой же нервный. Лань Сичень сидел на краю кровати, прямо и неподвижно, как статуя. Выбор у него здесь был небольшой — кровать и пол. Яо засуетился: — Ой, я вам сейчас чистое постельное белье застелю, так будет… — но тут ювелир буквально поймал его за запястье. — Не надо, — сказал он с такой интонацией, что Яо окончательно перестал понимать, что происходит. Но больше он ничего не сказал. Яо деловито задал ему несколько вопросов, убедился, что гостю ничего не требуется, и засобирался уходить. Однако уже в дверях вспомнил: — Я хочу послушать, как играет Ванцзи. Когда у него концерт? — Завтра вечером. Я не думаю, что он будет против вашего присутствия. Один незнакомый человек — это нестрашно. И вы же придете со мной. «Вы придете со мной». Хоть какая-то уверенность.

***

Лань Сичень подозревал, что ничего не выйдет. В аскетичной, почти пустой квартире Яо не за что было зацепиться взгляду. И все же дом, где жил — пожалуй, лишь проводил ночи, кроме этой — его любимый человек, нес на себе след его личности. Одежда на рейле, развешанная готовыми комплектами, скомбинированными с параноидальной тщательностью, прикрепленный рядом пластиковый кофр с украшениями — запонки, несколько разномастных эксцентричных брошей, моносерьги, простые кольца вроде Tiffany&Сo. Среди них обнаружились неожиданно феминные серьги Monet — может быть, бывшей девушки? И одинокая серьга Виллегас с динозавром, хотя они должны быть парными — эту он видел на Яо в день первой встречи, тогда, в Шанхае. Когда Мэн Яо его не увидел. Когда Мэн Яо его не запомнил. …у кого-то есть вторая? Лань Сичень чувствовал себя настолько измотанным, что был готов зарыдать от мысли, что у кого-то МОЖЕТ БЫТЬ вторая серьга из этого комплекта. «Серьгу можно и потерять», — успокоил он себя, задвинув куда-то на задворки сознания мысль, что ухо у Яо проколото только одно. Протертые до блеска очки без диоптрий. Несколько пар модных кроссовок. Пожалуй, и в том, как они были расставлены, обнаруживалась система. Порядок. Спокойствие. До совершенства отлаженная жизнь. Лань Сичень старался отгонять от себя все тревожные мысли — о брате, о дяде, о жене, с которой до сих пор был связан узами брака, о китайских спецслужбах, всегда маячивших за спиной, о вещах, которые он знал и никому не мог сказать, но и перестать знать не мог ни на секунду. Но он мог справляться с тревогой только одним способом — перенаправлять ее в другое русло. Он перенаправил — резко ощутил себя в этом идеальном порядке неряшливым, нелепым, недостойным любви человека, вокруг которого крутятся люди ЕГО КРУГА. Модели всех полов, звезды дизайна, успешные бизнесмены… и бизнеследи… Лань Сичень испытал нечто, похожее на болезненный, угнетающий… комфорт. Да. Да. Так и должно быть. Таков правильный баланс их отношений. Без сигарет его отвлекало только постоянное чувство голода, прежде — и голод, и сигареты. Он знал, что ничего хорошего в этом нет. Знал — нет и ничего хорошего в том, как тщательно он пытался избегать близкого контакта с Яо и как падали стены его крепости, как сдавал он бастион за бастионом, чтобы в конечном итоге сдаться полностью, безоговорочно. Он любил Яо. Четыре года был в него влюблен как в образ, как в идею, созданную собственным воображением, но теперь, обнаружив, что реальность превосходит фантазии в разы, пребывал в полной уверенности, что любит этого человека. Если бы тот отверг его однозначно, оттолкнул, отказался от сотрудничества, было бы неизмеримо больно. Но легко. А сейчас было мучительно сладко и удушающее страшно. И постоянно стыдно за себя, неспособного идти по жизни с той головокружительной легкостью, с какой делал это Яо. Их сближали только две вещи — страстная любовь к украшениям и происхождение, почти ничего не значащее для Яо с его безупречной вестернизацией. Достаточно ли этого? Лань Сичень знал, что плохо разбирается в западном дизайне, Мэн Яо же был настоящим профессионалом с горящими глазами. Хватит ли одного лишь таланта, чтобы сохранить их связь? Хватит ли прочности этой связи, чтобы выдержать расстояние, культурный барьер, семейные сложности Лань Сиченя, в конце концов, правду о нем? Он достал из рюкзака скетчбук и ручку, но вскоре обнаружил, что нарисовал пятнадцать портретов Мэн Яо — в профиль, в три четверти, в анфас, одной линией, парой штрихов, детально, его оленьи глаза, ямочки на щеках, его аккуратные тонкие губы, его лебединую шею, поворот головы, как у балетных танцовщиков — выверенный, драматичный. Лань Сичень медленно закрыл скетчбук и отложил в сторону. Он хотел бы сказать, что его не интересует ничего, кроме личности. И утонченных черт этого лица. И манеры чуть запрокидывать голову. И пальцы, пальцы с расцветающими на них пластиковыми пионами… Нет… ничего, кроме возможности говорить с ним, обнимать его… Четыре года он и правда думал только о встрече, только о беседах, прогулках. Придумывал темы, записывал шутки, проговаривал диалог за них обоих. Ничего из задуманного Лань Сичень так и не сказал. Ему казалось грязным, недостойным фантазировать о чем-то другом. Весь секс в его жизни был грязным и недостойным. Но после той ночи, события которой он себе выдумал от начала до конца, ни голод, ни тревога, ни хроническое нарушение сна не избавляли его от навязчивого желания целовать фарфоровую кожу Яо… во всех местах, где ему это позволят делать. Тонкое, хрупкое, но упругое тело под канареечного цвета свитером, под клетчатым пальто… ощущалось вполне… ощутимо. А если не только целовать?.. Это было чудовищно — находиться там, где все было ЕГО. Не иметь возможности отвлечься от ЕГО присутствия во всем. От ЕГО физического отсутствия. Лань Сичень, не раздеваясь, прилег на кровать и вскочил так резко, что у него потемнело в глазах. Его постель. Подушка, простыни, одеяло, запах его тела, тепло его тела. А где-то здесь еще кофр… или ящик… или что там еще… с тем, что очень плотно прилегает к самым укромным частям тела. «Зачем я вообще на это согласился?» — подумал Лань Сичень. И вторая мысль пронзила его разум: «Зачем я позволил ему уйти?» В домашней пыли девятнадцать процентов частиц эпидермиса человека. Здесь есть домашняя пыль? Здесь всюду — он. «Я что, всерьез думаю о том, что пыль состоит из частиц ЕГО кожи?» «Его кожи… и моей» Лань Сичень медленно разделся. Он тоже принял душ перед поездкой к Мэн Яо и не столько из желания вымыться, сколько из робкой, неосязаемой надежды на то, что его агент ВНЕЗАПНО перестанет быть таким бережным, таким обходительным, таким заботливым и таким учтивым. Лучше бы он — Мэн Яо — оказался самым смелым из них, встал у него на пути, запретил уходить еще тогда, заставил снова раздеться, взял бы все, что счел нужным… если вообще ему, с его опытом, что-то может понадобиться от такого ничтожества. Но он ушел, потому что они так договорились. А Сичень не мог сказать — будучи трезвым, будучи в своем уме — не мог сказать, что… Не мог сказать это даже самому себе. Он залез под одеяло, подтянул колени к груди, уткнулся лицом в подушку. Пролежав так часа полтора, он не выдержал. Чего хочет Яо — его инициативы? Его неловкости, стыда, своего разочарования? Будет ему инициатива.

***

В офисе царил ледяной ад — Яо помнил, что так называлась книга Луи Буссенара о временах «золотой лихорадки». Теперь пришло время полимерной лихорадки, которая начнется после появления «Облачных глубин» на первой крупной выставке Temple Gallery. Мэн Яо напрогнозировал миллион историй успеха для них двоих и даже упоминание в учебниках истории. Уснуть он не мог. В сознание упорно вплывала мысль о том, что Лань Сичень будет спать на тех же простынях, что и он. А после и сам Мэн Яо пару ночей проваляется на них, воображая, что белый сатин хранит запах тела его любимого человека. На молекулярном уровне это то же самое, что спать вместе… Но такие фантазии не способствовали здоровому сну. Чтобы отвлечься, Яо попытался визуализировать пространство выставки в Шанхае. Ему не давало покоя пропавшее воспоминание. И это был первый случай, когда его память упорно давала сбой, словно в мозгу поселился какой-то диверсант-подрывник, превративший фрагмент воспоминаний в мелкую пыль. Неприятно! Время было не самое позднее, поэтому Яо сдался и позвонил матери. В конце концов, матери нужны, чтобы чертовы феи могли продолжать отдыхать на Бали. — Мама, помнишь шанхайскую выставку года четыре назад? Я не могу вспомнить работы Лань Сиченя, которые там точно были. И его не могу вспомнить. — А почему ты мне звонишь с таким вопросом? — недовольно проворчала мать, которую он оторвал от Очень Важного Дела; возможно, от свидания, должна же быть хоть у кого-то из них нормальная личная жизнь. — Они были под другой фамилией. Когда я брала у него контакты, он сказал, что не хотел ассоциации с родителями. — Да там пять фамилий на весь Китай! — Шесть, и одна из них наша. Прояви уважение к исторической родине. — Погоди, ты у него брала контакты, а я не помню ничего? — Ты весь день страдал, что у тебя какой-то модный кроссовок на гипс не налезает. Яо испытал острый приступ негодования. Какой-то модный кроссовок! Какой-то! Перед ним стоял выбор между многими важными и полезными вещами — и этими кроссовками! Да он бы и сейчас страдал, лишался и питался исключительно на встречах с людьми из Grindr, чтобы накопить на вожделенную пару обуви. Нельзя сказать, что в это время Яо голодал — просто три свидания в день ежедневно с разными мужчинами его сильно утомляли, он постоянно боялся перепутать имена, детали биографий и места встречи. А уж когда оказалось, что двое его поклонников — пара, планирующая усыновить ребенка из Камбоджи, вышло как-то совсем неудобно. Разбил хорошую семью, можно сказать, ячейку общества… «Вот это я отжигал тогда». — Так это были Balenciaga! У меня весь образ под них был подобран! Мам, не смешно. Я помню всю одежду, в которой я когда-то куда-то ездил или ходил. Где был его стенд? — Слева от лестницы, пятый. — Там был этот чувак, который теперь типсы для рэперш делает. — Ну справа, какая разница. Мэн Яо улыбнулся. Мать путала право и лево, но делала это так, что окружающие немедленно соглашались — это они путают право и лево, верх и низ, северное полушарие с южным и все на свете. Он ещё раз просмотрел фотографии, не прекращая болтать с матерью. — А почему я не помню его? — Ты с ним не общался. Но я его тоже не сразу узнала. Он производил впечатление человека в серьезной депрессии. Хотя… я подумала, что если он способен на такое даже в депрессии — значит, он хорош. Правда, времени много прошло. И результат не тот, которого я ожидала. Но мало ли, чего я не ожидала, — со значением произнесла она и повесила трубку. Яо снова пролистал фотографии и наконец-то сопоставил их с тем положением стендов, которое помнил. Вот же они — небольшая коллекция украшений из стерлингового серебра, довольно сдержанная, почти классическая, скорее в духе Паломы Пикассо, если не считать барочных жемчужин и неожиданных фрагментов винтажной бижутерии, разобранных и перетасованных с более современными частями. Выделялась — выбивалась из общего ряда простотой и наивностью — подвеска в виде сердечка. Взгляд Яо тогда и зацепился за нее, сиротливо лежащую среди безусловных «красавиц», и он подумал — это все выглядит как осколки воспоминаний, беречь которые нет ни радости, ни смысла. Его потревожила стилевая несогласованность коллекции, но он не придал ей значения. Значит, депрессия… Неудивительно. Мэн Ши, наверное, увидела что-то другое — стиль, смелость, игру на контрасте, нежелание следовать правилам. Она-то была из поколения людей, для которых депрессий не существовало — они либо пахали, как проклятые, либо вешались, другого не дано. Обретя целостность воспоминаний, Яо привычно прошерстил свою почту и социальные сети, ответил на все вопросы, не терпящие отлагательств, подумал про недопечатанные бейджи, запоздало отправил файл в полиграфию. Поставил лайки десяти бывшим, с которыми поддерживал теплые дружеские отношения. Компульсивно потянулся к иконке Grindr, но понял, что добирать от посторонних людей крупицы внимания, не доставшегося от Лань Сиченя — низко. Яо только-только удобно расположился на диване в кабинете матери, закутался поплотнее в плед, едва начал согреваться, как раздался осторожный стук в двверь. Опять у Майлберри Ливса нет интернета дома, а марксистский кружок уже в воскресенье? Однако в дверях стоял Лань Сичень, смущенный и взволнованный. — Простите, но, кажется, без вас мне уснуть ещё сложнее.