Пластиковые пионы

Через четыре часа после свадьбы, которую и свадьбой-то назвать было нельзя, офицер Лань умчалась в Благовещенск на две недели из-за какого-то инцидента на границе. Сопротивлялись этому многие, даже свежеиспеченный муж, но больше всех — Чендлер, собиравшийся хорошенько гульнуть в России с какими-то давними приятелями из ФСБ. Возможно, именно поэтому Паучиха предпочла оставить его дома и отправить дочь. Лань Сичень же ощущал, что промедление смерти подобно. Перед отъездом жена прилюдно поцеловала его — так, будто имела на это полное право. Он смутился, но держался достойно. Тогда он думал, что все сложится, но за время ее отсутствия весь извелся. Работа не приносила ни радости, ни забвения. Работу он и без того ненавидел с каждой секундой все больше. В конце концов попросил несколько дней отпуска — с клятвенным обещанием, что в случае необходимости выйдет в любой момент. Дома Лань Сичень ничем не занимался, хотя подумал, что хорошо бы привести в порядок квартиру к возвращению жены, но сомневался, что она вообще будет здесь жить. Дядя заводил разговор, что молодоженам хорошо бы переехать в квартиру попросторнее, Лань Сичень откладывал в сторону телефон, позволяя генералу вести монолог в пустоту, и рассматривал пыль на люстре. Примерно так он проводил все время без нее. Пару раз даже допустил мысль, что стоит почитать о том, как… О том, как… Сичень не мог даже допустить по отношению к жене таких формулировок. Он знал ее с самого детства, он считал ее скорее младшей сестрой, хоть она была старше на год. Его не тянуло к женщинам ни секунды в жизни, но мысль о сексе с Янли вообще отдавала инцестом. Только теперь он понял, что все их объятия, бумажные письма с поэтическими цитатами и засохшими лепестками, подарки по поводу и без — все это было в глазах Янли отношениями влюбленных, а не родственников. Сичень знал, что она любит его. Но не знал, что означает эта любовь для нее. Если бы у него были друзья… Но друг у него оставался всего один — Чендлер Флэш, к которому Лань Сичень уже ничего не чувствовал, потому что, честно говоря, не чувствовал в принципе ничего. А спрашивать у Чендлера, как поубедительнее заняться сексом с его же сестрой… Тут без второго сотрясения мозга не обойдется. Самое дерьмовое, что и секса-то в его жизни прежде практически не было — один эпизод он не помнил вообще, во второй раз ему вежливо отсосали в мужском туалете клуба, а в третий отымели без прелюдий, наспех — тогда-то он и кинулся сдавать анализы, умирая от стыда и отвращения. К себе, конечно. Чендлер вообще не понял глубины трагедии — он-то к сексу относился легко, по принципу «мне предлагают — я не смею отказаться», не влюблялся, не привязывался, не заводил постоянных отношений и, по собственным словам, хотел только тех, кто хотел его. У него тоже был гомосексуальный опыт, но он не считал его значимым, а себя геем. У Лань Сиченя все оказалось наоборот. Практически все время своего отпуска он курил, не спал, питался исключительно кофе, попеременно смотрел в потолок и рисовал — почти всегда какие-то абстрактные наброски, линии и пятна, иногда случайно складывавшиеся в очертания домов и фигуры животных, иногда совершенно бессмысленные. Рисовать он любил, в семье это поощряли, но когда Лань Сичень заикнулся о карьере дизайнера, слушать его никто не стал. А сопротивляться семье он просто не мог — хватит с них и разочарования его младшим братом. Точно так же семье не могла сопротивляться и Янли — вечно виноватая в том, как сложилась жизнь Вэй Усяня. Тем временем, Янли написала, что возвращается через три дня, и Лань Сичень сутки пытался убедить себя прибраться в квартире. Не убедил. Так что почти неузнаваемая благоухающая женщина с салонной укладкой и непривычно ярким макияжем на сутки раньше — сюрприз! — ворвалась в квартиру, больше напоминающую ночлежку бродяг. Лань Сичень опешил, увидев ее. Она даже на свадьбу не красилась и одета была просто. Теперь же ее подтянутую, почти мальчишескую фигуру облегало черное платье с высоким разрезом, очень открытое. В разрезе мелькала подвязка чулка. Капрон в горошек немного примирял Лань Сиченя с вульгарностью ее нового образа — просто потому, что это была хотя бы не сеточка. И на ней были украшения — пуссеты с жемчугом, тяжелый браслет на запястье, тоненькая цепочка с подвеской-сердечком. Эту подвеску он и подарил ей когда-то давно. Она тоже опешила — от его холодности, от неуюта и хаоса в квартире. От его вида — небритости, несвежей футболки, растянутых коленок на штанах. Они никогда не видели друг друга такими. Он хотел спросить ее, из какого борделя она сбежала. Она, пожалуй, спросила бы его, когда он последний раз мыл голову. Оба они промолчали. Но все же в его глазах она все еще была милой младшей сестренкой, а он — человеком, которым она несказанно восхищалась. Даже таким, даже сейчас. Она огляделась еще раз, на ее глазах выступили слезы. — Милый, ну что же так… Прости, что так вышло, — Янли раскрыла ему навстречу свои объятия. — Иди сюда. Он покорно позволил себя обнять, потом опомнился, прижал ее к груди. Она чуть отстранилась, поднялась на цыпочки, положила руки ему на плечи и поцеловала в губы, как тогда, перед командировкой. Лань Сичень не знал, куда деть руки собственные, поэтому положил ей на талию. Она все целовала и целовала его, и, наверное, это должно было быть приятно. Он отступил на несколько шагов назад, неосознанно увлекая ее за собой, и так они оказались около разобранной постели — которую, в общем-то, он и не застилал. Туда она легонько толкнула его, он без возражений сел, как во сне или в бреду, она опустилась к нему на колени, продолжая целовать — губы, шея, ямка между ключиц. У него мелькнула мысль, что, может быть, что-то и выйдет, живут же как-то люди без… Она стащила с него футболку, ее руки скользили по его груди и животу, но ощущалось это скорее странно или щекотно. — Ты похудел, — сказала она с сочувствием. — Так скучал по мне? У него нашлось бы несколько иное объяснение, но ответить ему не дали. Но еще несколько минут ее приставаний и его полной растерянности явно не обещали, что «что-то выйдет». — Что во мне не так? — спросила его Янли совершенно не тем тоном, которым говорила обычно. Не тем тоном, которым отчитывалась перед начальством и раздавала приказы, не тем, которым подкалывала Чендлера. Это был не допрос с пристрастием, не истерический окрик, не последняя отчаянная попытка достучаться до человека, который её отверг — подобного от Янли он не ждал, но и не удивился бы. Это был спокойный, точный и сухой вопрос. И он чувствовал себя обязанным ей ответить. Но стояла она перед ним, как дознаватель. Лань Сичень считал себя трусом. Доказательств его трусости и слабоволия находилось великое множество. Вот и теперь он сидел, кусая губы, и не мог сказать правду, потому что правда, как скальпель хирурга, вскрывала гнойник многолетней чудовищной лжи. — Ты гей? — спросила она все так же бесстрастно и избавила его от необходимости произносить что-то вслух. Так что он просто кивнул. — Ясно. Отвернувшись, она взяла со спинки стула его толстовку, надела поверх платья, скинула туфли и ушла на кухню. Он слышал, как по пути она срывает украшения и просто бросает на пол. Потом раздался треск ткани — чулок? И только разрушив свой женственный образ, так никому и не пригодившийся сегодня, она не заплакала, нет — рассмеялась. После взрыва истерического смеха раздались еле слышные всхлипы. Гнев, наконец, нашёл выход в слезах, но Лань Сичень ещё не был уверен, что его не пристрелят из табельного оружия на месте. И все же бездействовать, пока подруга детства, сестра когда-то любимого им человека, ЕГО ЖЕНА рыдает в одиночестве, Лань Сичень не мог. Он встал с постели, по пути наступил на маленькую жемчужную серьгу, поморщился от боли; вышел вслед за Янли и увидел её сидящей на полу кухни. Действительно, чулок — то, что от него осталось, валялось под столом. Янли подняла голову. Его толстовка была ей велика — ему, в общем-то, теперь тоже. Вытирая слезы, Янли с непривычки размазала косметику, и оттого выглядела маленькой девочкой, которую отругали за кражу маминой помады. Глядя на Янли, сейчас такую беспомощную и убитую горем, Лань Сичень подумал — а ведь это сделал я. Командир «Красных пауков», организатор политических убийств, «чёрная вдова» на заре карьеры, принцесса китайской разведки, дочь двух легенд ГРУ и сестра третьей, Цзян Янли, Лань Янли плакала на кухне его убогой квартиры в Шанхае, потому что он ни при каких обстоятельствах не мог бы полюбить её так, как она хочет и, несомненно, заслуживает. Он ужаснулся той власти, которая в эту секунду принадлежала ему, ничтожеству в глазах семьи… да и в собственных, пожалуй. Нужно было что-то предпринять. Нужно было все исправить. Но как? Он осторожно опустился на про рядом с ней. — Янли, может быть… я не уверен, но… мы могли бы попробовать? — Ты совсем идиот, что ли? — вспылила она. — Попробовать? Чтобы ты представлял себе какого-нибудь мужика, пока пытаешься мне присунуть? Чтобы я чувствовала себя ещё более униженной? Ты ничего лучше придумать не мог? — Можно не при… можно не совсем так. Если хочешь. — Я хочу, чтобы ты мне не врал всю мою жизнь! Они помолчали. — Я люблю тебя, — сказала Янли. «Это не новость», — подумал он. — Янли, послушай… — Я любила тебя всю жизнь. С первого взгляда. — Мы познакомились в три года. — С трех лет, значит! — в голосе Янли теперь звенел металл, чуть тише и нежнее, чем у Паучихи. — Лань-гэгэ, всегда! Я не помню дня, когда бы я не жила с этим… с ощущением, мать твою, что я люблю тебя. Знаешь, почему я не хочу ничего «пробовать»? Потому что я «пробовала». Потому что я закрывала глаза и больше всего боялась, что назову его твоим именем. А он был другим, у него было другое тело, плотное, мускулистое, чёртов оперный бас, и щетина, и… и он старался, понимаешь? Но вся беда была в том, что он мешал мне думать, что это ты. Я даже рада была, когда наконец… когда его… когда все кончилось. Это всегда был ты, только ты! Я думала, как похвастаюсь перед тобой успехами в учёбе, я думала, как наше подразделение хорошо тебя защищает, не просто страну, а тебя в этой стране, я беспокоилась, понравится ли тебе, что у меня длинные волосы или что я их осветлила… — Мне нравится твоя причёска. Для этого необязательно быть гетеросексуалом. «Хорошо бы я еще не был идиотом… совсем». — Почему ты мне раньше не открылся? — продолжала Лань Янли. — Почему позволял мне все это… письма, объятия, поцелуи? Я же думала… я думала, это взаимно, хоть немножко, да взаимно, иначе зачем ты меня терпишь? Я думала, если меня убьют на задании, как папу, тебе будет больно, ты будешь… ты… — Господи, Янли, если тебя убьют на задании, я с ума сойду. — Наверное, этого мало. Почему ты на мне женился? Для прикрытия? — И не только для своего. Двое геев в благородном семействе генерала Лань… в глазах армии… немного перебор. — Почему на мне? — Мне как-то больше никто и не предлагал. А ты написала и… и… и это всех… — Всех устроило, — она уронила лицо в ладони. — Какие же вы мрази все. Почему решил не посвящать меня и в это? Думал, что как-нибудь обойдется или что меня все-таки пристрелят в командировке? — Потому что боялся, что ты расскажешь дяде. — Дядю нервировать жалко, а со мной вот так — нормально, ничего страшного, Янли у нас женщина сильная, Янли переживёт. — Я… ладно, Янли, я точно трусливая мразь, которая использует людей, чтобы прикрывать свои грехи, — он почувствовал, что буря миновала, и осторожно обнял ее. Почти так же, как обнимал прежде. Как в тот день, когда, сбитый с толку, смущенный, напуганный, сказал ей, что согласен. Накануне дядя как бы невзначай упомянул, что хорошо бы старшему племяннику уже задуматься о семье, о браке, неужели нет ни одной девушки на примете? «Ты скажи, наши ребята ее проверят». «Не нужно проверять, — сказал ему тогда Лань Сичень. — Мы с Янли… думали об этом». И впервые в жизни почувствовал, что его решением довольны. Ему так хотелось хотя бы иногда принимать верные решения. Ему так хотелось, чтобы его наконец-то похвалили. — В том-то и дело, что ты самый красивый, талантливый и… и… — И больной ублюдок. — Да. Такой он её видел в предпоследний раз. С отросшими волосами, обесцвеченными до середины длины, в просторной белой толстовке поверх вечернего платья, с потекшей тушью, босиком, в одном чулке. Она была маленького роста, её было уютно обнимать, раньше во время прогулок он не стеснялся подхватить её на руки, посадить на перила моста, если она просила, и следить, чтобы не упала в воду — ненавязчиво, через плечо, затягиваясь дешёвой сигаретой. И еще он помнил, как в детстве они прятались под столом в резиденции Лань, чтобы подслушивать чужие разговоры. Поэтому Янли на три дня раньше узнала о смерти своего отца, чем ей сказали взрослые, и ужасно переживала, как воспримет это брат. Лань Сичень что-то говорил ей тогда, утешал, как мог, читал ей вслух, разыграл дурацкую сценку, и только тогда она немного ожила, на миг забыв о страшной тайне, высасывающей все силы. Никто не берег Янли, это правда, никто не заботился о её спокойствии и благополучии, зато ей надлежало следить за братьями, огребать по полной за проделки Усяня (особенно когда проделки переросли в «протестное искусство»), подавать всем пример в академии, выполнять приказы без права на ошибку. Янли в конечном итоге пришлось привыкнуть к смерти, сжиться с ней, стать её частью, стать её проводником. Поэтому он и не рискнул отвергнуть её романтические порывы раньше. Просто потому, что не мог так поступить с Янли. Только не он. Только не с ней. И в итоге… поступил ещё хуже. Использовал её так же, как все. Она ушла. Через полчаса он перезвонил ей. — У меня твои украшения. — Нахрена они мне?.. Ему нужно было успокоиться. Просто успокоиться. Ему с детства нравилось что-то делать своими руками, отвлекало от постоянных дядиных придирок, от скандалов между матерью и отцом… потом от воспоминаний. От звуков фортепиано и терменвокса под пальцами Ванзи — а он мог играть часами, иногда сутками, доводя всех домашних до такого же умопомешательства, в котором после смерти матери находился сам. Лань Сичень умел паять, умел обтачивать детали, умел обращаться с надфилем и ножницами по металлу. В каком-то смысле это тоже было связано с Янли. Она почти никогда не снимала подвеску, которую он сделал для нее, если только того не требовала работа. Теперь эта подвеска валялась на полу вместе с другими украшениями — печальные останки их прежней дружбы, обломки несостоявшегося брака. Лань Сичень совершенно сомнамбулически разобрал брошенный Янли браслет и разложил детали на столе. Через две недели Лань Сичень уволился из «Гусу», тогда же они прощались, словно бы навсегда, но на развод ни он, ни она почему-то так и не подали.